XIII. ХАРАКТЕР ПОЛИТИЧЕСКИХ СТРЕМЛЕНИЙ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ В XV ВЕКЕ
(Из соч. Гизо «История цивилизации Европы»)
В продолжение средних веков существенные элементы политическаго строя З. Европы—феодализм, духовенство, городския общины—обнаруживали постоянное стремление к раздельности, замкнутости в самих себе, к местному, узкому существованию. Но чуть только эта цель, повидимому, была достигнута, чуть только эти элементы получили каждый свою отдельную форму, свое отдельное место, они направляли свои усилия к тому, чтобы сблизиться, соединиться, сложиться в одно общество, образовать из себя нацию, правительство. Но, при отсутствии общих интересов и общих идей, все государственные и общественные элементы средневековой Европы носили такой мирный и местный характер, что без продолжительнаго и мощнаго действия централизующей силы общество не могло расшириться и укрепиться, сделаться в тоже время и обширным, и благоустроенным. Таково было положение З. Европы в конце XIV века.
Конечно, стремление зап.-европейских народов к политической организации, к национальному единству не было вполне сознательно: по истечении XIV века З. Европа естественно и как бы инстинктивно вступила на путь централизации.—Отличительным характером XV века является постоянное стремление к такому результату, старание создать общие интересы, общия идеи, уничтожить дух замкнутости, местноссти, установить единство в материальной и умственной деятельности людей, возвысить ее на один общий уровень, образовать наконец то, чего до тех пор не существовало в больших размерах—образовать правительства и народы. Появление этого факта относится уже к XVI и XVII стол., но приготовление его—к XV.
Чтобы поближе познакомиться с политическими стремлениями XV века, этого преддверья новейшаго общества, разсмотрим те политическия события и перевороты, которые содействовали образованию наций или правительств. Для простейшаго обзора политических фактов проследим последовательно, какия перемены произошли в течение XV века в сфере политической жизни каждаго из главнейших государств З. Европы.
Начнем с Франции.—До восшествия на престол династии Валуа во Франции господствует вполне феодальный характер; нет еще ни французской нации, ни французскаго духа, ни французскаго патриотизма. С династией Валуа начинается Франция в собственном смысле слова. Столетняя война с Англиею и все превратности ея в первый раз соединили дворянство, буржуазию и крестьян Франции одною нравственною связью—связью общаго имени, общей чести, общаго желания победить чужеземных врагов. Напрасно, впрочем, было бы искать в эту эпоху истинно-политическаго духа, великаго сознательнаго единства в правительстве и в учреждениях, как мы теперь понимаем их. Для Франции того времени единство заключалось в ея национальной чести, в существовании национальной королевской власти, какова бы она ни была, лишь бы только в ней не участвовали чужеземцы. В этом именно смысле, борьба с Англиею могущественно содействовала образованию французской нации, стремлению ея к единству.
В то самое время, когда совершалось нравственное образование, развитие ея национальнаго духа—в то самое время она слагалась, так сказать, и материально, т. е. территория ея устраивалась, расширялась, укреплялась. Это время присоединения большей части провинций, из которых составилась Франция. При Карле VII после изгнания англичан, почти все, принадлежавшия им провинции (Нормандия, Турень, Пуату и др.), окончательно сделались французскими. При Людовике XI к Франции присоединены были еще десять провинций (Руссильон, Бургундия, Франшконте, Пикардия, Артуа, Прованс и др.). При Карле VIII и Людовике XII присоединена была к Франции Бретань. Таким образом, в одно и тоже время и под влиянием одних и тех же событий образовались и территория, и национальный дух; Франция нравственная и Франция материальная вместе приобрели силу и единство.
Если перейдем от нации к правительству, то увидим, что и здесь совершаются подобные факты, готовится подобный результат. Никогда французское правительство не было до такой степени лишено внутренней связи, единства силы, как при Карле VI и в начале царствования Карла VII. В конце этого царствования положение дел совершенно изменяется. Власть, очевидно, укрепляется, расширяется, организуется; все главнейшия правительственныя силы—налоги, войско и юстиция—создаются в обширных размерах. Это время образования постоянных войск, как конных, так и пеших. С помощию их Карл VII возстановил некоторый порядок в провинциях, раззоренных насилием и вымогательством военных людей, которые продолжали тяготеть над страною, даже и по окончании военнаго времени.—С этого же времени прямой поземельный налог (la taille), один из главных доходов государственных, становится постоянным и могущественно содействует благоустройству и силе правительства. В тоже время расширяется и организуется и другое важное орудие власти—судебная администрация; число парламентов умножается; в короткое время учреждается пять новых парламентов (в Гренобле, Бордо, Дижоне и пр.). Парижский парламент(1) получает гораздо более постоянства и важности как в отправлении суда, так и в заведывании исполнительною, полицейскою частию своего округа. И так, в XV веке французское правительство приобрело в отношении всех элементов своей власти небывалый до того времени характер единства, правильности, определенности; государственная власть решительно заступает место феодальных учреждений; ко второй же половине XV века относится и другая перемена, менее заметная, но не менее важная: это перемена, произведенная Людовиком XI в способе пользования правительственной властью. До Людовика XI правительство действовало почти исключительно силою, материальными средствами. Роль убеждения, ловкости, уменья обращаться с умами, пользоваться ими для своих видов, т. е. роль политики в собственном смысле слова—политики лжи и обмана, это правда, но вместе с тем осторожности и умеренности—была незначительна, Людовик XI заменил в правительстве материальныя средства—умственными, силу—хитростию, политику феодальную—политикою итальянской. Это доказывает борьба Людовика XI с Карлом Смелым. В ней Карл, герцог Бургундский, является представителем старой феодальной политики: он действует только насилием, безпрестанно прибегает к войне; для него невыносимо терпение, выжидание; он не умеет обращать умы людей в орудие своего успеха. Людовик XI, наоборот, старается избегать употребления силы, овладевать людьми порознь, в разговор с ними, посредством искуснаго действия на их умы и интересы. Он изменил не учреждения, не внешнюю систему правления, но тайный образ действий, тактику власти. Новейшим временам предоставлено было предпринять еще более важный переворот—введение в политическия средства и цели справедливости вместо эгоизма, гласности вместо обмана. Но, тем не менее, отказаться от безпрестаннаго употребления силы, обращаться преимущественно к умственному превосходству—также значило сделать большой шаг вперед. Этот именно шаг и был впервые сделан Людовиком XI.
Если от Франции перейдем к Испании, то и здесь представится нам подобное же явление. Национальное единство Испании также образуется в XV веке. В это время прекращается завоеванием Гренадскаго королевства продолжительная борьба христиан с аравитянами; тогда же централизуется территория; посредством супружества Фердинанда Католическаго и Изабеллы соединяются под одною властию два главных испанских королевства: Кастилия и Аррагония. Как и во Франции, королевская власть расширяется и крепнет: опорой ей служить вместо парламентов инквизиция. Она заключала в себе зародыши всего того, чем сделалась впоследствии, но вначале она отличалась другим характером, более политическим, нежели религиозным. Она должна была более поддерживать порядок, чем защищать веру. Аналогия между обеими странами простирается далее учреждений: мы находим ее даже в лицах. Фердинанд Католический близко подходит к Людовику XI как по личному характеру, так и по правительственной системе, уступая ему только в тонкости, подвижности ума, в безпокойной, суетливой деятельности.
Такие же аналогическе факты находим мы и в Германии. Около половины XV века (1438 г.) австрийский дом становится во главе империи и вместе с тем императорская власть приобретает небывалую прежде определенность. С этого времени избрание служит только к подтверждению наследственности. В конце XV века Максимилиан I окончательно утверждает преобладание своего дома и правильное отправление центральной власти. Как во Франции Карл VII, так Максимилиан в своих наследственных землях первый образовал постоянное войско для поддержания порядка; как Людовик XI во Франции, так Максимилиан I в Германии первый ввел почту для писем, что дало возможность быстро передавать распоряжения центральной власти во все концы обширнаго государства. Таким образом повсюду успехи цивилизации одинаково обращаются в пользу центральной власти.
Перейдем к Англии. Ея история в XV веке представляет два главных явления: вне государства—борьбу с Францией, внутри—войну алой и белой розы. Эти столь различныя войны привели к одному и тому же результату. Борьба с Францией страстно поддерживалась английским народом; но этим воспользовалась одна только почти королевская власть. В царствование Генриха V королю предоставлен был на всю жизнь с самаго начала его правления один из значительнейших налогов—таможенный сбор. По прекращении внешней войны, междоусобная война продолжалась: дома Йоркский и Ланкастерский оспаривали друг у друга престол. Когда же наступил конец и этой кровавой распри, высшая английская аристократия увидела себя раззоренною, малочисленною, лишенною возможности удержать свою прежнюю власть. Союз баронов уже не мог господствовать над королями. На престол вступили Тюдоры, и с Генрихом VII в 1485 г. начинается эра политической централизации, торжество королевской власти.
В Италии королевская власть не установилась, по крайней мере под своим настоящим именем; но общий результат событий чрез это нисколько не изменился. В XV веке падают итальянския республики: там даже, где сохраняется это название, власть сосредоточивается в руках одной или нескольких фамилий; республиканская жизнь исчезает. В северной Италии почти все ломбардския республики сливаются в Миланском герцогстве; в 1434 г. Флоренция подпадает под власть Медичей; в 1464 г. Генуа подчиняется Милану. Большая часть республик больших и малых уступают место самодержавным домам. Вслед затем возникают притязания иностранных держав на севере и на юге Италии: на Миланское герцогство с одной и на Неаполитанское королевство с другой стороны.
На каком бы европейском государстве мы ни остановили наши взгляды, какую бы часть истории ни разсматривали—везде, как в народах, так и в правительствах, в учреждениях и в территориях мы видим приближение к концу прежних элементов, прежних форм общества. Вековыя права и вольности исчезают; возникают новыя власти, более правильныя и сосредоточенныя. Этот переворот быль не только нензбежен, но и полезен. Первоначальной системе западной Европы, древним феодальным и общинным вольностям не удалось дело общественной организации: оне не могли дать обществу ни безопасности, ни прогресса,—общество стало искать этих благ в другой системе, обратилось к другим началам и средствам.
К этой же эпохе относится начало другого факта, занимающаго важное место в политической истории Европы. В XV веке взаимныя сношения правительств сделались более частыми, правильными, постоянными. Тогда в первый раз образовались эти обширные союзы то с мирною, то с воинственною целию, из которых впоследствии произошла система политическаго равновесия. Дипломатия существует в Европе с XV столетия. В самом деле, в конце этого столетия главные континентальные властители Европы—германские императоры, испанские и французские короли— сближаются, договариваются между собой, действуют заодно, заключают союзы, уравновешивают друг друга. Таким образом, когда Карл VIII предпринимает поход для завоевания Неаполитанскаго королевства, против него образуется обширный союз между Испаниею, папою и венецианцами. Несколько позже (1508 г.) составляется камбрейский союз против венецианцев. В 1511 г. он уступает место священному союзу, направленному против Людовика XII. Все эти союзы родились из итальянской политики, из желания различных государей сохранить свою долю итальянской территории и из опасения, чтобы один из них не овладел ею исключительно и не упрочил тем самым за собой чрезвычайный перевес над прочими.
Этот новый порядок вещей был крайне благоприятен для развития королевской власти. Внешния сношения государств, по самой природе своей, должны быть ведены только одним лицом или немногими лицами, и притом с соблюдением известной тайны. С другой стороны, для того, чтобы общество с успехом могло принимать участие в делах внешней политики, необходимы высокая степень цивилизации, сильное развитие политическаго такта и приемов. Между XVI и XVIII столетием народы далеко не соответствовали этим условиям, так как по политическому невежеству общества и неспособности его к такого рода делам оно не могло принимать в нем правильнаго и деятельнаго участия. Вот почему дипломатия, при самом рождении своем, досталась в руки королей. Одна только центральная власть могла вести внешния сношения с некоторою последовательностью и здравым смыслом. Убеждение, что дипломатия принадлежит исключительно королевской власти, что народ не может вступаться в дела внешния—убеждение это утвердилось в умах почти всех европейцев, как общепринятый принцип, как положение общенароднаго права.
Итак, с какой бы точки зрения мы ни разсматривали политическую историю Европы в эту эпоху—во внутреннем ли состоянии государств, или во внешних сношениях их между собою—везде мы находим один и тот же характер, одно и тоже стремление к централизации, к единству, к образованию и преобладанию общих интересов, общественной власти.
Такова скрытая работа XV века, работа, не имевшая сначала никакого видимаго результата, не совершившая никакой заметной перемены, но приготовившая все будущие перевороты.