IX. ПРИДВОРНО-РЫЦАРСКОЕ ОБЩЕСТВО ГЕРМАНИИ В ЕГО ЦВЕТУЩЕЕ ВРЕМЯ И ВО ВРЕМЯ ЕГО УПАДКА

(Из сочинения Шерра: «История цивилизации Германии», перев. Неведомскаго)

Рыцарство.—Замки.—Внутренний и внешний вид их и устройство.—Утварь.—Пища и питье.—Одежда и моды.—Фигура модной дамы.—Роскошь.—Воспитание.—Гостеприимство, путешествия и общественные нравы.—Жизнь женщин и служение женщинам.—Празднества.—Танцы и хороводы.—Сеймы.—Турниры.—Свадьбы.—Падение рыцарства.—Одичание.

Рыцарство не имеет национально-немецкаго происхождения. Всадником или рыцарем (Ritter) назывался в немецкой империи до крестовых походов каждый, кто, вооружившись на свой счет панцырем и оплечьями, шлемом и щитом, мечем и копьем, на коне являлся в армию по призыву короля. Поэтому об отдельном рыцарском сословии в то время не было еще речи, по крайней мере в Германии. Мы должны искать первые следы рыцарства, как общественнаго учреждения, в другом месте, именно в южной Франции и в Испании, где частыя соприкосновения с мавританскою жизнью, богато развившеюся в общественном и хозяйственном отношениях, впервые пробудили мысль об украшении жизни прелестями высшей общительности. Цветущее положение этих земель, весело-чувственная подвижность их обитателей, мягкое влияние южной женской красоты, страстный энтузиазм к героическому баснословию и веселым песням—все это скоро ввело в жизнь известныя формы и обычаи дворянскаго обращения, из которых составился по немногу кодекс рыцарских приличий. Борьба за святую землю придала этим приличиям религиозное освящение, которое в духовных рыцарских орденах (иоанниты, храмовники, тевтонский орден) слило воедино христианское монашество и христианское воинство. Значительное положение, которое эти духовные рыцарские ордена приобрели себе в скором времени, содействовало распространению и усилению идеи, возникшей во время крестовых походов—идеи о христианском рыцарстве, как об идеальном ордене; эта идея проявилась сильно и в Германии, когда обнаружились естественныя влияния тех сношений, которыя завязались между французским и немецким дворянством во время первых двух крестовых походов. Церковь не замедлила развить религиозный элемент, вошедший в рыцарство под влиянием крестовых походов; она окружила церковными церемониями вступление в рыцарский орден. Вступающий должен был приготовиться к торжественному акту молитвою и ночным бдением на освященном месте (veille des armes), а также исповедью и причастием. Одетый в белую одежду, как новокрещенный, стоя на коленях перед алтарем, он получал из рук священника рыцарский меч. Затем в кругу рыцарей и дам он давал рыцарские обеты—клялся защищать и уважать по мере сил церковь, клялся быть верным, добросовестным и усердным относительно сюзерена, не вести несправедливой войны, защищать вдов и сирот и т. д. Затем на него надевали панцырь, наручники, наножники и тунику, к ногам пристегивали золотыя шпоры; его опоясывали рыцарскою перевязью, и затем он, стоя на коленях, получал от рыцаря посвящение посредством трех ударов обнаженным мечем по плечу; наконец ему передавали шлем, щит и копье, к нему подводили лошадь, и он должен был вскочить на нее в полном вооружении без помощи стремени и произвести на ней различныя эволюции. Все это, разумеется, имело символическое значение. Удар, посвящавший в рыцари, означал, что после него никакой удар не должен быть терпим, и т. д. Обыкновенно рыцарский удар давался таким торжественным образом при больших придворных и церковных празднествах, а в более простой форме перед началом сражения, или после победы на поле битвы. Приготовленем к рыцарству была служба в качестве оруженосца, которую отправляли молодые дворяне в свите рыцаря. Дворы государей выбирались особенно охотно для такой школы, и там оруженосцы назывались пажами; впоследствии это слово получило, конечно, более специально-при дворное, чем воинственное значение. С XII ст. дворянское рождение, прямое происхождение от рыцаря, сделалось основным условием для принятия в рыцарство, хотя уже с ранних пор стали являться исключения. Сначала рыцарское дворянство не давало никаких особенных политических прав, какия давало наследственное или бенефициальное дворянство; уже впоследствии к почетным правам рыцарства присоединились также и гражданския. Но так как рыцарство было особенно благоприятно развитию понятия личной чести, point d’honneur, и сословной чести, то дворянство скоро стало ревностно домогаться рыцарскаго достоинства, чтобы принять участие в идеальных сословных почестях. С развитием point d’honneur было теснейшим образом связано развитие рыцарскаго этикета, котораго правила и предписания обозначались в своей совокупности словом courtoisie. Существенную часть куртуазии составляло служение женщинам, имевшее, конечно религозное основане в поклонении Марии, которое особенно сильно развилось во время крестовых походов. Любопытное служение, развившееся в Германии с особенною задушевностью, составляет прекраснейшую сторону рыцарства. Во всем своем блеск рыцарство развернулось в турнирах с их испытаниями предков и щитов, откуда произошли комично-торжественныя науки—генеалогия и геральдика. Из того, что мы до сих пор сказали, следует, что рыцарство заключило в себе четыре момента: религиозный (отношение к церкви), политический (отношение к сюзерену), нравственный (отношение к собственной чести и к чести ордена) и эротически-общественный (отношение к женщинам). Поэтому рыцарство, в свой цветущий период, превосходно характеризуется известным французским девизом: «богу мою душу, мою жизнь королю, мое сердце дамам, мою честь мне самому».

Если мы желаем приблизиться к рыцарским жилищам, то мы должны подниматься на холм, или же спуститься в луговыя низменности и отыскать озерную бухту или речной остров. Рядом с горными замками были также и водяные замки, и как в первом случае холмы и утесы, так во втором—широкий ров, наполненный водою из реки, доставляли замку то изолированное положение, которое составляло основное условие его годности. Строители прежде всего имели в виду то обстоятельство, чтобы замок мог укрывать своих владельцев. Рыцарския жилища различались между собою не только по своему положению на высотах или равнине, но также по своей большей или меньшей величине и по своему более простому или более роскошному внутреннему убранству. Беднейшее рыцарское дворянство было принуждено строить себе для жилища небольшие замки, так называемые бургштали; более богатые владетели строили себе обширные гофбурги и, так как сцены средне-вековых рыцарских стихотворений большею часто помещаются именно в таких замках, то в нашей фантазии отпечатались только великолепныя картины этих жилищ—картины, которым действительность соответствовала в самых редких случаях. Наружная ограда роскошнаго замка была составлена из так называемых цингелей. Ворота замка находились между или возле двух низких и немного выдвинутых вперед башен, назначенных для защиты этого передоваго укрепления. Пройдя через эти наружныя ворота, посетитель входит в так называемый цвингельгоф или цвингер, который называется также скотным двором, потому что здесь находились хозяйственныя строении и стойла. Между цвингером и настоящим замком лежал глубокий ров, окружавший замок со всех сторон; чрез этот ров переходили по подъемному мосту, а в водяных бургах по понтонному мосту. Таким образом доходили до калитки, над которою возвышалась стена, увенчанная винтбергами. В этих винтбергах хранились те машины, которыми поднимались подъемный мост и опускная решетка; они были снабжены узкою крышею, под которою тянулся проход, открытый по направлению к замку, так называемый вер или леце. Калитка за мостом вела в галлерею, запиравшуюся опускною решеткою и доходившую до внутренняго двора замка. Этот внутренний или почетный двор, в хорошо построенных замках, был украшен лужайкою, колодцем и липою. Внутренний двор был окружен настоящими строениями замка, из которых были особенно замечательны два главныя: дворец или господский дом (palatium, palais, pfalz) и берхфрит (berfredus, beffroi), высокая сторожевая башня, возвышавшаяся возле стены отдельно от других строений, служившая сторожу замка жилищем и караульным постом, и доставлявшая жителям замка последнее убежище в случае взятия приступом их твердыни. Берхфрит был ядром всего замка и считался настолько необходимым, что вряд ли можно найдти хоть одно рыцарское жилище без такой сторожевой башни, между тем как, напротив того, весь замок очень часто состоял только из берхфрита и из окружной стены, снабженной вером, и калиткой. В больших замках дворец состоял из главной залы и различных кеменат (комнат). Главная зала была в замках тем, чем бывает в нынешних дворцах большая приемная, настоящий праздничный и почетный покой. Эту комнату старались по возможности устраивать удобно и красиво. В торжественных случаях пол устилался коврами и стены обивались шитыми обоями. В летнее время пол усыпался также цветами, а в другое время тростником. Вдоль стены тянулись широкия лавки, на которых лежали культеры (тюфяки) или плумиты (перины). От дворца в тесном смысле отделялось жилище женщин, которое называлось преимущественно кеменатою и заключало в себе, по меньшей мере, три покоя: комнату, служившую спальнею хозяйки, далее комнату, где хозяйка занималась вместе с своими служанками женским рукодельем, и, наконец, спальню служанок. Кроме упомянутых до сих пор помещений, к которым надо еще прибавить кухню, погреб и кладовую, в хорошем замке должна была также быть часовня; наконец, надо также упомянуть о лаубах (так назывались проделанныя в толстых стенах и покрытыя сводами оконныя ниши, с каменными лавками, с которых женщины охотно смотрели на окрестности).

Утварь рыцарских жилищ была болеее или менее полна, богата или бедна, изящна или неуклюжа, смотря по той степени цивилизации, которая была достигнута, смотря по богатству хозяина и по вкусу хозяйки. Вообще мебель делалась из твердаго дерева, более прочно, чем красиво. Впрочем мы находим также тщательную резьбу на столах, стульях, лавках и платяных ящиках, которые заменяли наши комоды. Делались также кресла из дорогаго волнистаго дерева с мягкими подушками; они служили почетными седалищами для благородных гостей. Большое внимание было обращено также на постели. Кухонная и столовая посуда по своей форме не отличалась особенно сильно от теперешней; но рыцари за столом должны были довольствоваться лошкою и ножем, потому что вилки, как известно, вошли в употребление только в конце XVI столетия. Лес и река, поле, фруктовый сад и огород доставляли к столу свои произведения. В обыкновенные дни кушанья были приготовлены очень просто и состояли большею частию из соленаго и копченаго мяса, стручковых плодов и капусты; но в торжественных случаях средневековое поваренное искусство показывало. что оно уже не было первобытным. Тогда столы гнулись под крепко-приправленными лакомыми кусками и сложными супами, под искусно-сформированными печеньями и конфектами. Прежде чем садились за стол, а иногда и по нескольку раз во время обеда обносилась вода для умывания рук и полотенце. Старый национальный ячменный сок, котораго приготовление с течением времени испытало многия усовершенствования, всего чаще служил напитком даже у достаточных людей. Чтобы пить вино, надо было уже быть богатым человеком. Впрочем, вино редко пилось чистое; обыкновенно к нему примешивались разныя пряности. В деле усовершенствования туземнаго вина особенно отличались, как известно, монахи. В германских лесах пили из рогов, которые впоследствии сменились деревянными и оловянными кубками, а в придворно-рыцарское время в достаточных домах стали появляться золотые, серебряные и хрустальные сосуды изящной или причудливой формы. Уже значительный объем их доказывает блестящия способности того времени в деле питья. Рыцарския чаши вмещали от полутора до двух штофов. Возрастающая роскошь любила выставлять на показ все имевшиеся в доме бокалы, кружки и драгоценные сосуды всякаго рода на так называемой трезурт, т. е. на эшафодаж, ставившемся возле обеденнаго стола. Очень изящно было обыкновение осыпать стол цветами и развешивать гирлянды, в особенности роз, над обеденным столом; головы гостей также часто украшались цветочными венками. Каждый день было по две главныя трапезы, ранняя и поздняя. Этими двумя главными трапезами определялось деление дня и ночи. Часы от вечерней трапезы до заутрени считались ночью, а часы от утренней трапезы до вечерней составляли день, который посвящался делам, раздорам, охоте, военным упражнениям мужчин, домашним и ручным работам женщин, между тем как ночное время, кроме сна, наполнялось слушанием музыки и чтением, дружескою болтовнею, бражничаньем, игрою в кости и шахматы и танцами.

В сравнении с нашим теперешним, прозаически однообразным мужским костюмом и с нашим часто безумным дамским туалетом, одежда придворно-рыцарскаго общества, насколько она удерживалась от безвкусных и безнравственных крайностей, была, конечно, поэтическою одеждою, иногда великолепною, всегда яркою. Уже давно прошло то время, когда немцы обнаруживали в своем костюме ту лесную первобытную простоту, которую описал Тацит; но из того времени сохранились до рыцарской эпохи две главныя части костюма—кафтан и плащ. Немецкая торговля, которая в XI, XII и XIII столетиях мало-по-малу вошла в сношение с Италиею и Испаниею, с Византиею и с Востоком, с Западом и с Севером привозными продуктами, побудила туземную промышленность к соперничеству и к подражанию; здесь, как и везде, где народ от дикой свободы первобытно-естественной жизни переходит к более удобному порядку цивилизации, пробудилось чувство красоты и выразилось не только в поэзии и искусстве, но также в домашнем убранстве и в одежде. Тканями для одежды были: холстина, которой самый тонкий, очень высоко ценимый сорт, так называемый сабен, получался из византийских мануфактур; далее шерстяныя материи самых разных цветов и шелковыя материи разных сортов и цветов, которыя часто были затканы золотыми и серебрянными нитками, и, наконец, меха разных родов (горностай, куница, бобер, соболь и т. д.). К этому присоединились еще благородные металлы и драгоценные камни, из которых делались дамские уборы и которыми украшалось оружие мужчин. Оба пола любили в своем костюме игру цветов, которая часто доходила просто до радужной пестроты, и которую мужчины старались возвысить еще тем, что они в одной и той же части одежды помещали различные цвета, так что, например, один рукав кафтана быль зеленый, а другой голубой, или одна половина панталон была желтая, а другая красная. Впрочем, выбор красок не вполне быль предоставлен причудливому произволу; он обыкновенно соображался с символикою красок. Внешний вид человека должен был выражать его внутреннее настроение таким способом, о котором наша монотонная безцветная мода не имеет уже никакого понятия. Придворно-рыцарское общество остроумно выработало язык цветов и преимущественно по отношению к любви. Так, зеленый цвет означал первое возникновение любви, белый—надежду быть услышанным, красный—яркое пламя любви, или также пылкое стремление к славе и чести, голубой—ненарушимую верность, желтый—осчастливленную любовь, черный—горе и скорбь. До XV и XVI столетия, когда появилась так называемая испанская одежда, кафтан и плащ составляли верхнее платье обоих полов. В Германии уже рано вошло в обычай носить под кафтаном рубашку. Мужчины носили панталоны, немцы, как стыдливый народ, сделали их существенною частью мужской одежды; панталоны образовали одно целое с чулками, но были составлены из двух половинок и прикреплялись под туникою к ремню, опоясывающему тело. В прежнее время кожаныя подошвы, прикрепленныя к этим панталоно-чулкам, заменяли башмаки, но впоследствии башмаки стали отличаться самою пестрою роскошью красок. А во время верховой езды мужчины носили очень высокие сапоги. Левое бедро мужчины было украшено мечем, который никогда не снимался, а с правой стороны висел кинжал. Рукоятки и ножны этого оружия, а также перевязь были часто изукрашены самым расточительным образом. Во времена упадка и разложения рыцарскаго общества мода ввела в кафтан многия перемены. Его стали разрезывать на боку, он укоротился, съузился и превратился в ленденер. Затем стали употребляться так называемыя лоскутчатыя платья, состоявшия из множества лоскутьев, которыми заканчивались нижния части мужской туники; рукава у обоих полов были безсмысленно-широки. Еще позднее вошел в моду разрезной костюм; тут панталоны и рукава кафтанов, а иногда и все платье разрезывалось так, что подкладка другаго цвета выглядывала в разрезах, и ее можно было вытащить наружу. Эта мода, как известно, перешла потом, в эпоху реформации, в еще более безсмысленную моду раструбчатых панталон и раструбчатых рукавов. В прежния столетия, повидимому, у мужчин не было головных уборов, кроме капюшонов, прикрепленных к верхнему платью, и в то время, о котором мы говорим теперь, шляпы и береты самых разнообразных форм составляли предмет большой роскоши. Так называемыя косметическия средства далеко не были неизвестны придворно-рыцарскому времени; туалетныя уловки также были в употреблении. На усовершенствование кожи обращалось большое внимание, как это видно из того, что румяна употреблялись очень часто дамами рыцарскаго мира. Также заботились о волосах, в чем, впрочем, мужчины, у которых волосы и бороды пережили много различных мод, соперничали с дамами. Последния делали пробор на темени и держали этот пробор в порядке посредством ленты. Затем волосы завивались в красивые локоны или расплетались в косы, которыя убирались золотыми нитями и снурками, и спускались через плечи на грудь, или свертывались различными узлами. У пояса придворная красавица носила обыкновенно небольшую сумочку, в которой хранились деньги, флакончики с духами и различныя мелочи; тут же висел ножик, доходивший часто до размеров кинжала; кроме того, связка ключей, ножницы и веретено. Богато украшенныя и надушенныя перчатки составляли необходимую принадлежность в костюме такой дамы. В придворно-рыцарском костюме, конечно, не было недостатка в уродливых крайностях. К таким модным безобразиям средних веков относились башмаки с загнутыми носками и бубенчики на платьях. На кончиках этих громадных носков прикреплялись нередко бубенчики, которые отсюда распространялись на другия части костюма, так что поясы, наколенники и браслеты стали увешиваться бубенчиками и колокольчиками. Самый громкий звон этих украшений относится, впрочем, к XVI столетию, и здесь, повидимому, женщины уступили первенство мужчинам. Вообще же можно сказать, что оба пола, в особенности во времена упадка придворно-рыцарскаго общества, усердно соперничали между собою в безобразиях и неприличии моды. Многочисленныя городския узаконения о платьях, появлявшияся уже в начале XIV века, доказывают, что безсмысленная роскошь одежд и безнравственныя моды уже тогда перешли от дворянства к мещанству.

Общество, доразвившееся до указанной выше степени материальной культуры, без сомнения, должно было также сделать значительные успехи в различных отраслях умственной жизни. Так как мы здесь говорим преимущественно об общественной жизни придворно-рыцарскаго времени, то нам нет надобности распространяться подробнее о его умственных стремлениях. и только касательно воспитания мы должны сказать здесь несколько слов. Хотя по нашим теперешним понятиям на этот предмет было обращено мало внимания, однако нельзя не отозваться с похвалою о том, что делалось тогда для образования молодаго поколения. У мальчиков, конечно, если они не должны были посвятить себя духовной карьере, на умственное образование не обращалось внимания. Чтение и письмо были «поповскими хитростями», о которых не должен был заботиться образцовый рыцарь и которыя он даже имел право презирать. Даже величайшие средневековые поэты, как например Вольфрам фон Эшенбах, не знали этих хитростей. Воспитание юношей имело главною целию ловкость в военном ремесле и в охоте, в которой самою почетною и любимою отраслью была соколиная охота за цаплями; при этом требовалось также знание приемов рыцарскаго общежития, уменье выражаться на утонченном придворном языке и также играть на арфе и на мандолине; многия свидетельства доказывают, что на пирах гости по очереди должны были играть на струнных инструментах и петь. Вообще считалось совершенно достаточным, если подрастающий юноша знал наизусть «верую», «отче наш» и исповедную формулу, и если, кроме того, ему были хорошо известны турнирныя правила. Воспитание девочек стремилось преимущественно к усвоению основательных знаний по домашнему хозяйству и ловкости в рукодельях. На хозяйке дома лежали не только ведение домашняго хозяйства и заботы о кухне и погребе, но и содержание гардероба в должном порядке, и здесь преимущественно открывался простор для женской заботливости и сметливости. Королевския дочери поручались обыкновенно воспитательницам, и на время учения к ним присоединялась толпа девочек-ровесниц, которыя пользовались учением вместе с ними. Кто из богатых людей не мог таким образом поместить своих дочерей при дворе, помещал их на воспитание в женские монастыри, где, конечно, девочки учились почти исключительно женским рукодельям, молитвам, библейской истории и житям святых. Несомненно то, что многия женщины умели разговаривать занимательно и остроумно о различных предметах, что оне с успехом занимались вокальною и инструментальною музыкою, что оне даже превосходили мужчин в умении читать и писать и обнаруживали живое и тонкое понимание поэтических произведений. Многие тогдашние поэты положительно высказывали, что они разсчитывают на читательниц, и можно достоверно утверждать, что на уборных столах многих знатных дам лежали в красивых рукописях книжки песен; так как пергамент был слишком дорог для вседневнаго употребления, то писали на навощенных дощечках грифелями из дерева, стекла или благороднаго металла. Особенное искусство средневековыя писательницы обнаруживали, без сомнения, в писании любовных писем, и, в самом деле, забавно слышать, как получатели таких сладких записочек должны были по целым дням и неделям носить их при себе нечитанными и неотвеченными, потому, что у них не было под рукою писарей, которые могли бы разгадать их содержание и составить ответы.

Средневековое гостеприимство часто доставляло женщинам случаи обнаруживать утонченность общественных нравов. Тогдашний путешественник быль просто принужден пользоваться гостеприимством в самых обширных размерах. Гостинницы существовали только в городах, и если оне и попадались кое-где в деревнях, то оне со своею грязью и скудным запасом пищи не могли быть привлекательны для благороднаго путника. Кроме того, недостаточная безопасность так называемой большой дороги вменяла в обязанность каждому разсудительному человеку искать себе по возможности для ночлега крепкий замок.

Строго нравственныя домашния и супружеския отношения германской древности, как они описаны Тацитом, уже не существовали в цветущее время рыцарско-романическаго общества. На их место явились условныя формы и даже легкомыслие. Различие между юридическим и социальным положением женщин в средние века было очень значительно. По закону жена была совершенно подчинена мужу: жена была некоторым образом служанкою, безусловно повинующеюся мужу, и даже в любезной Франции королевский указ давал мужу положительное право, в случае надобности, бить жену. Несмотря на то, женщины de facto возвысились до такого положения и значения, на которыя оне de jure не могли иметь ни малейшаго притязания. Рыцарская романтика сделала женщину венцом создания и ввела женщину в общество, как повелительницу всего, что ее окружает; но при этом она также разорвала во многих отношениях узы благородной домовитости, чистой, нравственности и настоящаго целомудрия, противопоставив свободную любовь неприкосновенности брачнаго союза. Вместе с социальным значением женщин возвысилось также соответствующим образом их тщеславие, и поэтому оне довели до невообразимой степени те требования, с которыми оне обращались к своим обожателям. Этой утонченной прихотливости женщин вполне соответствовало безумие влюбленных мужчин, а всего нелепее вели себя рыцарственные поэты. Мы знаем, например, что один провансальский трубадур Пейре Видаль, в угоду своей возлюбленной, которую звали Лоба (волчица), зашил себя в волчью шкуру и с воем на четверинках ползал по горам, пока овчарки не обработали его ужаснейшим образом.

Средневековое высшее общество было разсеяно по своим пфальцам и бургам. Чтобы собрать его и доставить ему наслаждение высшей общительности, необходимы были частыя празднества. Когда владетельная особа приглашала к себе гостей на праздник, то ея жилище делалось немедленно шумною сценою разнообразных приготовлений, от которых зависело помещение и продовольствие сотен гостей: вместе со свитою число последних часто считалось даже тысячами. После съезда гостей, после первых приветствий поклонами и напитками, торжественная обедня открывала собою ряд забав. При звуке труб и литавр общество направлялось к церкви, и по дороге рыцари состязались между собою копьями в честь дам, которыя шли или ехали верхом, образуя процессию, соответствующую всем требованиям придворнаго этикета. После возвращения из храма садились за утренний завтрак. Короткая охота или турнир наполняли промежуточное время, пока трубы и рога подавали сигнал к обеду. В тех местах Германии, куда еще не проник французский обычай попарнаго сидения мужчин и женщин, там оба пола обедали в отдельных комнатах. Пиршество приправлялось веселою беседою, иногда очень грубою и украшенною непристойными остротами. Иногда вступались толпы музыкантов и фигляров, или один из многих странствуюших миннензенгеров представлял на суд гостей новейшия внушения своей музы, к которым он по большей части сам сочинял мотивы, или же те из гостей, которые умели петь и играть на цитре, один за другим показывали свое искусство.

С наступлением вечера женщины отправлялись в домовую капеллу для слушания вечерни, затем все общество снова собиралось. Игроки пробовали счастие и искусство, бражники настойчиво изучали содержание хозяйских погребов, и наконец веселые танцы еще раз, перед отходом ко сну, собирали всех в один кружок. Тогда различались танцы и хороводы. Придворный танец состоял в том, что танцор, взяв за руку одну или двух дам, обходил зал скользящими ногами, при звуке струнных инструментов и танцовальных песен, которыя сочинялись специально для этой цели и запевались певцами или певицами, шедшими впереди танцующих.—Напротив того, хоровод производился на открытом воздухе, на улицах или лужайках: тут не ходили, а прыгали, и при этом танцующие старались отличиться особенно высокими и далекими прыжками, так что это телесное упражнение не могло бы показаться нам особенно грациозным. Во времена упадка придворных нравов, танцы превратились в дикое и безобразное неистовство и бушевание, безстыдныя тенденции которых возбуждали великий соблазн. Сеймы. венчания королей и другия придворныя торжества давали придворно-рыцарскому обществу обильные поводы высказываться во всей полноте своего великолепия. При таких случаях стечение людей доходило до невероятных размеров, и при этом издержки доходили до таких сумм, которыя для того времени были громадны. Главным актом всех рыцарских празднеств являлся турнир, котораго первые начатки вышли, вероятно, из воинских упражнений древних германцев и галлов. Император Генрих I превратил турниры в кавалерийския упражнения, затем они были снабжены во Франции рыцарско-романическими формами и дополнениями, с которыми они совершались в Германии, начиная с XII и до XVII века. В цветущее время рыцарства турнирное дело было организовано совершенно правильно. В Германии существовали четыре большия турнирныя общества: швабское, франконское, баварское и рейнское, которыя в свою очередь распадались на меньшие круги. Князья названных земель исправляли должность высших турнирных приставов, и на них лежала обязанность объявлять турниры, устраивать турнирныя места, заботиться о свите и квартирах, производить осмотр оружия и вообще заведывать турнирною полициею. Турниры производились верхом, копьями и мечами, или пешком, боевыми топорами, дубинами пиками и мечами; при этом целыя толпы бросались друг на друга, или рыцари шли один на один. Самым же употребительным и любимым родом борьбы было ломание копей верхом на коне. Так называемое Stumpfrennen, при котором употреблялись тупые копья и мечи и имелись в виду только забава и упражнение, отличалось от Scharfrennen, при котором употреблялось острое оружие и серьезная борьба становилась часто кровопролитною, так что, например, на одном турнире, происходившем близ Кельна, в 1241 г., шестьдесят рыцарей остались мертвыми на месте. Так называемая турнирная награда сделалась, при увеличивающейся роскоши, предметом соперничествующей изобретательности. Она уже теперь не состояла, как прежде, в простых золотых цепях и венках, в оружии, шитье или лошадях, но подавала повод к убыточному осуществлению разных романтических затей. Так, например, на одном турнире, данном в Нордгаузене маркграфом Генрихом Мейсенским, светлейшим было сделано большое дерево с золотыми и серебрянными листьями; кому удавалось сломать копье противника, тот получал серебрянный лист, а кто выбрасывал противника из седла, тому доставался золотой. При падении рыцарства бойцы начали держать между собою денежныя пари; искустные всадники фехтовальщики ездили по стране, вызывали всех на бой и предлагали денежныя пари.

К этому вопиющему симптому упадка придворно-рыцарскаго общества стали присоединяться со второй половины XIII века новые признаки в постоянно возрастающем числе. В Германии вся эта придворная культура не была вырощена на мощном корне национальной жизни; поэтому за кратким процветанием наступило быстрое и отвратительное увядание. Искуственное и поддельное романское образование не нашло для себя твердой почвы в характере и духе немецкаго народа. Оно одряхлело, как только утратилось внешнее условие ея жизни—то господствующее положение, которым Германия пользовалась при Гогенштауфенах в ряду других держав; оно погибло, по крайней мере, в своих высших стремлениях, в то ужасное время, которое наступило после смерти Фридриха II и сделало сомнительным существование, какой бы то ни было культуры. Тогда немецкое общество одичало неимоверно, и репутация немецкаго рыцарства стала падать заграницею со ступеньки на ступеньку, пока, наконец, оно стало подвергаться тому презрению, о котором многократно и настойчиво свидетельствует классический летописец XIV в., Жан Фруассар. Он называет немецких рыцарей неуклюжими, невеждами и грубиянами, безчуственными, жестокими и корыстолюбивыми. При этом, конечно не надо упускать из виду, что Фруассар разсказывает также о Черном принце самыя отвратительныя черты безчеловечности и жестокости и при этом все-таки величает его «цветом рыцарство». Именно при чтении этого рыцарственнаго летописца мы видим ясно, что «рыцарская доблесть» означала именно то, что французы называли courtoisie а немцы Hoffichkeit. Об истинной нравственности, о настоящем чувств справедливости и о действительной гуманности рыцарство нисколько не заботилось; иначе оно не могло бы так сильно погрязнуть в пошлости, дикости в безобразии, как это случилось с ним в немецких землях, начиная с вышеозначеннаго времени. Женщины предавались грубо-чувственным порокам или болезненному ханжеству. Мужчины отдавались безраздельно дикой страсти к охоте и к дракам. Утонченныя формы обращения были забыты, или просто подвергались презрению, и вместо них стал господствовать самый грубый и грязный тон. Дворянство разорившееся тою роскошью, которую оно обнаружило в пище и питье, в домашней утвари и в одежде, в прислуге и в лошадях, на турнирах, сеймах и домашних и общественных праздниках всякаго рода, дошло наконец до такой нищеты, что принялось разбойничать по большим дорогам, чтобы снискать себе дневное пропитание. Дикая, разбойничья жизнь водворилась в бургах; началась война против всех, и вследствие этого появилось такое презрение ко всем церковным и государственным законам, что один немецкий князь осмелился выставить позорныя слова «друг Бога и враг всех людей», как смелое заявление рыцарской мужественности. Заводить ссоры из-за ничтожнейших причин, или даже просто из желания поживиться добычею—сделалось дворянским обычаем, в особенности относительно городов, которых процветание возбуждало зависть дворянства и которых жителей дворяне убивали и грабили, где только представлялся к тому удобный случай. В таких распрях рыцарское чувство чести уже не оказывалось на столько сильным, чтобы нападающий предварительно посылал противной стороне объявление войны, как того требовало средневековое кулачное или военное право. Материальная нужда и бешеная безнравственность, которыя должны были явиться неизбежными следствиями водворившейся анархии, еще увеличивались ужасными опустошениями, которыя производились и в Германии в XIV ст. моровою язвою, завезенною на запад с востока (великий мор, черная смерть). Она превратила в пустыни города и цветущия области, погубила сотни тысяч людей и разрушила все святыя узы семейства и общества. В эти дикия времена увяла рыцарская поэзия. Поэт превратился в паяца и паразита, придумывающаго грязные разсказы; он принужден был оспаривать скудный кусок хлеба у настоящих шутов по ремеслу. На место придворных развлечений, состоящих в изысканной речи, музыке и песенных состязаниях, появились—чудовищное пьянство, безстыдные разговоры, грязные фарсы, разорительныя игры и тупоумная драчливость, обезчестившая рыцарский обычай поединка. Таким образом все склонилось к грубому и позорному. Но многия формы рыцарской романтики надолго пережили ея дух; это можно сказать в особенности о внешнем великолепии празднеств, которое скорее увеличивалось, чем уменьшалось, и в особенности обнаруживалось блистательным образом при княжеских свадьбах.