XI. РЫЦАРСКОЕ СЛУЖЕНИЕ ЖЕНЩИНЕ В БЛЕСТЯЩИЙ ПЕРИОД РЫЦАРСТВА И В ПЕРИОД ЕГО УПАДКА

(Из соч. Петрова: «Очерки из всеобщей истории»)

Отечеством рыцарства со всеми его законами и обычаями была, как известно, южная Франция, или, точнее, вся область провансальскаго языка и образования, в которую входили не только собственно Прованс, но и смежныя с ним северныя части Испании и Италии. Здесь возникла и развилась большая часть рыцарских учреждений—турниры, куртуазия, суды любви и служение избранной даме. Отсюда же распространились они на север и восток западной Европы, постепенно слабея в своей внутренней силе и влиянии на общество, чем далее удалялись они от этого центра рыцарской жизни.

К началу XII века много разнородных причин стеклось в этом пункте, чтобы сделать из Прованса образцовую страну европейскаго рыцарства и, в частности, чтобы породить в ней такое высокое уважение и поклонение женщине, какого до тех пор не знала римско-германская Европа. Естественное и промышленное богатство этого прелестнаго южнаго края, равно развившееся образование и утонченность форм общежития, прекрасный звучный язык, столь способный к поэзии, более сильное, чем где-либо, влияние уцелевших здесь остатков классической культуры, особенно римскаго права с его более гуманным и справедливым воззрением на женщину, наконец, близкое знакомство с очень развитою по тому времени мавританскою цивилизацией соседняго испанскаго калифата—составили, без сомнения, тот общий фон или почву, на которой сделались возможны явления, подобныя рыцарской жизни. Влияние арабской культуры на происшедшия вскоре затем перемены в общественном положении женщины чрезвычайно важно, и едва ли не арабским представлениям обязана южно-французская женщина тем поэтическим обаянием, с каким является она в канцонах и альбах трубадуров. Поэзия же успела идеализировать или, по крайней мере, облагородить и самую распущенность нравов, которою отличался край этот еще со времени римскаго владычества. Опоэтизированной таким образом женщине, даже во всех ея слабостях, недоставало только какого-нибудь нравственнаго ореола, чтобы сделаться кумиром общества. Такой ореол могла ей дать только церковь. Но церковь, под влиянием аскетических идей эпохи, учила смотреть на женщину, как на низшее, по преимуществу греховное, почти нечистое существо, как на источник соблазна и падения. Однако, по странному стечению противоречий, именно в XII в., в век самаго напряженнаго и фанатическаго аскетизма, само духовенство проложило женщине путь к моральному владычеству над обществом, как ей принадлежало уже господство эстетическое. В это время достигает полнаго своего развития учение латинской церкви о Богоматери, поклонение которой быстро делается господствующим, предпочтительно пред всеми другими культами святых и угодников. Пресвятая Дева на престоле предвечной славы, окруженная сонмами небесных сил, делается общею заступницей молящихся и вместе идеалом женственной чистоты и непорочности. Инстинктивное уважение к девственности, присущее еще древне-германским понятиям, находит теперь новое оправдание в божественных совершенствах небесной Девы.

Перемены, исподволь развившияся в Провансе, остались бы, может быть, изолированным явлением, если бы начавшияся с конца XI века крестовые походы не расширили круга их влияния почти на всю романскую и германскую Европу и на первую преимущественно, так как для подобной перемены в ней было более сочувственных элементов. Но не одним только распространением за пределы Прованса повлияли крестовыя войны на изменившееся значение женщины. Оне во многом способствовали и самому их дальнейшему развитию. Ближайшее знакомство с византийскою и азиатско-арабскою культурою, больший круг действия, большее знакомство с людьми и светом, с того времени, как западное рыцарство пришло в движение ради общих войн против неверных, когда возникли общие интересы и завязались новыя связи между людьми, вообще масса новых идей, принесенных крестоносцами из далеких и трудных странствований,—все это постепенно изменяло обшия отношения жизни и в том числе положение и роль женщины. Нужно прибавить, впрочем, что последняя перемена коснулась Германии менее, чем других частей Европы, и что в этой стране рыцарство, со всеми его учреждениями и со всем кругом своих особых понятий, никогда не достигало полнаго развития и блеска. Идеи о новых правах и общественной роли женщины проникли, правда, и сюда, но, встретившись здесь с укоренившимися издревле понятиями о женщине, составили довольно странную смесь свободы и рабства, поклонения и деспотизма, как мы видим в отношениях между полами в век рыцарской Германии. Теперь мы должны составить по возможности определительное понятие о том, в чем состояло это пресловутое «служение дамам», составлявшее неизбежную принадлежность каждаго истиннаго рыцаря.

«Служение женщине» (Culte des femmes, Fraundienst) прежде всего было обычаем и модою века. Никто из рыцарскаго круга не мог от него уклониться, не рискуя прослыть невеждой, чудаком или человеком отсталым. Каждый, по достижении юношескаго возраста и приобретении установленным порядком рыцарскаго достоинства, должен был избрать себе даму, знакомую или незнакомую, замужнюю или девушку, и добиться у нея дозволения «служить ей», то-есть носить ея цвета, сражаться в честь ея на войне, или на турнирах, защищать ея славу и имя против всех и каждаго и быть готовым исполнить малейшия ея желания. Не нужно воображать при этом, что выбором рыцаря руководила непременно любовь или привязанность. Большею частию он просто исполнял принятый обычай и удовлетворял своему самолюбию, стараясь попасть в рыцари какой-нибудь знатной дамы или же известной красавицы. Красота, впрочем, реже входит в разсчет, больше же всего—порода, связи и знатность. Затем, молодой рыцарь мог быть женат или холост—все равно, это не освобождало его от дамской службы; но собственная супруга никогда почти не делалась его избранною дамой и повелительницей. Разумеется, что звание рыцаря этой избранницы надо было сначала заслужить целым рядом подвигов и испытаний, иногда довольно продолжительных. И когда ищущий совершил их довольно, чтобы поднять славу своей дамы и заслужить ея милость, наступал желанный обряд формальнаго принятия в ея рыцари,—обряд, совершенно напоминающий церемонию присяги в верности сюзерену. И тут точно так же, как при ленной присяге, где вассал на коленях, со сложенными на груди руками, произносил клятву в верности перед своим сюзереном,—рыцарь, на коленях же, получал от дамы в лен свою жизнь, причем тот же поцелуй и тот же перстень, как и при ленном обряде, скрепляли заключенное условие. Согласно с таким феодальным характером принятаго на себя «служения», рыцарь, как и всякий ленник, прежде и выше всего обязан своей даме «верностию». Она же, как это бывало и с патронами, не принимала на себя никаких определенных обязанностей, обещая только вообще благоволение и милость. Такая чисто моральная связь, во избежание толков и злых языков, должна была однако же оставаться тайной; но, разумеется, это удавалось довольно редко, и бывали случаи, когда рыцарь «служил» своей даме прямо с согласия ея мужа. Провансальские поэты успели потом создать целую регламентацию этих отношений, отличить множество степеней дамской службы—таящийся, ищущий, выслушанный и достигший с их привилегиями и правами и вообще подчинить даму и рыцаря целому кодексу условных законов и правил. Но это было уже вырождением сначала чистаго и, в сущности, идеальнаго культа,—идеальнаго в том смысле, что чувственныя побуждения и цели стояли здесь далеко не на первом плане. Тщеславие играло в них большею частию главную роль. Ухаживая за знатною дамой, обыкновенным путем сватовства и брака для него недоступной, рыцарь находил в этом некоторое вознаграждение за те ограничения и лишения, которыя налагала на него строгая классификация феодальнаго общества. И если всегда и везде браки более или менее условливались равенством общественнаго положения и богатства, то нигде, быть может, это не соблюдалось так строго, как в рыцарском сословии. Не говоря уже о том, что союз или даже простая привязанность к женщине низшаго, не дворянскаго рода были для рыцаря совершенно немыслимы, даже в пределах своего собственнаго круга он встречал множество перегородок, которыя переступить было очень трудно. Служилый рыцарь, например, не смел думать о дочери своего знаменоснаго патрона, простой барон—о родстве с владетельным князем и т. д. А между тем, по теории и древним воспоминаниям, все рыцари, как рыцари, то-есть как члены корпорации, от беднаго вассала до короля, считались равными. И вот личное достоинство, затертое гордостью сильных и предразсудками общества, ищет себе удовлетворения в этих тайных знатных связях. Вот почему, быть может, обычай «служения даме» распространился так быстро и повсеместно, так как развитию его везде способствовали одинаковыя условия общественныя. Вот почему также, ранее чем где-либо, возник он в Провансе, самой образованной передовой стране тогдашней Европы, где очень рано проснулся свободный дух сомнения и критики и где общественное мнение, устами национальных поэтов и религиозных новаторов, уже в XII веке протестовало как против злоупотреблений иерархии, так и против несправедливостей ленной организации. Но выставляя на вид этот социальный мотив происхождения дамской службы, мы не думаем утверждать, что увлечение и истинное чувство были совершенно ей чужды. Общество, о котором мы говорим, было бы каким-то странным исключением, еслиб ему были недоступны и эти побуждения; но любовь не была здесь непременным условием и стояла часто на втором плане, так как случалось, что рыцарь посвящал свою жизнь служению даме, которую никогда не видел в глаза и о которой только наслышался от других, одним словом, что обычай этот был происхождения и характера, по преимуществу, социальнаго.

Если мы постоянно будем иметь в виду такую точку зрения. то нам многое станет понятно в «служении», что так дико и странно поражает в нем на первый взгляд. И прежде всего какая-то внешняя обрядность, какой-то формализм, заметный во всем... Рыцарь, в честь и в угоду своей даме, нередко и по ея требованию, произносит разные, иногда очень оригинальные, обеты—молчать в известные дни, сражаться без забрала, отправиться за море в крестовый поход. Он одевается в ея цвет и носит постоянно ея эмблему. Подаренный ею шарф или пояс украшает его седло; рукавчик ея платья, привязанный к древку копья, служит ему почетным знаменем и источником мужества в бою. Их личныя, конечно, официальныя сношения обставлены безконечными и скучными формальностями—поклонами, прижатием рук к сердцу, коленопреклонениями. Речь усеяна притворными комплиментами и избитыми, условными эпитетами и фразами. Даже песни, в которых рыцарь считал долгом прославлять свою даму, поражают однообразием и отсутствием огня.

Но самым разительным образом внешний формализм рыцарской любви выразился в учреждении так называемых «судилищ любви» (cours d’amour), которыя мы встречаем во Франции. Знатныя дамы эпохи, какая-нибудь Элеонора аквитанская, бывшая замужем за Людовиком VII, а потом за Генрихом II английским, Эрменгарда, виконтесса нарбонская и др., эти законодательницы нравов и моды своего времени, открывали при дворах своих полусерьезныя, полушуточныя судилища со всею обстановкой и процедурой обыкновенных, настоящих судов, где дебатировались и решались разные спорные вопросы, столкновения и тонкости, возникавшия на практике рыцарской галантерии. Решения постановлялись не только на основании принятых обычаев и совести судей,—большею частию галантных дам,—но и формальных законов, существовавших для подобных случаев. До нас дошли отрывки этого характернаго законодательства, а равно и множество приговоров, состоявшихся на этих судах. И тут-то мы видим всю шаткость и скользкость морали, порожденной обычаем дамскаго культа и руководившей обществом, среди котораго возможны были такия явления. Вот некоторые образчики этих странных законов: 1) Causa conjugii non ast amoris excusatio recta. 2) Qui non celat, amare non potest. 3) Novus amor veterem compellit abire и т. д. Правда, что в науке есть некоторыя сомнения в достоверности этого памятника. Но, как бы то ни было, известно, что вышеприведенныя правила действительно применялись на практике. Одна дама отказала рыцарю в любви, потому что вышла замуж за другого. Графиня Эрменгарда приговорила ее к продолжению прежней связи (на основании статьи I). Одна дама обещала рыцарю любовь в случае, если прекратится связь с прежним ея поклонником; но вскоре она вышла замуж за этого последняго и доказывала, что таким образом связь ея не прекратилась. Элеонора, к которой апеллировала обиженная сторона, решила, что, напротив, прекратилась, так как между супругами не может быть истинной рыцарской любви.

Сколько оскорбительнаго и безстыднаго должна была, по нашим понятиям, заключать в себе уже одна гласность подобных процессов, самое существование каких-то законов и правил, регламентирующих любовь, эту святую тайну людского сердца. Не служит ли это уже доказательством, что рыцарское поклонение женщине было какою-то внешнею игрою тщеславия, заключавшею в себе все условия холоднаго разврата? Высокое и свободное чувство, превратившееся в схоластически тонкое искусство, которое можно было преподавать и которое действительно и преподавалось дамами их пажам (Galanterie, Minnekunst), обставленное целым церемониалом обрядности, парада и показа, основанное сначала на самолюбии, а потом просто на чувственных мотивах и целях,—вот что такое быль этот пресловутый «культ женщины» средних веков.

Мы отнюдь не хотим быть несправедливыми к рыцарству и охотно признаем за ним известную степень цивилизующаго влияния на грубые и жесткие нравы средневековых народов и, особенно, германских. Но допускаем также возможность и действительность множества случаев и безкорыстнаго, идеальнаго увлечения, даже множества славных подвигов, совершенных во имя высокой идеи. Но принцип, лежавший в основании взаимнаго отношения между полами, был все-таки безнравствен и ложен; а он-то и условливал поведение большинства. Безнравственность его, действительно, скоро и обнаружилась самыми печальными, самыми разлагающими последствиями для общества. Брак превратился в одну формальность, так как рыцарский кодекс открыто признавал, что в супружестве невозможна любовь. Minnediest, служение любви, по натуре своей некогда чистое, по крайней мере, от грубых заблуждений, превратилось в пошлое ухаживание. Развратные fabliaux и сладострастные романы (в роде Амадиса или Ланселота) сделались любимым чтением общества. Большие города наполнились притонами разврата. Пилигримы и крестоносцы приносили с Востока множество новых утонченно-чувственных обычаев и наслаждений. К концу XIII века публичная мораль была уже в полном разложении и западная Европа, с высоты идеальных порывов, проявившихся было в первый век крестоносных движений, ринулась в такую возмутительную грязь, о какой в наше время мы не имеем и слабаго понятия. Брак был почти разрушен самим же рыцарством, вследствие повсеместно распространявшагося обычая служения избранной женщине. Даже от «дамской службы», все же вращавшейся в приличных и благородных формах, в половине XIII века осталась одна только каррикатура. Самый грубый материализм беззаветно овладел обществом.

В течении XIII века в различных частях Германии и Европы почти одновременно совершился ряд событий, неблагоприятных для рыцарства и клонившихся к упадку его обычаев и учреждений. Умер ландграф Тюрингенский Герман, вартбургский замок котораго долгое время для северной Германии был такою же академией изящнаго вкуса и поззии, какою был двор Фридриха Австрийскаго для южной. Наконец, сама Гогенштауфенская фамилия, главная покровительница блестящей рыцарской жизни, сошла с историческаго поприща. Настали те смутныя и тяжкия времена, когда, в течении целаго поколения, не было в стране ни закона, ни порядка, ни государя—это так называемая эпоха великаго междуцарствия.

Посреди общаго смятения и ужаса разом замолкли безчисленные голоса певцов любви с их вечно праздничными мелодиями. Как переполошенныя грозою птицы, разлетелась вся эта беззаботная и чужеядная стая миннезенгеров, жонглеров и мейстерзенгеров. Не до песен было и не до провансальскаго ухаживания за дамами, когда жизнь каждаго висела на волоске и никто не мог поручиться за завтрашний день, когда грозная невзгода бушевала над краем, сметая следы празднаго веселья и театральных подвигов рыцарства. Нравы быстро грубели, и дикая сила снова царила над обществом. Полныя уныния и страха, дамы запираются в своих опустевших «кеменатах», заменив роман Ланселота молитвенником и роскошныя вырезныя платья—полумонашеским черным убором.

И из Франции давно уже нет ни новых мод, ни новых песен и танцев, ни новых сладострастных романов: там тоже не лучше. На самой родине и в гнездилище рыцарской жизни—Провансе со времен альбигойской войны лежит одно мрачное запустение. Замолкли трубадуры, турниры и празднества, не слышно веселых приговоров любовных судилищ. Только уголья тлеют еще от недавних костров инквизиции, да торчат обгорелыя стены роскошных замков.

Но неужели весь этот рыцарский праздник, продолжавшийся два столетия, прошел безследно для западной Европы, а чрез нее косвенно и для нас, и неужели общественное значение женщины ничего не выиграло и не вынесло из него, кроме безплодных воспоминаний? Такое заключение было бы, по меньшей мере, односторонне.

Мы не будем говорить здесь обо всех заслугах и благодеяниях, принесенных рыцарством для европейской культуры,—о чувстве личнаго достоинства и чести, об облагорожении военнаго дела, о более изящных и утонченных формах общежития, завещанных нам этими далекими европейскими праотцами,—и укажем только на одну великую перемену, совершенную, или, правильнее, начатую рыцарством в положении женщины. Она касалась не ея юридических или домашних прав, а тем менее улучшения ея нравственнаго состояния. Все это осталось почти попрежнему, а моральная сторона стала даже и хуже. Она коснулась того, что есть в женщине самаго дорогого и властительнаго, это—присущаго ей эстетическаго элемента.

Никогда еще, со времен, быть может, перикловской Греции, не окружена была женщина таким высоким обаянием изящнаго, как в век рыцарской славы. Все ея воспитание, вся ея обстановка и целый склад жизни направлены были, как нельзя более благоприятно, к развитию этих преимуществ ея натуры. Начать с того, что женщины того времени были вообще гораздо образованнее мужчин. Многия из них были грамотны, а некоторыя даже начитаны в тогдашней литературе. Конечно, литература эта, наполненная волшебством и чудесами, способна была скорее развить воображение, нежели ум и сердце. Легенды о святых мучениках, безконечныя песни любви, эпическия произведения своих и чужих поэтов, с их очарованными замками, великанами и драконами, слишком далеки были от мира действительности, чтобы воспитать в читателе сколько-нибудь правильный взгляд на жизнь. Но именно это преобладание фантазии над разсудком и составляло чрезвычайно симпатичную почву для поэзии.

Монастырское воспитание женщин, бывшее в обычае в предшествующем периоде, делается в рыцарскую эпоху совершенно светским. Если родители не настолько богаты, чтобы дать своей дочери такое воспитание дома, то с ранних лет ее отдают ко двору какого-нибудь знатнаго владельца, где девочка, в качеств подруги, растет и учится вместе с его собственными дочерьми и большею частию остается при них до замужества. Все те образовательныя средства, которыми может располагать какая-нибудь принцесса или княжна, делаются таким, образом, доступными и для самой бедной дворянской девушки.—А средства эти все почти направлены к развитию изящнаго вкуса и усвоению утонченных придворных обычаев. Это—пение, танцы, игра на лютне и арфе. благородныя женския рукоделия и известный кодекс нравственности. Умелыя в этих искусствах гувернантки и придворные рыцари, а нередко и странствующие певцы и артисты разнаго рода, обыкновенно толпившиеся при богатых дворах, были в них наставницами и наставниками, а больше приемы гостей, безпрестанныя празднества, охоты и игры, преимущественно в летние месяцы, представляли молодым особам, воспитывавшимся в подобных замках, тысячи случаев наловчиться практически в науке светскаго обращения и изящных манер. Самый костюм эпохи, следовавший, как и теперь, французским образцам и модам, чрезвычайно благоприятствовал возвышению природной женской грации и красоты. А что же, если еще и природа наделила рыцарскую даму всеми теми совершенствами и прелестями, каких искало в женщине чувство красоты, если ея движения, взгляды и речи дышали достоинством, приветливостью и грацией, если вокруг нея веяло тою нравственною чистотой, чистотой искреннею, или искусно разыгранною, которою так прельщалось воображение рыцаря, искавшее труднаго и жаждавшее недоступнаго?

Так составился в воображении средневековых поэтов идеал женской красоты и безпредельнаго ей поклонения,—идеал, воспетый в безчисленных песнях современников и увековеченный в наши дни безсмертными фресками Каульбаха. На картине, изображающей штурм взятаго крестоносцами Иерусалима, на переднем плане мы видим эту знаменитую германскую «Minne», несомую в носилках на плечах мусульманских рабов. Молодому рыцарю, идущему подле, она указывает на стены дымящагося города; другая рука ея покоится в его руке, между тем как юноша, с поднятым к небу мечем и с выражением энтузиазма на загорелом мужественном лице, клянется отдать всю кровь свою за один ея взгляд. И ведь эта идеальная сцена бывала некогда действительностью и правдой. Рыцарь действительно рисковал своею жизнью ради избранной дамы и на служение ея посвящал всего себя. Жаль только, что при этом попиралась семейная связь и что, следуя уродливым понятиям века, он не столько подчинялся при выборе голосу своего сердца, сколько аристократическим соображениям знатности и породы.