XII. СИЛА И БОГАТСТВО ГОРОДОВ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ И БЕДСТВЕННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ КРЕПОСТНОГО КЛАССА В КОНЦЕ СРЕДНИХ ВЕКОВ

(Из соч. Ешевскаго, т. III, из статьи: «Женщина в средние века в западной Европе»).

История городов в западной Европе в средние века распадается на два периода, в которые положение городов было совершенно различно. Первый период начинается с последняго времени Западной Римской империи и оканчивается X веком. Это время постепеннаго падения городов, постепеннаго подавления и уничтожения городских прав и значения городской жизни. Второй период, начинаясь XI веком, представляет возникновение городов из их подавленнаго, униженнаго состояния, постепенное усиление их богатства и значения, возвышение городского сословия не только до свободы и независимости, но и до огромнаго государственнаго значения. Города, в начале средневековой истории почти собственность и добыча светских и духовных феодалов—в конце средних веков своим развитием приводят к ослаблению и уничтожению феодальнаго быта, к совершенному упразднению политических форм средневековой жизни.

Города в последнее время З. Римской империи потеряли свое государственное, политическое значение, были подавлены произвольными налогами и, однако, несмотря на это, сохранили еще до некоторой степени свое внутреннее самоуправление. Во главе городского населения стоял епископ, котораго значение все более и более возрастало по мере того, как падало значение центральной власти, как понижался и терял свою самостоятельность западный римский император, бывший игрушкою в руках варварских временщиков, возводивших и низводивших его по своему произволу. Гибель Римской империи и окончательное утверждение варваров в областях ея, несмотря на все ужасы варварских нашествий и опустошений, на первое время не только не понизили еще более положение городов, но даже улучшили его. С окончательным падением центральной власти, с падением Западной империи, города освободились от невыносимой тяжести падавших на них государственных налогов. Представители городского населения, епископы получили огромное влияние на варварских королей и дружинников, незнакомых со сложным механизмом государственнаго управления, нуждавшихся в опытных руководителях и в то же время имевших инстинктивное уважение к римской цивилизации и к самому Риму, несколько раз ими взятому и разслабленному. И короли, и германские дружинники в первое время и не жили в городах. Они избегали их; они чувствовали себя более на свободе в своих поместьях, где ничто не стесняло их, где они могли жить так, как жили они на своей суровой и бедной родине. Но если первое время варварских нашествий отозвалось благоприятно на жизни городов, то с течением времени положение их становилось все хуже и хуже. С постепенным ослаблением королевской власти и развитием феодализма самые епископы, до сих пор естественные и могучие защитники и представители городского населения, значительно изменили свои отношения к нему и в то время, как низшее духовенство было подавлено почти столь же, как сельское население, высшее примкнуло к феодальному сословию и само стало в ряды феодалов.

Можно указать на множество епископов, ничем не отличавшихся от феодалов, также принимавших участие в битвах, не иначе выезжавших из своего жилища, как в вооружении и со сворами охотничьих собак. Города утратили всякую самостоятельность, всякое самоуправление: они сделались собственностью духовных и светских феодалов; часто один и тот же город был разделен между несколькими владельцами, в числе которых всегда был епископ, а иногда соборный капитул или игумен, аббат какого-нибудь монастыря. Феодальные владельцы стремились сгладить всякое различие между горожанами и вилланами или сельским населением, совершенно уже подавленным. Городские чиновники, избиравшиеся прежде самими горожанами, теперь назначались тем или другим феодальным владельцем. Они носили часто прежнее имя, но не имели уже тени прежняго значения. Выборное начало в городах, прежде столь сильное, было совершенно отменено. Бездна феодальных повинностей всякаго рода была наложена на горожан. Движимое и недвижимое имущество, торговля и ремесла, наконец, пользование землею, водою и воздухом—все было обложено податями и повинностями всякаго рода. Горожанин платил подать, проходя через городския ворота, проходя через мост, проезжая по дороге из земель одного феодальнаго владельца в землю другого. Он платил при продаже, платил при покупке, платил, когда хотел строиться, платил, когда женился, платил, когда получал наследство после отца. Он не мог свободно и без платы молоть свою муку, печь хлеб свой. Одним словом, до X в. положение городов постепенно ухудшалось, постепенно они более и более подпадали гнету могущественных феодалов. Там и здесь обнаруживались попытки отстоять сколько-нибудь свою свободу, отбиться от постепенно увеличивавшейся тяжести; но эти попытки подавлялись, и подавлялись иногда страшным образом.

В следующем столетии положение городов стало значительно изменяться к лучшему, и в XII веке мы находим города уже свободными и могущественными в некоторых странах, стоящими наравне с феодальною аристократиею, в других даже подавившими и почти уничтожившими эту аристократию. Мы не можем останавливаться здесь на причинах и поводах, которые повели к такому коренному изменению в жизни городов и которые были чрезвычайно разнообразны и многосложны. Города умели воспользоваться и борьбою пап с императорами, и крестовыми походами, и естественным стремлением королей увеличить свою власть на счет своевольных и могущественных феодалов. Самая громадность тяжести, наложенной на город феодализмом, заставляла городское население употреблять все усилия для освобождения от тяжкаго ига. Города покупали себе на вес золота привиллегии у феодальных владельцев, спешивших отправиться на далекий Восток; открытым возстанием и оружием добывали себе эти права и вольности, заключали союзы с королями, естественными противниками феодализма, союзы со всеми врагами тех феодальных владельцев, от которых зависели. Если городам не удавалось купить вольностей у своих владельцев, они не жалели золота, чтобы купить себе помощь против этих владельцев со стороны их врагов. Борьба городов с феодальными владельцами была самая разнообразная, иногда крайне ожесточенная и упорная, и повела к результатам не одинаковым в разных странах, потому что не одинаковы были условия, при которых она происходила. Всюду города освободились от духовных и светских владельцев; но освобождение это совершилось не в одно время и не в одинаковой степени. В некоторых областях Италии, в южной Франции, частию в нынешней Голландии и в Бельгии, города не только освободились от власти над ними феодалов, но вместе с тем уничтожили власть феодальной аристократии и в деревнях, заставили феодалов переселиться в город, стать горожанами. В других странах города стали совершенно свободны, но феодалы царствовали за стенами городов. Иногда города приобретали полную независимость и власть над окрестною страной, становились могущественными и богатыми республиками. Иногда они не имели полной свободы и в своих собственных стенах и сохраняли еще некоторую зависимость от имущественных владельцев своих соседей. Всюду, вместе с освобождением, идет укрепление городов. В борьбе с феодалами и для борьбы с ними, города обносились высокими стенами, узкие улицы на ночь запирались на каждом перекрестке тяжелыми железными цепями. Среди города строилась высокая башня (beffroi), где висел городской колокол, созывавший жителей на защиту в виду опасности, откуда день и ночь сторож смотрел на окрестности, не завидит ли он приближающагося врага. Жители городов должны были вооружаться, составлять ополчения. В минуту опасности купец откладывал в сторону свои счеты, весы и аршин, запирал лавочку, ремесленник бросал инструменты, и горожане спешили на стены, чтобы отбить врага, или же выходили в окрестныя поля меряться силами с гордыми, закованными в железо, феодалами и рыцарями, которые часто гибнут в битве.

Прежде всего освободились города Италии, благодаря ожесточенной борьбе пап с императорами. Они же и достигли высшей степени могущества, сделавшись сильными и богатыми республиками, не раз мерявшимися силами с королями и императорами. В некоторых областях Италии, где феодализм был слаб, например, в Тоскане, освобождение городов совершилось легко и скоро. В других борьба была тяжела и упорна, особенно в Ломбардии и королевстве обеих Сицилий. Феодальное дворянство должно было в некоторых областях покинуть свои раззоренные замки, переселиться в город и образовать городскую аристократию, слившись с горожанами. Приморские города Италии, пользуясь крестовыми походами, снаряжали огромные флоты, заводили торговлю и колонии на Востоке и стали могущественными республиками. Италианские города давали своим городским чиновникам гордое имя консулов. То же мы видим и в освободившихся городах южной Франции. Число консулов было различно в разных городах; они выбирались народом и управляли с помощию городских советов. Города сносятся с феодальными владельцами, как равные с равными. Городская аристократия часто принимает рыцарское достоинство. Гордые члены городского управления в Тулузе называют себя баронами Тулузы. В Перигоре члены городского совета дают себе официальный титул: граждане, сеньоры Перигора. Если на юге формы городского управления до некоторой степени напоминали древнее римское государственное устройство и возникли из сохранившихся остатков и воспоминаний из римскаго городского управления, то на севере западной Европы и источник, из котораго образовалось самостоятельное городское управление, и формы, в которыя оно облеклось, были совершенно другие. На севере города носили название коммюн; они возникли из тех союзов и товариществ, которые были в нравах древнейшаго населения Франции и Германии, которые у германцев носили название гильд, гильдий. Люди занимавшиеся одним ремеслом, одним промыслом, составляли между собою гильду, братство, обязанное помогать своим членам, защищать их общими силами. Эти братства соединялись между собою, и это повело к освобождению городов, а самые города получили название коммюн или общин. Иногда законы городов носят название законов дружбы или мира. Коммюны или городския общины особенно развились и достигли могущества в нынешних Бельгии и Голландии, по Рейну, в северной Германии. Иногда несколько городов заключали между собою братский союз, действовали вместе, общими силами. Такова была знаменитая Ганза в северной Германии, могущественный союз городов, который вел счастливыя войны с соседними королями и герцогами.

Городское население делилось на разные классы. Почти во всех больших городах прежде всего мы находим три главные класса. К первому принадлежали люди благороднаго происхождения. Положенние их в разных городах было весьма различно. В некоторых городах (напр., в Генуе) благородные не допускались ни к одной городской должности. В других—было совершенно наоборот. В городах провинции Дофине консулами в течении многих столетий могли быть только благородные. Меры города Бордо также большею частию избирались из лиц благороднаго происхождения. Ко второму классу принадлежали купцы или же горожане, живущие своими доходами. Этот класс иногда назывался высшим сословием народа. Наконец, к третьему относились ремесленники и мелочные торговцы. Сверх того, жители городов делились по занятиям или ремеслам на корпорации, искусства или цехи, число которых было очень разнообразно.

Во Франции городское сословие скоро сделалось, вместе с духовенством и дворянством, необходимым членом собрания государственных чинов под именем третьяго сословия. В числе горожан короли Франции находили самых ловких и самых верных исполнителей своей воли. Филипп-Август, Людовик Святой, Филипп Красивый окружали себя лицами из городского сословия, советовались с ними, давали им непосредственное участие в важнейших государственных делах. Св. Людовик, во время своего второго крестоваго похода, умер на руках жены одного горожанина, сына суконнаго фабриканта, сделавшагося одним из ближайших к нему придворных чиновников. В числе государственных людей, управлявших судьбою Франции, мы найдем множество лиц третьяго сословия, т. е. из горожан. Еще теснее сблизился с горожанами король Людовик XI, заклятый враг феодальной аристократии. Он любил общество горожан и предпочитал его обществу лиц благороднаго происхождения. Возвратясь в Париж раз вечером после битвы, он ужинает не во дворце, а среди своих приятелей горожан. Часто он посещает того или другого из них, пирует у них запросто, по-домашнему. Богатство городского сословия скоро далеко оставило за собой богатство феодальных, благородных владельцев. Напрасно, по настоянию высокомерных дворян, короли Франции рядом указов стараются ограничить роскошь средняго сословия, напрасно запрещают они лицам не благороднаго происхождения употреблять дорогие меха, золото, серебро и драгоценные камни на их уборах и одеждах, напрасно они запрещают гражданам езду в экипажах и определяют, выше какой цены не должна сметь шить себе платье женщина неблагороднаго происхождения. Все эти меры оказываются совершенно безполезными. В конце XIII века ко двору короля французскаго явился по делу один купец из Валансьена, и так как стулья и скамейки предлагались только лицам духовнаго и благороднаго сословия, он снял с себя дорогой плащ, вышитый золотом и жемчугом, сложил его и уселся на нем. Когда он уходил, королевский служитель, видя плащ забытым на полу, поднял его и подал купцу, который гордо отвечал, что не имеет привычки уносить с собою скамеек, и оставил плащ служителю. В XIV столетии на роскошных пирах у другого купца из того же города сходилась вся высшая французская аристократия, герцоги и графы, и короли Богемский и Наварский, бывшие тогда во Франции, а один из епископов служил за дворецкаго. Лица средняго сословия нарочно выказывали свое богатство и роскошь, чтобы сбить спесь с феодальной аристократии. Когда Филипп Красивый с королевой Анной посетил города Брюгге и Гент, горожане встречали и угощали их так роскошно, что растерявшаяся королева сказала: «я думала, что здесь я одна царица, а их здесь я вижу более шестисот». Любопытно читать исполненныя зависти и негодования замечания одной аристократки, удостоившей посетить жену одного из своих знакомых парижских купцов, только-что разрешившуюся от бремени. Она была поражена роскошью дома, меблировки, дорогих кипрских ковров, покрывавших стены, коврами на полах, великолепием спальни родильницы, наконец, ея богатым костюмом, уборной постели и т. д. и вынесла из своего посещения самое злобное чувство, тем более, что вся эта роскошь, как она замечает, была даже не у жены какого-нибудь оптоваго торговца, негоцианта или банкира, а у жены простого купца, который готов продать товару на четыре копейки. Она желает, чтобы король прижал как можно более этих купцов, чтобы их жены не осмеливались жить, как могут жить только королевы Франции. Это было во второй половине XIV века.

Богатство высших классов горожан, между которыми было значительное число лиц благороднаго происхождения, переселившихся в города и вступивших в городское сословие, а также зажиточный и образованный класс юристов и ученых, более всего выразилось великолепными постройками. Ратуша и башня, на которой висел городской колокол, составляли роскошь каждаго города. Многия из ратуш представляют самые великолепные образцы средневековой архитектуры. То же великолепие мы видим и в частных домах богатейших граждан. Но всего более это великолепие отразилось на постройке и убранстве церквей. Кроме великолепных соборов и церквей, построенных на деньги всего городского населения, богатейшие граждане ставили себе в особенную честь и заслугу сооружать целыя церкви на свой счет, или, по крайней мере, строить в существовавших уже церквах особые приделы и часовни, где бы постоянно совершалась обедня за упокой членов их фамилии. Подобные приделы встречаются во многих церквах. Городская аристократия делала большие взносы в церкви, чтобы иметь у себя особый ключ от дверей и входить в храм, когда вздумается, или чтобы иметь особую дверь, или же, если дом был подле церкви, окно в церковь, через которое можно было бы слушать обедню, не выходя из дому.

С внутреннею семейною жизнью зажиточнаго гражданина эпохи рыцарства и феодализма можно ознакомиться из любопытнаго памятника, в котором ярко рисуется домашняя и семейная жизнь зажиточной горожанки. Это сочинение неизвестнаго горожанина начала XV столетия, носящее название «Парижский хозяин», нечто в роде нашего «Домостроя», написаннаго известным священником Сильвестром, в царствование Иоанна Грознаго. Горожанин, написавший это сочинение, женился на пятнадцатилетней девушке и очень любил ее. Жена просила его, в случае, если она сделает какую-нибудь ошибку или неловкость, не делать ей замечаний и выговоров перед гостями или даже перед служителями, а, оставшись наедине, дать ей наставление. С целию познакомить молодую жену с хозяйственными и нравственными обязанностями и заботами, и написал горожанин свое сочинение. Оно состоит из двух частей. В первой—содержатся все нравственныя правила, во второй—все наставления относительно хозяйства и управления домом. Очень часто он не ограничивался только правилом, а по поводу того или другого правила. в подтверждение его, он разсказывает случай или из своей жизни, или из жизни своих знакомых; и эти-то особенно любопытны.

Прочитывая «Парижскаго хозяина», написаннаго неизвестным горожанином для своей молодой жены, чувствуешь себя как-то свободно, легко. И чувства, и разсчеты. и побуждения здесь человеческие, всем доступные, всеми понятные. Со многими можно не соглашаться, многое кажется странно или смешно, но везде виден живой человек, родной нам, близкий нам по своей природе. Парижский горожанин предписывал своей жене строгую разсчетливость и осмотрительность, строгость относительно прислуги. Он говорит, что обед для прислуги должен быть сытный, но что его должно тотчас убирать со стола, как скоро начнутся разговоры. Он приводил пословицу: «как скоро слуга начнет проповедывать за столом, а лошадь прогуливаться в реке, выводи поскорее вон обоих; они уже были там довольно»; советует хозяйке не дозволять прислуге браниться между собою и употреблять грубыя и неприличныя выражения. В то же время он говорит ей: «если кто-нибудь из прислуги вашей сделается болен, справедливость требует, чтобы вы сами, оставив все другия занятия, позаботились об его лечении». Как далеко это от того оскорбительнаго пренебрежения, с каким феодал и рыцарь смотрел на всех, кто не принадлежал к его сословию, особенно же на крестьян, рабов телом, как выражалось феодальное право, вилланов—слово, обозначавшее прежде крестьянина. но потом получившее значение всего низкаго и подлаго! Оттого-то, с одной стороны города и среднее, третье сословие, с другой—феодализм и рыцарство представляли два отдельные мира, не имевшие между собою ничего общаго, кроме взаимной вражды и ненависти. Оттого-то в городах и явилась та остроумная, ядовитая сатира, которая осмеяла и втоптала в грязь все рыцарские идеалы, которая подкопала и подорвала все основы этого ненавистнаго ей быта.

Перейдем к низшим классам. Падение римской империи на первых порах значительно облегчило их участь. Анархия ослабила на время тяжелый гнет, падавший на земледельческое сословие. Германцы хотя имели рабов, однако, смотрели на них далеко не так, как римляне. Раб у германцев был не рабочим скотом, как у римлян, а слугою, младшим членом семьи. Оттого, после завоевания римских областей германцами, рабы почти исчезают и уступают место крепостному сословию, во всяком случае представляющему высшую ступень сравнительно с рабством.

Облегчение было, впрочем, очень ненадолго. Безпрестанныя войны, вторжения сарацинов и норманнов во Францию и Италию, венгров в Германию, сгоняли низшия сословия к стенам укрепленных замков, и развивающийся феодализм всею тяжестью налег на него. Все земледельческое сословие обратилось в крепостных, принадлежавших или королям, или баронам, или епископам и монастырям. Положение крепостных ухудшалось постепенно, пока не дошло до состояния полной беззащитности и безнравственности. Крестьянин был прикреплен навеки к земле; для него не было спасения, даже в бегстве, потому что обычное право того времени обращало в крепостного всякаго, кто прожил на чужой земле известное время, а своей земли у земледельческаго сословия не было. Тяжелыя повинности всякаго рода падали на низшее сословие, и значительная часть их была не только тяжела, но вместе с тем унизительна, оскорбительна. Ни в доме, ни в семье крестьянина не было ничего заветнаго и святого, чего бы не могла коснуться рука феодальнаго владельца. Не будем останавливаться на массе безнравственных, возмущающих человеческое чувство, насилий феодальных владельцев относительно подчиненнаго им крепостнаго населения. Упомянем только о повинностях относительно брака и при том ограничимся одним упоминанием, не говоря ни слова более. Когда крепостной одного владельца женился на крепостной женщине другаго, дети делились поровну между владельцами. Крестьяне или впадали в какое-то скотское, безчувственное состояние, или же иногда искали выхода в страшных возстаниях, каковы были возстания pastoureaux, жакерия во Франции, крестьянския войны в Германии. Для женщин не было даже и такого выхода. Деревни жались к стенам феодальных замков, а в этих замках жили толпы безсемейных удальцов, составляющих дружину барона и не меньше его с презрением смотревших на безправных, беззащитных вилланов. Можно представить себе естественныя следствия такого соседства. Для крепостного сословия не было утешения и в религии. Крепостное сословие говорило или испорченным латинским языком, из котораго образовались новейшие романские языки, или же местными наречиями, не имевшими ничего общаго с языком латинским. Между тем, богослужение, чтение священных книг и проповедь были на языке латинском, значит, как бы не существовали для простого народа, тогда как вера только и могла бы сколько-нибудь поддержать его в этой невыносимой жизни. Душа искала верований, а церковь оставалась мертва и безмолвна перед этим немолчным кликом души. В начале народ еще пытался осмыслить непонятное ему богослужение пением во время службы духовных песен на родном языке, установлением разных религиозных церемоний. Скоро все это было запрещено, и церковь совершенно замкнулась для простого народа, стала для него чем-то совершенно непонятным, не имеющим смысла и значения. Оставленный церковью, как бы забытый ею, если только дело не шло о сборе церковных податей, простой народ создал себе свой особый мир религиозных верований. Здесь сталкивались отрывки христианских верований с темными остатками языческой старины, смешивались, переплетались, дополняли одни другие. Все окружающее населилось целым миром сверхъестественных существ, близко стоящих к человеку, принимавших в нем теплое участие, живших одною с ними жизнию; самая хижина поселянина не только посещается, но и обитаема разными демоническими существами.

Замечательно, что в XIII веке, когда положение крепостных достигло до ужаснаго положения, доводившаго их до отчаяния, в их верованиях приобретает громадное значение сатана. До этого времени договоры с дьяволом встречаются очень редко, после—о них слышно на каждом шагу. С этого времени начинаются шабаши, куда тысячами сходится народ из окрестных местностей, где совершается пародия на обедню, где воздается поклонение злому духу, где ему молятся и приносят жертву. С этого же времени развивается колдовство и чернокнижие, достигая крайних пределов впоследствии, приобретшия власть и над высшими сословиями. И женщина играла во всем этом главную роль, заслоняя собою совершенно мужчину. Один из духовных судей колдовства, Шпренгер (писавший раньше 1503 года), замечает: «надобно говорить ересь колдуний, а не колдунов; последние мало значат». Другой специалист в этом деле, живший при Людовике XIII, выражается еще резче: «На одного колдуна приходится 10.000 колдуний». С XIII же века начинается ожесточенное преследование колдовства и чародейства. Фанатические, невежественные монахи, тупоумные, забитые схоластической наукой ученые то и дело производят процесс над чернокнижием и безжалостно жгут тех, на кого падает подозрение. Если бы до нас не дошли подлинные акты, если бы мы не имели под руками руководств для производства подобных процессов и горделивых повествований самих судей об их подвигах, было бы невозможно верить возможности подобных явлений. Не говорим уже об Испании, классической стране костров инквизиции. В Трире сожигают слишком 7.000 колдун и чародеек, в Тулузе также огромное число. В Женеве в три месяца 1513 г. сожигают 500 человек. В небольших епископствах Вюрцбурге и Бамберге, где верховная власть находится в руках духовнаго лица, сожигают в первом—почти зараз 800 человек, во втором—1.500. Даже лета не спасают от страшнаго наказания: сожигают по обвинению в колдовстве виновных 11-ти, 15-ти и 17-ти лет. Один из светских судей, осудивши во время своей судебной деятельности в Лотарингии более 800 чел., горделиво говорит: «Мой суд был так хорош, что 16 из захваченных и представленных к суду не дождались его и удавились». Лучшей рекомендации, справедливости и основательности суда трудно придумать, и показание приобретает тем более важности, что идет от самого судьи, пользовавшагося притом огромною репутацией. А сколько тысяч несчастных погибло в душных тюрьмах, в страшных in pace! Все эти меры, однако, не привели ни к чему. Колдовство не прекратилось; скажем более: колдунья, безпощадно преследуемая, часто сожигаемая, только приобрела большое значение, только выросла в глазах народа. Между прочим, она сделалась почти единственным врачем не только простого народа, но и высших сословий. И это понятно. Медицина находилась в руках, если можно так выразиться, невежественных ученых. Медик не знал болезней внутренних, потому что трупоразнятие считалось величайшим грехом; он не знал, по той же причине, и строения человеческаго тела. Чтобы произвести хирургическую операцию, нередко обращались к палачу. Колдуньи являлись поэтому опасными соперницами ученых врачей: оне знали целебную силу трав. Знаменитый медик XVI столетия Парацель сжег в 1527 году все свои медицинския книги и объявил, что все, что он действительно знает в медицине, он узнал от колдуний.

Колдовство, чернокнижие, продажа себя дьяволу и союз с ним были только необходимыми следствиями того отчаяннаго положения, до котораго было доведено низшее, крепостное сословие, и первую роль во всем этом как мы уже сказали, играет женщина; под тяжестью гнета, под которым изнывало низшее сословие, она или замирала в рабстве, или же становилась злобною, страшною колдуньей. Но и в эту мрачною эпоху тяжелой средневековой истории мы находим примеры, когда из этого задавленнаго заботою и униженнаго крепостного сословия является женщина во всем обаянии девственной чистоты и прелести и в то же время с могучею, несокрушимою силой, имевшее огромное влияние на всю жизнь современнаго общества, на самый ход исторических событий. Достаточно указать на Орлеанскую деву, эту крестьянку из Дом-Реми, которою спасена Франция.