VI. КОНСТАНЦСКИЙ СОБОР И ОСУЖДЕНИЕ ГУСА

(Из соч. Новикова «Гус и Лютер»)

Гус жил еще у своего покровителя в замке Краковце, когда пришел к нему вызов на собор констанцский, начало котораго относится к августу 1414 года. Собор этот созван был, по общему мнению католиков, для преобразования церкви «во главе и в членах» и для прекращения великаго раскола. Но самым памятным делом этого собора было сожжение Гуса, в чем все члены собора, разделявшиеся на партии по другим вопросам, высказали замечательно постыдное единодушие. Что от констанцскаго собора страждущая церковь Христова ожидала многих и важных преобразований, показывает и самая многочисленность членов этого собора, и огромное стечение народа: на собор этот съехалось 2300 человек чернаго и белаго духовенства, до 150 герцогов и графов, 2000 рыцарей и дворян и вообще 80,000 мирян. В то же время рыцари навезли с собою огромное количество музыкантов, шутов и балясников. Какой благочестивый образ жизни вело это общество, как бы в приготовлении к заседашям собора, видно из письма Гуса из Констанца к друзьям своим в Прагу. «Я слышал от швейцарцев, что их город Констанц никакими искупительными жертвами в продолжении 30 лет не может быть очищен от совершенных на соборе преступлений».

Скоро по открытии констанцскаго собора прибыл и папа Иоанн XXIII, который не только известен был с ранней молодости безстыдством и развратом, но даже вместе с братьями промышлял морским разбоем, отдавал в рост награбленное добро, подкупом добыл кардинальскую шапку, подкупом же и отравой своего предшественника Александра V добился папскаго престола; церковныя должности раздавал побочным детям. Вот этот-то человек, известный еще как отъявленный безбожник, отвергавший даже безсмертие души, являлся теперь во главе собора судьею безукоризненно-чистаго Гуса. В сопровождении кардиналов и в торжественном поезде вступил Иоанн XXIII в Констанц. Все духовенство вышло ему на встречу с мощами святых. При безчисленном стечении народа он въехал во двор епископа. Старшие сановники вели его лошадь под уздцы, он ехал под золотым балдахином; перед ним несли дары, за ним шли кардиналы в мантиях и шапках, соответствующих их чину.

Прежде чем отправиться на собор в Констанц, Гус захотел запастись в Праге документами, которые в случае необходимости могли бы свидетельствовать о невинности его пред лицами собора. Народ чешский с восторгом встретил возвратившагося изгнанника. Глубоко убежденный в своей невинности, Гус вызвался публично явиться на общий собор всего пражскаго духовенства и в присутствии архиепископа дать отчет в своей вере и выслушать все обвинения. Никто не явился на вызов. Гус снова объявил всенародно, что он отправляется для исповедывания своей веры в Констанцском соборе, а потому приглашал всех чехов отправиться в Констанц и там на самом соборе высказать ему свои сомнения и упреки насчет его учения. Встретив и на этот ответ одно холодное равнодушие, Гус обратился к верховному инквизитору Чехии с просьбою объявить во всеобщее сведение, не находит ли он в нем какой либо ереси. Инквизитор тотчас выдал Гусу свидетельство в правоверии. Снабженный таким документом, Гус надеялся оправдаться на соборе. Между тем, враги Гуса ревностно собирали все нужное для его обвинения, и все улики, послужившия к его осуждению, исходили, главным образом, от чешских изменников, врагов Гуса, изгнанных ненавистию народной из Чехии. Из Констанца тем временем послания одно за другим приходили в Прагу приглашая Гуса на собор, где как уверяли его, готовится настоящее прение, основанное на доводах евангельских. Гус положился слишком доверчиво на это торжественное обещание. В порыве благородной ревности—сказать всю правду в глаза всему миру христианскому и отстоять перед ним свое учение—Гус обещал добровольно явиться на собор без всякаго формальнаго вызова и даже без охранения личной своей безопасности, хотя он имел возможность найти защиту и покровительство у преданных ему чешских дворян, которые отстояли бы его в случае надобности и от собора, и от Сигизмунда. Сигизмунд сначала должен был принять Гуса под свое высокое покровительство, и опасная грамата Сигизмунда была, действительно, приготовлена для Гуса, хотя он и получил ее уже только по прибытии в Констанц. Согласно содержанию этой граматы, все подданные Римской империи приглашались Сигизмундом принимать у себя Гуса на пути его в Констанц, содействовать всячески его путешествию и безопасности и предоставлять Гусу везде оставаться на месте или возвратиться, словом, ни в чем его не задерживать. Кроме того, Сигизмунд лично поручил трем чешским вельможам провожать и защищать Гуса на пути его и по приезде в Констанц. Не смотря на все это Гус предчувствовал, что он идет на явную смерть, хотя это и не удержало его, да и многие из чехов предостерегали его, стараясь внушить ему недоверие к Сигизмунду и к его грамоте. «Иные говорили мне», пишет Гус: «король собственными руками выдаст тебя». Один чех сказал Гусу перед отправлением его в путь: «Магистр, знай наверно, что ты не избежишь осуждения». Другие, провожая Гуса со слезами, указывали ему, что едва-ли он уцелеет в Констанце. Но все эти предостережения не могли остановить Гуса, который никогда не останавливался на половине дороги, не способен был колебаться в святом для него деле. Вера заглушала и страх, и мучительныя предчувствия. В письме к одному ученику своему, писаном перед самым отъездом, Гус делает уже формальное завещание, распоряжается своим маленьким имуществом. На письме была надпись, что оно должно было быть открыто только после вести о смерти Гуса. Вопреки ожиданиям Гуса, путешествие его через Германию от Праги до Констанца было для него рядом торжеств, и решительно нигде католики-немцы и не думали затруднять его путешествие. Во всех городах любопытные выходили на встречу, на площадях и на улицах толпились безчисленные зрители. Каждый день Гус совершал литургию, везде проповедывал Гус, напирая в проповедях своих на то, что современное духовенство должно возвратиться к евангельской нищете апостолов. Когда Гус приближался к Констанцу, множество любопытных вышли ему на встречу и проводили его до заранее назначеннаго ему жилища. В начале ноября Гус прибыл со своими спутниками в Констанц. Гус не нашел в Констанце ни одного земляка; уже позже приехали противники его из чехов: Палеч и др.

Между тем, на соборе начались уже прения по делу Гуса. Два епископа и один доктор попытались было уговорить Гуса к полюбовному соглашению с будущим приговором собора: они боялись соблазна публичнаго допроса, в котором личность Гуса могла бы явиться в слишком выгодном свете, они боялись публичнаго отречения Гуса и того впечатления, какое должно было это произвести на присутствующих. Они боялись пуще всего публичной аудиенции, в которой гласность отнимала возможность действовать неправдой. Гус проник их намерения: он отказался. Он крепко надеялся на Сигизмунда и был совершенно покоен. Двадцать пять дней жил он в Констанце на свободе в беседах с друзьями, в чтении и в работе над знаменитым сочинением о необходимости причащения чаши для мирян.

В конце ноября приехали к Гусу послы от собора с требованием чтобы он немедленно явился к папе, и кардиналам дать отчет в своей вере. Гус не отказывался и от частнаго допроса, «надеясь скорее умереть во славу Христову, чем отречься от истины».

Как скоро Гус явился к допросу, председательствующий кардинал сказал ему, что он обвиняется в ереси и что эти обвинения не могут быть терпимы, если они основательны. Гус отвечал, что „он боится ереси пуще смерти и что он готов смиренно принять наставление отцев, если бы действительно оказались у него заблуждения“. Хотя ответ этот и понравился кардиналам, но допрос кончился тем, что к вечеру Гус был арестован и в ту же ночь отведен в дом соборнаго певчаго, где находился с неделю под стражею вооруженных, а затем переведен в доминиканский монастырь на берегу Рейна и брошен в холодную, сырую темницу подле самых отхожих мест монастырских. Защитники Гуса напрасно протестовали и публично, и частно против действия папы. Наконец, прибегая к последнему средству, один из покровителей Гуса писал обо всем к Сигизмунду, находившемуся уже на дороге в Констанц. Сигизмунд, негодуя на личное свое оскорбление, немедленно послал повеление представителям своим на соборе освободить Гуса и, в случае сопротивления, разломать двери темницы. Папа отказался от всякаго участия в арестовании Гуса, а на указ Сигизмунда не обращено было никакого внимания.

Между тем враги Гуса готовили против него обвинения и предоставили папе восемь обвинительных пунктов. Обвинительный акт очень важен для нас, так как он показывает нам, за что духовенство католическое было так ожесточено против Гуса и за что возвело его на костер.

1) Первое заблуждение Гуса, так гласит обвинительный акт, касается таинства евхаристии. Гус проповедывал о необходимости причащения и для мирян под обоими видами (sub utraque), что осуществлялось уже на деле учениками Гуса в Праге.—Это обвинение было основано на фактах, но враги Гуса прибавили еще из злости вторую половину блистательно опровергнутую потом на соборе Гусом, а именно, будто бы Гус учил, что, и по освящении хлеба на алтаре, он все же оставался вещественным хлебом, 2) Гус учит, что священнослужители не могут совершать таинств и низводить благодать, когда обретаются в смертном грехе и что миряне могут также хорошо совершать таинства. 3) Гус учит, что церковь не должна владеть временными имуществами и что светские владетели безнаказанно могут отнимать их у церквей и духовных. 4) Гус заблуждается в учении, о церкви, уничтожая различие власти между пресвитерами, и отвергает изъятия в пользу первосвященника и право их на посвящение духовных. 5) Гус отрицает у церкви власть ключей, т. е. право разрешать от грехов и отлучать от церкви, когда представители церкви находятся в смертном грехе. 6) Гус презирает отлучения церкви, преступая сам неоднократно папския буллы. 7) Гус не признает постановления церкви об инвеститурах, приписывая всякому право облекать в священство для спасения душ; по покровительству Гуса, многие пражане получили приходския церкви и даже правили ими без утверждения папы и даже местнаго духовнаго начальства. 8) Гус заблуждается, говоря, что раз посвященный в диаконы или пресвитеры никаким действием церковной власти не может быть удален от проповеди, что доказал Гус собственным примером.

Далее исчислялись Гусу следующия вины: а) изгнание немецких студентов из Праги, b) оправдание и защита 45 положений Виклефа, c) ослушание воли архиепископа, d) обличение грехов духовенства, e) коварные советы, данные светским властителям об отнятии у духовенства церковных имуществ и десятин. Действительно, во всех своих сочинениях Гус постоянно защищал три положения Виклефа: 1) об отнятии церковных имуществ у духовенства. 2) о незаконности дарования ему светской власти и 3) о том что десятины, платимыя церкви, суть чистая милостыня, в которой податели т. е. светские владельцы, могут отказать духовенству.—Ко всему этому враги Гуса очень искустно растравляли свежия раны немцев, имевших на соборе самых многочисленных представителей.

Весь декабрь месяц прошел в ожидании Сигизмунда, без котораго члены собора не осмеливались начать суда над Гусом.

По прибытии в Констанц, Сигизмунд сначала сгоряча потребовал было от членов собора освобождения Гуса, опасаясь безславия за нарушение своего слова, боясь и гнева Венцеслава, и ненависти чехов; но суеверный фанатизм взял верх в Сигизмунде над благородством; наконец он успокоил свою совесть, когда духовенство внушило ему, что он не обязан держать слова, даннаго еретику, что он не имел даже права, без согласия собора, обещать Гусу опасную грамоту. Он сделал лишь одно ограничение в пользу Гуса, объявив непременную волю свою, чтобы он выслушан был в полном заседании собора на публичной аудиенции.

Между тем открывшаяся в Констанце болезнь Гуса все более усиливалась и дошла до того, что побудила папу прислать собственных врачей для лечения его и перевести его в темницу более спокойную и здоровую (в начале 1415 года). Друзья Гуса боялись, чтобы страдания физическия не поколебали в нем твердости духа при новых истязаниях врагов, которые в случае нужды готовы были бы прибегнуть и к пытке. Думая заставить Гуса проговориться хотя в чем либо, судьи его хотели воспользоваться временем его болезни для новых допросов. Назначенные для этого коммисары прибыли в темницу, где Гус лежал в сильной горячке, и при нем привели к присяге свидетелей, большею частью выгнанных пражских священников и монахов, личных врагов Гуса. 8 обвинительных статей прочтены были Гусу. Гус просил себе адвоката, так как он не в силах быль защищаться; но ему отказали на том основании, что заподозренным в ереси церковное право не дозволяет иметь заступников. Гус, убежденный, что на Сигизмундову грамоту разсчитывать нечего, и что Сигизмунд вполне подчинился влиянию духовенства, придумал новое средство подействовать на него. Он решился обратить внимание Сигизмунда на то, как много содействовал он, Гус, своим учением возвышению императорской власти, защищая интересы ея перед церковью, у которой отрицал, как мы видели, и право на имущества, и право на десятину, и даже право на светскую власть, Но положение Гуса нисколько не улучшилось; напротив, оно было еще ухудшено, когда духовенство узнало о тайных сношениях его с Сигизмундом. Надзор за Гусом сделался строже. До сих пор он имел возможность переписываться со своими друзьями при посредстве темничной стражи, привязавшейся к нему; теперь же Гус узнал с ужасом, что врагами его было перехвачено одно письмо его, в котором он называл папу антихристом. С этих пор гонители Гуса не давали ему ни на минуту покоя. Они так много возводили на него ложных обвинений, что он едва успевал отвечать на них. Но мысль о Боге укрепляла его в немощах духа и тела, и опасность друзей его смущала его больше собственной участи которая была куда как незавидна; лишенный книг, бедный пленник тешился от скуки стихами, которые дышат тою же верою, тем же терпинем, как и письма его. В своем печальном одиночестве много времени проводил Гус в молитве. Долговременное заточение истощало и телесныя силы его: скоро он снова заболел: появившаяся у него впервые каменная болезнь, рвота и лихорадка, довели Гуса до изнеможения, так что стража с минуты на минуту ждала его смерти. Но Гусу суждено было умереть не естественною смертию, а смертию мученика за идею реформы церкви.

Когда в Чехии сделалась известна несчастная участь Гуса во всей ея наготе, то общее негодование охватило всю Чехию, как одного человека. Три послания, одно за другим приходящия из Чехии, одно другаго энергичнее и грознее, заставили не раз призадуматься и короля, и епископов. Чехи настойчиво требовали освобождения Гуса из темницы и доставления ему возможности явиться на публичное заседание собора, свободно говорить и защищать истину; в этих же посланиях Чехи с гневом отвергали многия из ложных обвинений, возведенных на Гуса.

Между тем случилось событие, которое, казалось, должно было содействовать улучшению судьбы Гуса: угрожаемый лишением папскаго престола и личной свободы, Иоанн XXIII бежал с констанцскаго собора. За папой последовало большинство кардиналов Италии, а также и служители, которым поручено было охранение Гуса, которые, удаляясь из Констанца, передали темничные ключи Сигизмунду. Но он не воспользовался удобным случаем освободить Гуса, который находился теперь в полной власти его, а, напротив, посоветовавшись с отцами собора, отдал Гуса во власть констанцскаго епископа, который ненавидел Гуса за то, что последний в письмах обличал его святокупство. После этого Гус переведен был из прежней тюрьмы в близ лежащий замок на берегу Боденскаго озера, и заключен был в высокую одинокую башню, днем закованный в кандалы, по ночам прикованный даже руками к стене. До последняго месяца жизни томился Гус в ужасной темнице лишенный не только сообщества с друзьями, но даже насущнаго хлеба, даже последняго утешения христианина,—святаго причащения.

По окончании продолжительнаго процесса папы Иоанна XXIII-го, собор занялся исключительно делом Гуса. Прибытие Иеронима Пражскаго на собор и допрос его не мало содействовали к усилению ненависти против Гуса. Между тем враги его безсовестно искажали его сочинения, извлекая из них обвинительныя еретическия статья для публичной аудиенции. Гус часто жалуется в письмах, что враги его без зазрения совести уродовали не только слова, но и смысл его речи, что он часто не мог узнать своей собственной мысли, извращенной до непонятности в устах противников.

В начале июня 1415 г. было первое заседание собора, на которое приглашен был для допроса Гус, хотя приговор был готов ему и подписан еще до начала заседания. Когда он приведен был к допросу, ему представили сочинения его. Он перед всем собором епископов признал их своими и изъявил готовность исправить их, если в них заключается какая-либо ересь. Началось чтение обвинительных статей и свидетельств. Гус собирался отвечать на первую, но оглушительные крики собрания покрыли его голос. Все доказательства Гуса из Священнаго Писания и учителей церкви отвергались как недостаточныя; со всех сторон сыпались ругательства и насмешки. Когда же Гус, не видя возможности защищаться и перекричать столько голосов, замолчал, тогда все собрание завопило в один голос. «Видите-ли, он молчит: верный знак, что он сам сознается в своих заблуждениях». Наконец более умеренные члены для прекращения безпорядка потребовали закрытия заседания. Заседание было отложено и Гус отпущен в темницу.

Сигизмунда не было на первой аудиенции, которая закрылась под громом ругательств и шумными криками присутствовавшаго духовенства.

Через несколько дней духовенство снова собралось в монастырь францисканский, и Гус приведен был для слушания под прикрытием многочисленной стражи; сюда же явился и Сигизмунд, в сопровождении чешских вельмож. Началось чтение обвинительных статей. Первым обвинением было поставлено ложно приписанное Гусу учение об евхаристии, по которому хлеб, и по освящении его на алтаре, все же остается вещественным. Но Гус опроверг эту клевету. «Призываю Бога в свидетели, что я никогда не учил этому. Преосуществление есть чудо, оно не подводится под законы естественные и истинно, действительно и всецело присутствует в таинстве евхаристии то самое тело Христово, которое родилось от Девы Марии, страдало, распято, воскресло и сидит одесную Бога Отца Всемогущаго».

На втором заседании собора повторились многие безпорядки перваго заседания: такия же ругательства и насмешки посыпались было на Гуса, когда он после блестящей защиты перваго обвинительнаго пункта, мужественно вызывал на возражения своих обвинителей. Наконец, по данному Сигизмундом знаку, в собрании воцарилась тишина. Тогда Ян Гус сказал во всеуслышание: «я надеялся на этом соборе найти более порядка, благочестия и благоговения». «Так ли ты говоришь»? перебил Гуса с досадой председательствующий кардинал; «в готлибенском замке речи твои были скромнее».—«Потому, отвечал Гус, что в темнице я не слыхал такихь отчаянных воплей».

Прочтено было еще обвинение, будто Гус советовал народу силою оружия смирять противников его учения. Гус отрекся от этих слов. Последнее обвинение заключалось в том, что учение Гуса произвело много соблазнов в народе, что оно: 1) поселило вражду между мирянами и духовенством и подвергло последнее гонению и несправедливому лишению собственности, 2) что оно было главной причиной распадение пражскаго университета. Но Гус снимал с себя вину во всем этом. «Король Венцеслав поетупил совершенно по завещанию отца его, Карла IV, когда утвердил за чехами право трех голосов, а немцам оставил четвертый. Это было законно, и не сами ли немцы обязались под клятвой и тяжелой денежной пеней никогда не возвращаться в пражский университет»? Наконец, дошла очередь до Сигизмунда, ибо король по обычаю должен быль закрывать заседание. Сказав несколько слов о личных своих отношениях к Гусу, Сигизмунд, подобно кардиналам, стал убеждать его не защищать упорно ничего, а смиренно подчиниться решению собора касательно всех обвинений, которых истина несомненно доказана. В таком только случае Сигизмунд обещался, из уважения к брату своему Венцеславу и чешскому народу, ходатайствовать перед собором об освобождении Гуса после легкаго покаяния. «Если нет, не прогневайся: дело собора поступить с тобой по закону: я не могу потворствовать твоим заблуждениям, и защищать нераскаяннаго еретика не намерен; скорее собственными руками предам тебя огненной смерти. Так вот же тебе мой добрый совет: подчинись решению собора». Гус начал было ответ в ироническом тоне, поблагодарив Сигизмунда за охранение его безопасности; но когда один из друзей его покровителей чехов остановил его напоминанием об упорстве, то он продолжал уже в более смиренном тоне: «Призываю Бога в свидетели, государь всемилостивейший, что я не имел никогда в помышлении отстаивать ересь, я для того, по доброй воле, и явился на этот собор, чтоб тотчас переменить свое мнение, если бы кто либо научил меня лучшему». «Ну, хорошо», возразил Сигизмунд в порыв великодушия,—«тебе предложат краткие письменные вопросы, и ты будешь на них отвечать». «Так будет в следующее слушание», прибавил председатель кардинал, и тотчас собрание встало. Так кончилась вторая аудиенция. Усталый, измученный Гус воротился в темницу и тотчас написал к друзьям следующия знаменательныя строки: «какия я терпел искушения, один Бог знает. Но Он же даровал мне сердце доброе и неустрашимое, ибо все они вопили, как иудеи на Иисуса Христа. Хорошо сделали, что потребовали мою книгу для справок, потому что иные кричали уже—сжечь еретика». Второе заседание собора было последней попыткой, нельзя ли, избегая формальнаго допроса по статьям, убедить Гуса к отречению от ересей, которым он никогда не был причастен, не проливая безполезно крови его, заключить его в четырех стенах монастырских, откуда не раздавалась бы уже более его опасная проповедь. Во второе и третье заседания от Гуса требовали безусловнаго отречения. Гус отвечал: «если мне докажут мои заблуждения словами библии, то я охотно отрекусь; если же нет, то до конца моей жизни останусь верным моим мнениям». 6-го июля 1415 г. Гус явился еще раз перед собором в соборной констанцской церкви. Тут громко были прочитаны написанныя против него обвинения в ереси. Гус хотел защищаться, но ему приказали молчать. На него надели священническое облачение и потребовали отречения. Но Гус отвечал, что он не может отречься от своих мнений, если не станет лгать. Тогда началось его разстрижение; сначала взяли из рук его чашу, потом совлекли все одежды, произнося при каждом действии грозныя заклинания, наконец вымыли голову и выстригли на ней крестообразные следы. Посл тогоо надели на его голову остроконечную шапку, на которой были нарисованы три диавола и сделана надпись: «Се ересиарх!» а Сигизмунд приказал поступить с еретиком по обычаю. Тотчас он был передан констанцскому наместнику, чтоб тот велел его сжечь. Гус шел на казнь в сопровождении 800 вооруженных воинов. Огромная толпа народа валила за ним: весьма многие были под оружием и внушали опасение властям. Когда по дороге на место казни Гус проходил мимо двора епископскаго, то увидал сожжение книг своих, нарочно устроенное для того, чтобы предварить его казнь и в последний раз поколебать его твердую волю. Но это зрелище вызвало только у Гуса улыбку презрения. На пути он обращался ко всем проходящим, смиренно прося их молитв и призывая Бога в свидетели своей невинности. Гуса привели на лобное место за городом; дошедши до костра, он упал на колени и начал громко молиться. Потом, обращаясь в последний раз к предстоящим, просил убедительно не считать его еретиком, не верить его обвинителям. Народ волновался. «Мы не знаем, в чем он виновен, раздавались голоса,—знаем только, что он молится, что говорит, как истинный праведник». Гусу предложили исповедаться, он с радостию согласился но когда призванный священник объявил ему, что он готов исповедать его и причастить Св. Таин только под условием отречения, Гус отказался от исповеди. Между тем, во время молитвы Гуса об отпущении врагам его их согрешения, слетела с головы бумажная шапка; он улыбнулся, но воины снова надели ее, приговаривая: «пусть сгорит он вместе с диаволами, которым служит он так усердно». Гус готовился-было говорить к народу по немецки, но речи его казались опасны католикам, и немедленно отдан был приказ о казни. Палач снял с Гуса платье и привязал его мокрыми веревками к столбу. Шея его была привязана к столбу засаленной черной веревкой. Заметив ее, Гус улыбнулся: «С радостию принимаю это последнее, унижение», воскликнул он, «во имя Господа моего Иисуса Христа, понесшаго за меня еще более тяжкия узы». Ноги его стояли на двух вязанках дров, перемешанных соломой, все тело от ног до головы обложено дровами. Сохранилось еще предание, что какая-то старуха перед самым зажжением дров подложила с благоговением последнюю вязанку, и Гус, пораженный этим зрелищем, воскликнул: «о, святая простота!»

Когда все приготовления кончились, в последний раз подскакал к Гусу имперский маршал, посланный Сигизмундом уговорить его для спасения жизни отречься от своих заблуждений? «От каких заблуждений?» воскликнул Гус,—«я не знаю в себе заблуждений! зачем возмущаете торжественный покой души моей? Да ведает мир, что я проповедывал покаяние и оставление грехов согласно с истинной евангельской и писаниями св. отцев. «Я с радостью иду на смерть». Посланный только пожал плечами и отъехал. Когда зажгли костер, Гус запел громким голосом «Христе Сыне Бога живаго! помилуй мя грешнаго». Когда он в третий раз начал ту же молитву, огонь, задуваемый ветром в лицо ему, заглушил его голос, но он еще двигался в облаках дыма и пламени столько времени, сколько нужно для троекратнаго чтения молитвы Господней. Когда догорели дрова, открылась верхняя часть его тела, полуобгорелая, но не совсем еще сделавшаяся жертвою пламени. Палачи повалили ее вместе со столбом, разрубили голову в мелкие куски и подложили под них новый огонь, чтобы скорее горели. Сердце его нашлось невредимым: они бичевали его палками наткнули его на острую трость и изжарили особо. Они хотели воспользоваться платьем покойника; но этого не допустили власти: они приказали бросить его в огонь. Когда тело сгорело до тла, собрали остатки костра, наложили их в телегу вместе с золою и пеплом и бросили в близ протекающий Рейн, чтобы верные ученики его не воздали им суевернаго поклонения. На месте казни поднялся смрад от вьючнаго животнаго одного из кардиналов, которое с умыслом было зарыто на этом месте. Но верные чехи сгребли священную для них землю, напоенную кровью мученика за правду, и с благоговением отвезли ее в Прагу, в вифлеемскую церковь. Так кончил жизнь свою Гус в 1415 г. 42 лет от рождения. В следующем году умер и друг его Иероним, также сожженный, по приговору собора. Иероним во Пскове и в Витебске открыто перешел от католиков к православным, присутствовал при их богослужении, кланялся русским мощам и иконам, принимал таинство по греческому обряду.