VII. ПАРАЛЕЛЬ МЕЖДУ ГУСОМ И ВИКЛЕФОМ И ИХ ВОЗЗРЕНИЯМИ

(Из соч. Пальмова: «Вопрос о чаше в Гуситском движении».)

Западно-европейские изследователи, занимавшиеся изучением Гуса и его деятельности, находят возможным и вполне естественным отождествить его с представителями так называемаго радикальнаго реформаторскаго направления—в сфере еретичествующаго католичества, преимущественно с Виклефом и наравне с этим последним считать его предтечею позднейшаго протестантизма. Не отрицая некоторой солидарности Гуса с другими западно-европейскими реформаторами, и находя для этого основание в самых сочинениях Гуса, нельзя однако точку зрения западно-европейских изследователей принять как безусловно правильную, вполне отвечающую характеру Гусовой реформы и ея направлению. Эта точка зрения западно-европейских ученых несомненно отличается тенденциозностью. Правда, и в существующих русских изследованиях о Гусе есть своего рода крайности или точнее—преувеличения, по которым сближение его с православием, в виду значительной солидарности с западно-европейскими религиозно-реформаторскими движениями, является некоторой натяжкой, признаком симпатий к своему славянскому герою, поносимому западными его противниками. Тем не менее некоторыя основания для подобнаго рода суждений всетаки есть в сочинениях Гуса, и мы ссылаемся на них (1) с целью указать, что в решении вопроса о характере религиозно-реформаторской деятельности Гуса возможна другая точка зрения, чем какую рекомендуют западно-европейские ученые,—имеющая за собою если не больше то, по крайней мере, нисколько не меньше оснований для своей постановки и развития. Укажем те руководящие принципы, с которых нужно смотреть на реформаторскую деятельность Гуса и при помощи которых, думаем, можно установить более правильный взгляд на характер его реформы.

Выше замечено, что Гус был продолжателем направления, принятаго его чешскими предтечами, т. е. по преимуществу проповедником религиозно-нравственных евангельских истин. В противоположность Виклефу, который, по своим душевным качествам, более способен был стать предметом уважения, чем снискать любовь, скорее найти последователей—учеников, чем приобрести истинных друзей,—Гус в этом отношении мог делать завоевания гораздо больше и несравненно шире: он, без преувеличения можно сказать, способен был в действительности снискать себе любовь последователей и найти в рядах своих слушателей искренних, непритворных друзей. В противоположность также Виклефу, религиозное, благочестивое направление котораго может быть понятно посредством анализа—только из фактов его жизни и сочинений, душа Гуса вся была непосредственно открыта и доступна всем его друзьям. Это особенное качество его души—любовь к общению, к сближению с равными себе, может быть, и было причиною его религиозности, причиною того, что он весь был проникнуть любовию и верою во Христа, во имя Его совершая великий подвиг борьбы против «мира, плоти и диавола», поражая громким словом обличения ложных господ не из гордости, но по смирению. Представляя в общении со Христом единственное утешение и радость, движимый чистейшею, возвышенною к Нему любовию, Гус, обыкновенно умеренный и скромный, обнаруживал необыкновенную смелость и величайшее присутствие духа, когда он выступал на защиту попраннаго нравственнаго евангельскаго закона. Понятно, что такой человек доджен был искать себе деятельности,—врожденное вообще человеку стремление к общественности находило для себя самое лучшее выражение в лице Гуса, который опытом жизни и деятельности, при водительстве нравственнаго евангельскаго закона, научился владеть собою и обращаться с людьми. Отсюда любовь к людям сделалась высочайшею для него обязанности, непритворным удовольствием и необходимым в жизни утешением. И избранным своим друзьям, которых Гус успел приобрести уже не мало, он отдавал себя всецело и не желал, чтобы осталось что нибудь не открытым тем, которые любили его, как отца и учителя. Движимый самою искреннею любовью к Богу и неподдельным желанием принести пользу ближним, Гус, убежденный в истинности проповедываемаго им евангельскаго учения, распространял его везде, не только в Чехии, но и на пути в Констанц—в Германии и в самом Констанце, и готов был его защищать, когда видел, что ему грозила какая нибудь опасность, готов быль даже запечатлеть его своею смертью; но он совсем был чужд мысли домогаться мученическаго венца и, помня только о человеческой слабости, он всегда представлял пример апостолов.—Будучи сам вполне нравственным человеком, свято исполняя все правила христианской нравственности и чистоту жизни считая непременною своею обязанностью, Гус, вследствие этого, является по преимуществу проповедником нравственнаго евангельскаго закона и жестоким обличителем пороков и преступлений мирян, в особенности духовенства. Он особенно резко и с поразительным красноречием громит глубокое развращение духовенства и его ужасное противо-нравственное отношение к народу, и главным источником зла он считает недостаток проповедывания евангельскаго слова. Он без всякаго преувеличения, имея пред глазами истину во всей ея наготе, раскрывает все признаки нравственной болезни, глубоко проникшей в самое сердце католической церкви, в истинных и верных чертах изображает современное состояние христианскаго общества. Все это он делает для того, чтобы приготовить победу нравственному евангельскому закону. С этою же целию он вооружается и против тех обрядностей и внешностей католицизма, которыя были оскорбительны для нравственнаго чувства: он возстает против возмутительнаго учения об индульгенциях, не признает чистилища в строго-католическом смысле, хотя и не отрицает его совершенно, вооружается против обмана, который для своих собственных выгод допускают по отношению к мирянам духовныя. В своих сочинениях Гус высказывает не раз основное положение своей религиозной системы—о необходимости выполнения нравственнаго закона для каждаго верующаго христианина. И этот основной принцип своей религиозной системы он последовательно проводит в продолжении всей своей общественной деятельности: делать нравственныя наставления и упреки, пробудить в массе народа стремление к исполнению нравственнаго закона составляло главную и существенную задачу общественной деятельности Гуса. Это направление во всей его исключительности сказалось в констанцской переписке Гуса с его пражскими друзьями: говоря о кознях и злодействах врагов, Гус постоянно убеждает своих единомышленников твердо держаться Евангелия и не уклоняться от его предписаний. За это-то собственно, при жизни, преследовало его католическое духовенство и мстило ему тем, что обвиняло его в ереси относительно учения о чистилище и др., приписывало ему, будто он учил, что «по освящении хлеба и произнесении таинственных слов, на трапезе Господней остается вещественный хлеб», хотя Гус, как известно, не отрицал догмата таинственнаго пресуществления хлеба и вина в евхаристии, и мн. др. За эти-то преимущественно стороны его деятельности католические писатели и теперь упрекают Гуса,—заподозревают его в намеренном искажении действительности—преувеличении нравственнаго зла в тогдашней католической церкви, предполагают в нем ложь и безсовестную софистику, вследствии чего они и представляют его реформатором—энтузиастом, хитрым диалектиком и безсовестным софистом.

С точки зрения этого почти исключительно практически нравственнаго направления деятельности Гуса и могут быть поняты общий характер и цель его религиозно-реформаторской деятельности. Оставаясь на нравственно-практической почве, Гус, во имя чистаго евангельскаго закона, является обличителем пороков общества и духовенства и положительным реформатором в сфере религиозной по началам и образцу первобытной апостольской церкви.

Усматривая главный источник порчи церкви в мирском направлении ея членов и призывая нередко светскую власть для искоренения злоупотреблений в духовенстве, Гус руководился не политическими разсчетами, не фанатическими и властолюбивыми, а исключительно религиозно-нравственными целями и живейшим интересом христианской правды, и был вызван к тому, подобно своим предшественникам—чешским реформаторам, вопиющими злоупотреблениями церковной иерархии. Но резкость суждений в этом случае со стороны Гуса не преступает границы: Гус вооружается против совмещения светской и духовной власти в церковной иерархии только—в видах более успешнаго развития церковной жизни, с тем чтобы каждое сословие, отправляя свои специальныя обязанности, тем легче могло осуществлять в своей деятельности нравственный евангельский закон, а все сословия вместе, так как имеют одного Бога, должны быть проникнуты взаимною любовию, которая покоится на общей всем духовной власти И. Христа. Поэтому все обвинения, какия возлагали на Гуса современники и последующие писатели, что он будто бы своею проповедью об отобрании светскими властями церковных имуществ, правильном распределении обязанностей между всеми сословиями, возмущал общественное спокойствие страны, совершенно не основательны: это признают сами даже западно-европейские изследователи, более безпристрастные из них. К тому же обвинения Гуса, что он проповедывал секуляризацию церковных имуществ и подчинял духовную власть светской, это обвинение сделали на констанцком соборе его враги, но которое не преминул опровергнуть сам Гус, когда заявил, что он «никогда не был возмутителем общественнаго спокойствия, но всегда проповедывал, чтобы люди жили между собою в мире и любили друг друга». С точки зрения того же чисто нравственнаго принципа Гусова может быть понято его отношение к догматам католической церкви и к представителям радикальнаго реформаторскаго направления, в частности к Виклефу.

Оставаясь на нравственно практической почве, Гус не думал создавать новаго учения, какой нибудь определенной богословско-догматической системы. Принужденный покинуть Прагу, он в 1413 году счел нужным формулировать свои взгляды на церковь и написал одно из главнейших своих сочинений догматическаго характера: «Tractatus de Ecelesia»—«Трактат о церкви». Правда в этом трактате, как мы видели, Гус дает понятие о церкви приближающее его к Виклефу, но и здесь все-таки он не высказывался вполне, не представляет нам целаго опредёленнаго догматическаго содержания своей системы. Воспитанник римской богословской схоластики, он принимает за аксиому, что известныя слова Спасителя апостолу Петру, на коих папа опирается в своих притязаниях, относятся к римской церкви, совсем не подозревая подложности декреталий, из которых римские догматисты выводили учение о главенстве папы над христианским миром: он разсуждает, что так как римская церковь признается святою, кафолическою и апостольскою, то под этим названием нельзя разуметь какого-либо папу с его коллегиею кардиналов, ибо они часто осквернялись злостным обманом и грехом, хотя папа святой жизни с святыми кардиналами составляют святую церковь, как часть всеобщей церкви. Окончательный вывод из разсуждения Гуса тот, что единственный глава церкви есть И. Христос, как Единый безгрешный; поэтому слова Его, обращенныя к ап. Петру, имеют такое значение: «Я говорю тебе, потому что ты Петр, т. е. исповедник истинной Петры, и на этой то Петре (камне), которую ты исповедал, созижду, твердою верою и благодатью, церковь Мою, т. е. собрание предопределенных, которые после труда предопределены к славе». Отсюда видно, что Гус, будучи не в силах или не желая, подобно другим реформаторам (напр. Виклефу и Лютеру), доказыват догматически несостоятельность папских притязаний, убедился в том в силу нравственной их невозможности, в силу того, что учение о главенстве папы совсем не гармонирует с печальною действительностью нравственной распущенности римской курии. Следуя тому же принципу нравственно-евангелической истины, Гус критикует и другия догматическия несообразности римской церкви: вооружается против индульгенций, злоупотреблений при поклонении святым мощам, неправильнаго, слишком грубаго, почитания икон и пр. И здесь он убеждается в извращении евангельских истин католическою церковью в нравственной их несостоятельности, вследствие непригодности или лучше положительнаго вреда для религиозной жизни общества. Вообще Гус никогда не думал об основании новой религиозной системы, как Виклеф, на христианской почве,—не думал увлекать людей своими личными религиозными воззрениями. И на соборе констанцском он отстаивал собственно только положения христианской нравственности, относительно же обвинения его в ереси по догматическим вопросам говорил, что ему приписывали не то, чему он учил, и даже совершенно противное его мнениям, либо заявлял собору, что он не защищает безусловно положения, за которое его обвиняют, а, напротив, только просит, чтобы собор уяснил тут истинное учение церкви. И если, несмотря на требование отцов собора, он не отказался от мнимых еретических мнений, то поступил так не по упорству в действительной ереси, а вследствие несоответствия подобнаго отречения с правилами христианской правдивости и естественнаго благоразумия, не желая допустить какой-нибудь соблазн в среде своих последователей, в случае собственнаго отречения. Это поведение Гуса достаточно ясно может показывать различие его реформаторскаго направления от Виклефа, который по преимуществу обращал внимание на догматы христианские и с упорством отстаивал, в борьбе с католическою церковью свои отрицательныя догматическия воззрения. Виклеф сочинил знаменитыя 45 положений, которыми ниспровергалось все вековое устройство и учение римской церкви; Гус отверг те из положений Виклефа, которыя заключали в себе догматическия формулы, несогласныя с преданием римской церкви, но усвоил только то, что было направлено против злоупотреблений духовенства, что касалось и необходимо было для возстановления христианской нравственности. В смелых нападках Виклефа на испорченность иерархии, во имя нравственнаго христианскаго принципа, Гус узнал свои собственныя стремления, ухватился за ту сторону учения Виклефа, которая была наиболее близка и родственна ему и его соотечественникам,—одним словом, с свойственным ему всегда верным инстинктом, в чужом он узнал и усвоил лишь то, что было годно для целей и потребностей чешскаго народа. Свое отношение к Виклефу прекрасно и вполне верно определяет сам Гус. «Меня, говорит Гус, влечет к нему (т. е. к Виклефу) та слава, которою он пользуется у всех добрых духовных, в университете оксфордском и у народа вообще, а не у злых, корыстолюбивых, пышных и развратных прелатов. Меня привлекают его сочинения, в которых он всеми силами старается обратить всех людей к закону Христову, и побуждает духовных отказаться от величия и господства мира сего и жить с апостолами жизнью Христа, истину котораго утверждая, он говорит, что этот закон не может быть ложным ни в малейшем слове». Между многими доводами в защиту Виклефа Гус, указывая на то, что некоторыя сочинения Виклефа (об истине Святаго Писания) чисто философскаго содержания, вовсе не касается догматов веры, которыя следовательно, можно читать без всякаго опасения для души.

Отсюда видно с какой стороны Гус соприкасается с Виклефом: Виклеф был догматист, Гус же, имея главным образом в виду исполнение нравственнаго закона, принимал к сердцу практически-нравственную сторону его учения. Эта связь Гуса с Виклефом ясно может быть проверена исторически—из фактов отношений перваго к последнему. Известно, что на первом осуждении (1403 г.) 45 статей Виклефа Гус не защищал их безусловно, а изобличал только подлог главнаго обвинителя, который приписывал Виклефу непринадлежащия ему статьи. На втором же собрании докторов, магистров и студентов в 1408 г., по свидетельству очевидца, Гус осудил два или три положения Виклефа по вопросу о таинстве евхаристии, благоразумно умея между шипами выбирать прекрасныя розы. Даже после сожжения в Праге сочинений Виклефа в 1410 г. Гус, крайне возмущенный несправедливым—без правильнаго и точнаго разбора предложенных статей—поступком католической партии и в частности пражскаго архиепископа Сбинка, защищает Виклефа, но защищает не догматическия его воззрения, а ограничивается только вопросами чисто нравственно-практическаго свойства, чтобы нанести удар латинскому духовенству.

Таким образом, собственно нравственно-практическая сторона в учении Гуса сближала его с Виклефом, и эта особенность, не смотря на некоторое сходство Гуса с Виклефом по религиозно-реформаторским воззрениям и в частности по некоторым догматическим вопросам, сообщила однако реформе перваго характер более положительный, по которому проектируемое Гусом устройство церкви гораздо более и во многом напоминает первобытную апостольскую церковь и воспроизводит, по возможности, все подробности ея церковнаго устройства.

Мы уже видели, что, в противоположность католическому учению, Гус вместе с Виклефом под церковью разумел не одного только папу с духовенством, а все общество предопределенных под главенством Самого Христа, с личным непосредственным, повидимому, к нему отношением каждаго верующаго. Но в действительности Гус отступает и от Виклефа, подобно ему не проводит своего взгляда столь резко и решительно. Мягкая, религиозно-настроенная до мистицизма душа Гуса удержала его в пределах умеренности и не допустила его следовать по пути отрицаний Виклефа. Виклеф, признавая церковь, как общество предопределенных (праведных), успокаиваясь, так сказать, в решении вечнаго предопределения мало обращал внимания на видимую церковь, и церковью в собственном смысле называл невидимую, отрицая при этом необходимость иерархии, значенее таинств и прч. По этому-то все его отношения к римской церкви и ея устройству дышат самою непримиримою враждою. Гус, наоборот, практикою и опытом жизни пришел к мысли о существовании не только абсолютнаго божественнаго определения, но и свободы человеческой, и потому, естественно должен был допустить различие между церковью видимою и невидимою. Правда, в Гусовом определении церкви, как общества предопределенных от века умерших, живущих и имеющих быть верующих,—к членам ея причисляются предуставленныее (praedesti-nati), предосужденные (praestici) же исключены из нея, но только—в будущей жизни, в церкви не видимой; в настоящей же жизни—в видимой церкви они находятся вместе с предуставленными. Отсюда видно, что слово церковь заключает в себе двоякий смысл: как истинное мистическое тело, церковь содержит одних только предопределенных, как тело смешанное, она заключает в себе и предосужденных. Сообразно с этим делением видимой и невидимой церкви, верующие христиане четверояко участвуют в церкви: одни по имени и на самом деле, другие ни по имени, ни на самом деле, как напр. язычники, иные только по имени (лицемеры), иные же «делом», хотя, повидимому, они и вне ея по имени, каковы предопределенные христиане, которых сатрапы антихриста осуждают в виду церкви. Таким образом церковь в собственном смысле таинственное тело Христово, в котором участвуют все верующие во Христа, призываемые ко спасению. Конечно, это понятие церкви противоречило тогдашнему католическому пониманию, но не так открыто и резко, как у Виклефа: оно собственно занимало середину между пониманием этого последняго и учением католической церкви. Поэтому, отношения Гуса к католической церкви не имеют строго враждебнаго характера: Гус отрицает папство, как создание императоров, но он признает за папою преемника апостольскаго, отрицает собственно римскую курию с ея устройством и определениями, но признает римскую церковь, как соподчиненную вместе с другими св. кафолической церкви. Мало этого, по мнению Гуса, папа—старший даже епископ как потому, что он преемник старшаго апостола, так и потому, что занимает кафедру в Риме, каковым именем Гус обозначает всю вообще кафолическую церковь. «Папа, говорит Гус, непосредственный викарий Иисуса Христа и верховный священник здесь—на земле, в отношении к служению и сану, имеющий власть суда, наказания преступлений и грехов, отлучение даже князей и властителей, но не иначе как законным судом и предшествующим увещанием,—право разрешать от грехов силою власти ключей или индульгенции (в смысле отпущения), в настоящем значении этого слова; но ту же самую власть имеет и всякий епископ, с тою разницею, что в папе она, по соглашению церкви, вследствие разумных причин, является в более обширных размерах. Вообще Гус, кажется, сначала не думал отделатся от римской церкви, поскольку она не затворяла двери к спасению, поскольку она подражала Риму апостольскому, а не папскому: он порицал только злоупотребления в иерархии, но самую церковь считал частью вселенской наряду с другими частными церквами—греческой, армянской, и др. По этому-то Гус при жизни находил даже нужным оказывать повиновение папе, оправдывался пред кардиналами в ослушании власти Григория XII и представлял своих прокураторов, когда вызван был на суд папою Иоанном XXIII.

Признавая, в противоположность Виклефу, церковь видимую, Гус естественно должен был придти к мысли о необходимости и внешняго ея устройства. Поэтому он признает необходимость церковной иерархии, которая, независимо от достоинства собственной личности, а по благодати преемственнаго рукоположения, имеет верховную правительственную власть в делах церкви, хотя при этом и требует от представителей церковной иерархии чистой евангельской жизни. Замечательно, что при всеобщем почти деморализующем влиянии средневековаго монашества, особенно в Чехии, вопреки некоторым западно-европейским изследователям, Гус не нападает на него с такою жестокостью, как преследовал его Виклеф и даже чешские его предшественники, и не считал его опасным для мира церкви и единения ея верующих.

В том же стремлении к поддержанию церковнаго мира и единения верующих по образцу церкви апостольской, Гус, нападая на злоупотребления церковныя, нововведения, противныя Евангелию, прилагает особенную заботу об исправлении церковной дисциплины вообще и богослужения в частности,—делает сам в этой последней области нововведения и приспособляет их к характеру вновь образовываемой общины.

В противоположность Виклефу, который совсем почти отрицал необходимость служебнаго культа, Гус, обращая преимущественное внимание на жизнь общины, старался не только оставить неприкосновенными святость времен и мест, назначенных для прославления Бога, но и увеличить их, обращая при этом внимание на то, чтобы употребляемыя в этих случаях молитвы приспособить к смыслу и значению церковных праздников. Вифлеемскую часовню, в которой сам Гус проповедывал слово Божие, он считает святою и привязывается к ней всем своим существом. Он не считает противным употреблять искусство в храмах: прекрасныя изображения Христа, говорит он, возносят дух его к небесным, божественным предметам. Сам он сделал распоряжение, чтобы десять заповедей и другие предметы, которые всегда должны быть пред глазами его последователей и служили бы им напоминанием о необходимости исполнения нравственнаго евангельскаго закона,—расписывались на стенах капеллы. По подобию той же апостольской церкви, Гус, как замечено, обратил особенное внимание на состояние проповеди: придавая ей, как и Виклеф, важное значение для религиозно-нравственнаго воспитания народа, будучи убежден, что от нея главным образом зависит перерождение он говорит, что она и должна составлять сущность, по крайней мере главную часть богослужения. По примеру той же апостольской церкви, Гус находит не противным участвовать и мирянам в прославлении Бога, и притом—на своем родном языке. С этою целью, как уже известно, он составил сам несколько священных гимнов на чешском языке, а желая народу дать чтение слова Божия, он исправил сделанный еще в XIV веке перевод библии на национальный чешский язык.

Возстановляя, по возможности, образ первобытной христианской церкви не только в догме, но и в церковной дисциплине и богослужении, Гус в этом последнем случае сам лично своею деятельностью напоминает деятельность апостолов. Неустанно проповедуя слово Божие, он своими речами, приспособленными к народному пониманию и согласно с предписаниями Евангелия не привлекал к себе слушателей против их воли и желания, чужд был духа прозелитизма, но спокойным и умеренным тоном речи, соединенным с глубиною убеждения и теплотою чувства, он действовал только на сердце слушателей, учил только тому, что значит «истина». Замечательно, что Гус, подражая также апостолам, для своей проповеди выбирал чаще один какой нибудь текст отдельно, а не объяснял его в контексте; в своих проповедях и общественных речах он разсуждал обо всех предметах, которые касались его собственнаго положения и его церковной общины. Наконец, самым важным и существенным пунктом в религиозной системе Гуса, которым он напоминал времена апостольския,—это указание на необходимость причащения и притом—под обоими видами не только духовным но и мирянам.

Таким образом Гус, как и его предшественники, оставаясь преимущественно на нравственно-практической почве, будучи верен Евангелию и преданию апостольской церкви, заботился только о том, чтобы возстановить, по возможности, образ этой последней: отрицая весь современный строй западно-католической церкви и требуя ея действительной (вопреки—реформаторам—ортодоксалам) реформы, он (вопреки также реформаторам сектантам) не отвергал ея евангельских истин и постановлений, возставая преимущественно против злоупотреблений католической церкви в нравственно практической сфере, он почти совсем не простирал своей критики и отрицания на ея догматы, касаясь их лишь настолько, чтобы и здесь, по возможности, только исправить вкравшияся заблуждения и отступления от первобытной апостольской церкви, точнее указывает только на необходимость их исправления на основании Св. Писания и преданий апостольской церкви. Поэтому он положительно отрицает только догмат католической церкви о главенстве папы, как создании императоров, установлении следовательно, не евангельском и совсем противном временам апостольским: все это, повторяем, приближало религиозно-реформаторскую доктрину Гуса к идеалу первобытной апостольской церкви.