I. ВЫСШАЯ ТОЧКА МОГУЩЕСТВА ПАПСКОЙ ВЛАСТИ И НАЧАЛО ЕЯ ПАДЕНИЯ

(Из соч. Вызинскаго «Папство и Священная римская империя в XIV и XV вв»)

Все XIII столетие ознаменовано рядом постоянных побед папства над светскою властью. Еще раз Рим делается владыкою мира, и это новое господство его затмевает своим блеском воспоминание о древнем. Громы Ватикана, папские легаты, папская милиция (монашеские ордена) достигают туда, куда никогда не доходили римские легионы. Никогда еще в истории не являлось такой всемогущей власти, такой грозной силы, таких всеобъемлющих притязаний.

По мановению папы, целые народы принимают крест и меч и идут сражаться против каждаго, кого он назовет врагом своего имени. В XIII столетии папа решает споры князей христианских, одним словом останавливает или возбуждает войны между ними, отнимает и раздает королевства, назначает и низлагает королей и императоров, разрешает их подданных от присяги, государства европейския делает ленами папскаго престола, королей—своими вассалами, буллами и интердиктами сокрушает всякое сопротивление. Иоанн Безземельный присягает папе в ленной верности, Филипп-Август смиряется перед его волей в деле своего брака; то же делает король Альфонс, король Леона, Санко I, король Португалии; Петр II Аррагонский объявляет себя данником папы; Карл Анжуйский принимает Неаполь на правах папскаго вассала. Громы Ватикана носятся над головами самых далеких королей, проникают в Венгрию, в отдаленной Норвегии поражают незаконнаго похитителя престола. Папа торжествует окончательно над вековым соперником своим, императором; низводит в могилу династию Гогенштауфенов, поражая своим гневом ея членов до четвертаго поколения; украшает себя всею добычею победы, сам становится на место императора и присвоивает себе его власть в Германии и Италии. Папа господствовал над общественным мнением, и в этом мнении коренилась глубоко идея единства церкви. С ужасом и отвращением взглянули другие народы на еретиков альбигойских,—это было для них непонятное, неестественное, ненавистное явление. В руках папы были страшныя средства. Он призвал другие народы к крестовому походу против альбигойцев—и со всех сторон двинулись массы по первому его призыву. Эта рать шла с такою готовностью, с таким фанатизмом, с такою жестокостью подавила ересь и одержала во имя Христа такую ужасную победу, что стало страшно самому папе. И эта временная опасность послужила папе только предостережением и способствовала к утверждению его власти на самых надежных основаниях. Как последствия альбигойской ереси явились инквизиция и нищенствующие ордена францисканцев и доминиканцев, настоящее папское войско, которое доставило ему гораздо большия победы, нежели все победы крестоносцев. В это время, когда на Западе подавлена была альбигойская ересь, другие крестоносцы приготовляли папе новое торжество на Востоке. Византийская империя, никогда не признававшая власти римскаго епископа, досталась в руки латинскому рыцарству и латинскому духовенству. Так везде торжествовало папство и сокрушало все враждебныя или независимыя силы.

Рядом с этими постоянными успехами развивалась и теория папской власти, совершенствовались ея доктрины, притязания достигали невероятных размеров. Из наместника Св. Петра (vicarius S. Petri), как называл себя еще Григорий VII, папа делается теперь наместником Христа или наместником Бога (vicarius Christi или vicariud Dei). Наместник Христа на земле сам занимает богоподобное положение. Небо и земля, живые и мертвые, земная и загробная жизнь—все от него зависит. Иннокентий III не сомневается сказать, что все, что он делает, делает через него сам Бог. Толкователи папской теории прибавляют: «папа имеет произвол Бога, его решение делает излишним всякия доказательства». Потом с дерзкою, переходящею всякия пределы диалектикою они предлагают вопрос: можно ли аппелировать на папу к Богу? И отвечают отрицательно,—ибо у Бога и папы общий суд, нельзя же апеллировать на папу к нему же самому. В ответе своем королю Франции, Филиппу-Августу, Иннокентий III говорит, что он удивляется замыслу короля ограничить власть папы,—власть, которую, напротив, увеличить уже больше невозможно. Очевидно, такия мнения можно было высказать только тогда, когда папа не видел никого ни выше себя, ни рядом с собою, и ниже себя не чувствовал никакой опасности и сопротивления. И действительно, победа папы казалась полною, неоспоримою. И, несмотря на это, чрез несколько десятков лет по смерти последняго Гогенштауфена, мы видим, что простой агент французскаго короля дает пощечину папе; еще несколько лет позднее—и этот всемогущий папа попадает под власть французскато короля, живет в Авиньоне под его надзором и опекою, и делается его орудием.

Откуда такой неожиданный переход от Иннокентия III к Бонифацию VIII и Клименту V? Отчего такое падение после такой победы? Ответ не труден: очевидно, победа была мнимая, наружная, мгновенная. Император и папа были неразлучны в системе средневековой жизни. Падение одного из них влекло необходимо за собою падение другого. Каждый из них представлял одну сторону жизни. Полная победа одного из них, поглощение духовной сферы светскою, или светской духовною, повело бы к азиатскому квиетизму, неподвижности, закоснению. В Европе этого быть не могло—Европа не допускает неподвижности; в ней может быть только соперничество, борьба, равновесие сил, жизнь и движение. Повидимому, папа одолел, но сам он не без тяжелых ран вышел из этой страшной борьбы; победа досталась ему дорогою ценою: она подорвала основы его собственнаго существования. В борьбе своей с императором папа потерял тот высокий нравственный авторитет, то безусловное господство над общественным мнением, ту святость своего характера, которая служила главным основанием его власти. Можно сказать, что и победитель, и побежденный сошли равными с поля сражения. Не стало соперника у папы, но он сам сошел с той идеальной высоты; на которой держался при начале спора, он сам упал низко в общественном мнении. И не могло быть иначе. Те средства, к которым прибегал папе в борьбе с последними Гогенштауфенами, страшно вредили ему в глазах современников. Современники была поражены при виде той неумолимой мести, с какою мнимый наместник Христа на земле преследовал без нужды потомство Фридраха II-го. Никакая великая идея уже не оправдывала этой вражды: борьба приняла характер личной ненависти. Ореол святости, который окружал до сих пор главу церкви, теперь исчез. Папа явился человеком, и то человеком неумеренным в порыве своих страстей, не разбиравших средств для их удовлетворения, давшим простор всем дурным наклонностям человеческой природы. Для достижения своих личных, человеческих целей глава западной церкви прибегает к мирским, низким средствам, недостойным орудиям, или, что еще хуже, для удовлетворения своих личных страстей пользуется средствами духовной своей власти, средствами, которыя некогда служили Григорию VII и Иннокентию III для осуществления высоких нравственных идей. Папа расточает теперь проклятия, цензуры, интердикты из мелких, ничтожных видов; против каждаго врага своего проповедует крестовый поход; дает в руки крест и меч народным массам для защиты своих мирских интересов; щедро дарит индульгенциями и обещает награды в будущей жизни за кровь своих противников; именем веры, основанием которой служит любовь к ближним, освящает вражду, ненависть, месть и жестокость. Огромные денежные сборы со всего христианства служат ему для победы над личными врагами.

К чему же вели все усилия пап?—к достижению светской власти. Папа, недовольный духовным владычеством, господством над душами и совестью христианства, стремился к мирскому владычеству, хотел заменить императора в Германии и Италии; подчинить себе всех других королей европейских; ему хотелось земной, осязательной власти с большими материальными средствами, богатым доходом и множеством личных выгод. Господствуя над умами, он хотел иметь в своих руках и тела, и физическую силу, и сокровища христианскаго мира. Но, стремясь к такой цели, папа приходил во внутреннее противоречие с самим собою. Мирской меч в руках перваго священника в западном христианстве был странным, неестественным явлением. Светския притязания папы глубоко противоречили его назначению, самой природе его власти. Гоняясь за мирскими целями, папа безсознательно работал над собственным своим унижением. Всякая примесь мирского элемента глубоко искажала духовное значение папы, вредила ему в глазах современников, унижала его в общественном мнении. Стремление к светскому владычеству все более и более увлекало папу в сферу земных, мирских забот, материальных интересов, ничтожных интриг и мелких смут. В этих заботах исчезло прежнее нравственное величие папы. Современники могли теперь видеть во главе христианства личное честолюбие, любостяжание, жадность, эгоизм, коварство; в руках его—мирския, низкия средства. Приношениями всех народов содержалось великолепие папскаго двора и его войско; духовная власть служила к подчинению королей и народов. Везде мирския цели стали на первом плане: казалось, папа забыл о своей высокой духовной роли и добровольно от нея отказывался. И он должен быль забыть, ибо не стало более того, кто постоянно напоминал папе о его настоящем назначении—не стало императора. Пока папа чувствовал противодействие могучаго соперника, который мог располагать против него значительными материальными средствами, до тех пор он удерживал себя на той идеальной высоте, на которой мы видим Григория VII и Иннокентия III. Против материальных сил императора он должен был употреблять нравственныя средства, высокими идеями оправдывать свои притязания; он старался затмить императора своим нравственным превосходством, унизить его своим духовным величием, личным своим характером и поведением возбудить расположение народных масс, окружить себя видом святости и таким образом господствовать над общественным мнением. Император, можно сказать, был постоянным стимулом для папы. Но когда не стало более этого стимула, великая роль папы кончилась. Он перестает заботиться об общественном мнении, а заботится только о себе, о своих личных выгодах. Перед ним нет боле высоких идей.

Не разбирая средств, жертвуя духовными интересами для светских, папа, повидимому, достиг цели; власть его, действительно, была огромная и в светском, и в духовном отношении. Но власть эта не имела никаких твердых надежных основ: она не коренилась уже в общем убеждении, не имела за собою, как прежде, голоса народов, не внушала уже прежняго благоговения. В нравственном отношении она ничем не отличалась от других земных властей, характером своим никак не стояла выше их, ничем не могла оправдать своих притязаний на всемирное господство. Народы начинали сознавать, что наместник Христа на земле во зло употребляет свое положение, именем веры прикрывает мирския, человеческия, эгоистическия цели. С негодованием видели народы, как их кровью окупалось светское владычество папы, как их приношениями и жертвами поддерживался блеск папскаго престола. Тяжелое сомнение легло на всеобщее сознание, сомнение в законности такой власти, которая требовала так много и взамен ничего не давала. Глухая оппозиция приготовлялась. Уже интердикты, проклятия, церковныя цензуры—обыкновенныя орудия папской власти—начинали терять свою силу, притуплялись от частаго употребления. Папская власть держалась внешним гнетом, тяжестью своих побед, умственным несовершеннолетием народов, силою предания и факта, но не законностью своего существования, не силою общаго признания. Фактически власть папы была огромная, она казалась несокрушимою, вечною, но достаточно было одной неудачи, одного ложнаго шага со стороны папы, чтоб он упал так низко, что потом уже никакими усилиями не мог подняться из этого падения и занять прежнее место.

И тем поразительнее, внезапнее, трагичнее было это падение, что папы на вершине своей всеобъемлющей власти не сознавали опасности своего положения. Падение последовало тогда, когда папы все еще стремились дальше и дальше, и все более и более обширный горизонт обнимали своим взором.

Прежде, в борьбе с императором, папа подавал руку народностям, поддерживал против него всякое стремление к независимости, помогал каждому притязанию на самостоятельное существование. Теперь, когда удалось ему победить императора, папа захотел остановить вдруг все это движение, прекратить все развитие, задержать время в его течении. Теперь он хотел наложить на все народы однообразныя оковы, замкнуть все в неподвижныя формы теократической монархии. Теперь-то папская власть явилась во всей крайности своего исключительнаго, антинациональнаго характера, враждебнаго всякому самостоятельному развитию, отрицавшаго всякое независимое существование. Своим постоянным вмешательством в светския дела государств папа посягал на их светскую независимость, в церковном отношении он не допускал ни тени самостоятельности народных церквей. Но напрасны были все усилия папы. Стремление его оказалось запоздалым, несовременным; он хотел силою удержать все народы в младенчестве и под покровом своей всеобъемлющей опеки, а между тем, народы уже не нуждались в такой опеке тем более, что опекун ничем не был выше своих питомцев. Народы сильно почувствовали свою личность и искали для нея полнаго проявления в действительности. Под эгидою монархической власти слагались мало-по-малу крепкие государственные организмы, народы достигали политической самостоятельности. Но движение не могло остановиться на половине пути: за самостоятельностью политическою должна была следовать независимость в церковном отношении. Этого требовала простая логика; без такого освобождения личность государства была не полная. До тех пор, пока короли, подавив все независимыя феодальныя силы, имели в своем государстве другое государство—сильное духовное сословие с огромными территориальными владениями, которое ускользало совершенно от их влияния, стояло в независимости от внешней, посторонней власти,—до тех пор короли не могли сказать, что они достигли цели. Мы видели, каким взором они начинали смотреть на богатыя церковныя имения. Папа, который налагал на духовенство разных стран огромныя подати и лишал, таким образом, королей богатаго источника доходов, назначал итальянских прелатов на самыя отдаленныя епископства, уничтожал выборы народных церквей и распоряжался по произволу всеми церковными бенефициями, и все важныя дела, без различия светскаго и духовнаго характера, требовал на разсмотрение и решение в Рим,—папа находился в явном противоречии со всем направлением новой монархической власти. Столкновение было неизбежно. Все, что было прежде в союзе с папою против императора, теперь обратилось против самого папы. Не для того ведь короли и народы помогали папе победить императора, чтобы потом самим преклониться перед ним и отдать себя в его руки. Не стало императора, но был король французский, английский, испанский, Висконти в Милане, Венецианская республика,—словом, всякая светская власть, какова бы ни была ея форма. Все это возобновило теперь борьбу. Вместо одного императора явилось много императоров, и самыя условия борьбы теперь совершенно переменились. Общественное мнение было на стороне королей: каждый из них был силен сочувствием своего народа. Между тем, папа не обладал уже прежними могучими средствами к борьбе. Несмотря на постоянное мнимое приращение внешней силы, власть его была подкопана глубоко. Одно поражение, один сильный удар противника свергнул его с высоты.

Инициатива этого великаго дела принадлежит тому народу, которому суждено почти всегда стоять во главе всякаго новаго направления на Западе. Французский король Филипп Красивый, самый энергический представитель новаго государственнаго начала, безпощадный истребитель начал средневековых, занял теперь место императора, и то, что не удавалось сделать целым поколениям Франконцев и Гогенштауфенов, этого достиг он одним разом. И тем поразительнее был удар, нанесенный в это время папству, что на престоле римском был человек, который своими безграничными притязаниями далеко оставил за собою Григория VII и Иннокентия III. Никогда еще папа не поднимал так высоко тона: Бонифаций VIII одержим был каким-то упоением своего всемогущества. В праздник юбилея 1300 года(1), он явился в императорском облачении, перед ним несли два меча, в знак его духовнаго и светскаго господства над вселенною. В таком виде, сидя на троне, он принимает посольство германскаго императора (Альбрехта): «Я сам император», оканчивает речь свою гордый первосвященник. Какая-то необыкновенная вера в непоколебимость, вечность папской власти видна во всех его поступках и изречениях. Нигде он не предвидит опасности и, повидимому, не предполагает даже возможности сопротивления. Не обращая внимания на изменившиеся условия, он раздает королевства, низлагает королей, отлучает их от церкви, призывает на суд в Рим. Филиппу IV, сильнейшему монарху своего времени, он говорит в простых и кратких словах, без всяких оговорок, что король французский подвластен папе в делах светских, равно как и духовных. Никогда еще так ясно не было высказано такое мнение. Бонифаций говорит в знаменитой булле «Unam sanctam», что церковь есть одно тело с одною головой; что она имеет в своем распоряжении два меча: один духовный, другой светский; что первый находится в руках первосвященников, второй—в руках королей и воинов, которые употребляют его с позволения папы и по его предписаниям. Но надобно, чтобы меч был под мечем, чтобы власть светская подчинена была духовной. Он оканчивает объявлением, что покорность всякой земной твари римскому престолу есть необходимый для спасения член веры. В другой булле Бонифаций говорит, что каждый человек, какое бы ни было его звание и достоинство, призванный к апостольскому трибуналу в Рим, обязан явиться лично—ибо такова воля папы, который, по воле Божией, управляет вселенною.

Против таких безграничных притязаний король французский апеллирует к своему народу и находит отголосок во всех сословиях. Сильный сочувствием народным, он сожигает буллы папы, смеется над папскими угрозами и проклятиями, решается на неслыханное дело—выпускает против папы своих легистов. Римский первосвященник, который затмил своим высокомерием всех предшественников, обруганный нагло, обиженный телесно, оскорбленный в своем человеческом достоинстве, умирает в порывах безсильнаго гнева.

Столетием раньше такой неслыханный поступок, такое наглое насилие, нанесенное главе церкви, наместнику Христа на земле, непременно возбудило бы все народы: со всех сторон посыпались бы удары на голову безбожнаго короля; Францию ожидала бы участь альбигойцев. Теперь ничего этого не было. Современники остаются равнодушны и спокойны; они как бы не видят во всем этом деле ничего необыкновеннаго, ничего отступающаго от обычнаго порядка вещей. Возможность такого равнодушия показывает живо, как, при всем кажущемся внешнем могуществе, подорван был нравственный авторитет папы. Пощечина, данная Бонифацию, не была делом только личнаго насилия, наглою обидой, нанесенною лицом лицу: можно сказать, что великая поэтическая роль папы кончилась. Папа явился обыкновенным человеком, слабым, несовершенным существом; ореол святости и величия, которым окружена была его личность, исчез в глазах современников; представилось наглядно, как низко упал он с прежней высоты своего положения. С тех пор мы замечаем явный поворот в судьбах папской власти: она начинает нисходящее движение. Казалось, Бонифаций, плененный, жестоко оскорбленный, даже лишенный жизни вследствие насилия Филиппа,—короля, отлученнаго от церкви, короля, который до крайности простирал свое презрение к папскому авторитету,—имел полное право на месть своих преемников. Должно было ожидать, что следующие папы будут продолжать борьбу по примеру пап гогенштауфенской эпохи. Случилось другое: наследник Бонифация, Бенедикт XI, спешит примириться с Филиппом, отказывается от дел своего предшественника. Это обстоятельство имеет огромное значение: оно показывает, что прежняя солидарность всех пап прекращается, что на папском престоле перестает господствовать система, а являются простыя личности, которыя по временным обстоятельствам переменяют образ действия. Прежняя железная последовательность папской политики исчезает: наступает время уступок, сделок, личных соображений, случайных, минутных интересов. Бенедикт XI, уничтожая буллы своего предшественника, принимая Филиппа в недра церкви и не настаивая на требовании удовлетворения, действовал согласно с обстоятельствами; но он нанес, таким образом, решительный удар папскому авторитету. Папская власть признала себя побежденною. Следствия явились очень скоро. Филипп не замедлил воспользоваться своею победою; ему удалось захватить в свои руки папу. Второй наследник Бонифация VIII, Климент V, избранный в папское достоинство влиянием Филиппа, по требованию его, переносит резиденцию в Авиньон. Начинается 70-летний период унижения пап, так называемое вавилонское пленение церкви. Папа теряет внешнюю независимость и свободу, делается креатурою, вассалом французских королей, живет в Авиньоне под их надзором и опекою, нисходит на степень французскаго епархиальнаго епископа. Выбор пап зависит совершенно от французскаго короля; большинство кардиналов французы; почти все папы авиньонские из той же нации. Французский король употребляет папу, как орудие для своих видов, эксплоатирует папу и власть его над церквами других народов, разделяет с ним доходы церкви, диктует ему прибыльныя буллы, вооружает папу против своих политических противников.