XIV. СВЕТСКИЯ СТРЕМЛЕНИЯ ПАП И СВЕТСКИЕ НАПРАВЛЕНИЯ ЦЕРКВИ В КОНЦЕ XV И В НАЧАЛЕ XVI ВЕКА

(По соч. Ранке «Римские папы»).

Идея светскаго господства папы таилась в стремлениях XV века. В Италии стали в это время смотреть на светскую власть папы совершенно иначе, чем прежде. Уже считалось в порядке вещей, если папа покровительствует и всячески возвышает своих родственников, и того папу, который поступал бы иначе, стали бы даже за то укорять.

Направление это имело непосредственную внутреннюю связь с событиями, совершавшимися в тоже самое время; европейския государства отняли у папы долю его величия, и сам он начал уже вращаться исключительно в светских предприятиях. Он чувствовал себя прежде всего итальянским государем.

Сикст IV начал первый сознательно и с постоянным успехом действовать в этом направлении; особенно энергично и счастливо продолжал его политику Александр VI, но неожиданный оборот дал этому направлению Юлий II.

Сикст IV (1471—1484) задумал основать для своего племянника герцогство в прелестных и богатых равнинах Романьи. Еще до этого и другия итальянския государства спорили между собою о преобладании в этих землях, или даже об обладании ими; но как скоро дело шло о правах, то, конечно, папа имел, сравнительно со всеми, наибольшия права. Он был лишь слабее других государственными силами и военными средствами. Но он, не колеблясь, употребил свою духовную власть, которая, по своей природе и значению, возвышалась над всем земным: он обратил эту власть в орудие своих светских стремлений и решился воспользоваться первыми же возникшими затруднениями. Когда венецианцы перестали помогать предприятиям папскаго племянника, то папа мало того что покинул их в войне, в которую сам же вовлек, но еще отлучил их от церкви за то, что они продолжали эту войну. В этом же духе поступал папа и в Риме. Противников племянника своего Колоннов преследовал он с дикою злобой; он отнял у них Марино; протонотария Колонну, кроме того, он приказал взять приступом в его собственном доме, арестовать и казнить.

Мать Колонны пришла в церковь Св. Цельса, где лежал труп его и, взяв за волосы отрубленную голову, воскликнула: «Это—голова моего сына; вот какова честность папы! Он обещал, когда мы отдали ему Марино, освободить моего сына. Теперь же папа имеет Марино, а у меня в руках мой сын, но мертвый. Вот как папа держит свое слово!».

Вот к каким средствам прибегал Сикст IV, чтобы одержать победу над своими врагами внутри и вне государства. Действительно, ему удалось сделать своего племянника владетелем Имола и Форли; но не подлежит сомнению, что если его светское значение от этого выиграло, то духовное безконечно более потеряло. Сделана была даже попытка созвать против него собор. Однако преемники Сикста далеко превзошли его. Вскоре после него (1492 г.) на папский престол вступил Александр VI Борджиа.

Александр во всю свою жизнь стремился лишь к житейским наслаждениям и удовлетворению своих прихотей и своего честолюбия. Он считал верхом счастия, что достиг наконец высшаго духовнаго сана и помышлял только о том, что могло принести ему пользу и чем он мог доставить своим сыновьям высокия звания и богатыя владения; ничто другое его серьезно не занимало.

Одни эти соображения исключительно лежали и в основании его политических связей, имевших столь большое влияние на мировыя события.

Александр увидел исполненным свое горячее желание: местные бароны были уничтожены, его дом готовился основать в Италии большое наследственное государство. Но ему самому пришлось узнать, что значит иметь дело с возбужденными страстями. Сын его Цезарь не хотел делить своей власти ни с своими родственниками, ни с любимцами. Брата своего, который мешал ему, он приказал убить и бросить в Тибр; зятя своего он велел схватить на лестнице дворца, и он быль ранен. Папа велел приставить караул к дому, чтобы защитить своего зятя от своего сына. Но когда больной стал уже поправляться, Цезарь ворвался в его комнату, выгнал жену и сестру, призвал своего палача и велел умертвить несчастнаго. Даже на личность отца, в котором он видел лишь средство сделаться могущественным и знатным, он не хотел обращать никакого внимания. Он убил любимца Александрова—Перото, который думал было укрыться от него папскою манитею, и кровь брызнула папе в лицо.

Был момент, когда Цезарь имел в своей власти Рим и всю Папскую власть. Рим трепетал пред одним его именем. Цезарь постоянно нуждался в деньгах и имел много врагов. Почти всякую ночь находили в Риме убитых. Не было человека, который бы не трепетал, опасаясь, что и до него дойдет очередь. Кого нельзя было взять силою, того отравляли ядом.

Случалось нередко и прежде, что папская родня предавалась подобным порокам; но никто не заходил так далеко. Цезарь является виртуозом преступления.

Не было ли с самаго начала одним из существеннейших стремлений христианства сделать такую власть невозможною? Между тем, теперь мы видим эту власть возвышенною как бы самим христианством и тем положением, какое принял верховный глава церкви. Но, во всяком случае, в этих событиях нельзя было не видеть прямой противоположности всему христианству, если бы на это и не указал впоследствии Лютер. Почти тогда же слышался уже ропот, что папа «приуготовляет путь антихристу, что он печется о водворении царства сатаны, а не царствия небеснаго».

Мы не станем здесь входить в подробности истории этого папы. Александр, как известно, однажды намеревался отделаться посредством яда от одного из богатейших кардиналов; но последний подарками и обещаниями умел тронуть папскаго повара: конфекта, которую приготовили для кардинала, была подана папе, и он умер сам от яда, которым хотел погубить другаго. После его смерти из его предприятий развился результат совершенно иной, чем он предполагал.

На престол вступил папа, который, хотя старался выказать себя в противоположном свете, сравнительно с Борджиа, но в сущности преслелдовал те же цели, хотя делал это иначе. Папа Юлий II нашел возможность мирным образом удовлетворить притязаниям своей родни; он дал ей наследственное владение Урбино. Затем, уже нетревожимый более близкою роднею, он мог предаться своей страсти,—страсти вести войну, завоевывать в пользу церкви, в пользу папскаго престола. Другие папы старались доставлять владения своим родственникам, своим сыновьям; он же поставил все свое честолюбие в том, чтобы расширить государство церкви.

Он нашел все свои владения в величайшем безпорядке. Во всех областях государства пробудилась борьба партий; Юлий был довольно ловок для того, чтобы отделаться от Цезаря Борджиа, захватить его замки и овладеть его герцогством. Менее сильных баронов он умел обуздать, на более сильных, которые отказывались повиноваться, он прямо нападал. Перуджия и Болонья должны были признать над собою непосредственную власть папскаго престола.

При всем том, однако, Юлий далеко не считал свою цель достигнутою. Большая часть прибрежьев Папской области принадлежала венецианцам, которые и не думали уступать их папе добровольно, имея над ним значительный перевес в военных силах. Папа, с своей стороны, также не мог не понимать, что нападением на них он неминуемо возбудит движение в Европе.

Как ни был стар Юлий, сколько ни страдал он в течении своей долгой жизни от перемен счастия и несчастия, однако он был чужд страха и нерешительности, и в таких преклонных летах обладал великим качеством мужа—непоколебимою твердостию. О современных ему государях он имел невысокое мнение и не питал к ним уважения; он заботился лишь о том, чтоб всегда иметь деньги, чтобы быть в состоянии всегда воспользоваться удобною минутой; он хотел, как удачно выразился один венецианец, быть господином и распорядителем всемирной игры; он нетерпеливо ждал исполнения своих желаний, но скрывал их в себе. Обсуждая положение, которое создал для себя папа, мы найдем, что он не боялся прямо провозгласить свой план: желание возстановить Церковную область тогдашний мир считал предприятием славным; находили даже, что это было бы делом религиозным, и все действия папы имели эту единственную цель. Так как он поставил на карту все, то счел необходимым выступить в поле лично, и в Мирандуле, которую завоевал, чрез замерзший ров прорвался в брешь. Он отнял у венецианцев не только свои прежния провинции, но в сильной, возгоревшейся затем, борьбе приобрел себе, наконец, Парму, Пиаченцу и даже Реджию. Он основал столь могущественную державу, какою прежде папы никогда не обладали. Теперь прекраснейшая страна от Пиаченцы до Террачино сделалась подвластною папе. С новыми подданными он обращался мудро и хорошо; этим он приобрел их любовь и преданность. Остальной мир не без опасения взирал на покорность пап столь многих воинственных народов. «Доныне—говорит Макиавелли—не было самаго ничтожнаго барона, который бы не презирал папскаго сана, теперь и французский король чувствует к нему уважение».

Нет сомнения, что и вся римская церковь должна была участвовать в том направлении, которое принял ея глава, содействовать ему и, в свою очередь, даже увлечься этим направлением.

Не только на высший духовный сан, но и на все прочия духовныя должности смотрели в то время, как на светския синекуры. Папы назначали кардиналов по своему личному расположению, или чтобы угодить какому нибудь государю, а иногда—просто за деньги. Можно ли было ожидать, чтобы такие сановники соответствовали их духовным обязанностям? Сикст IV отдал своему родственнику одну из важнейших должностей пенитенциария, с которою соединялась в значительной мере разрешающая власть. Кроме того, особою буллою он увеличил эту власть, и всех, кто дерзал выражать сомнение в законности этого распоряжения, он поносил как людей «непокорных и исчадий зла». Следствием этого было то, что родственник папы смотрел на свою должность, как на оброчную статью, и считал себя в праве увеличивать с нея доход.

В это время епископства были раздаваемы во многих местах уже не без значительнаго влияния светских государей. Римская курия старалась лишь при замещении каждой вакансии извлекать как можно более выгод. Александр брал двойныя аннаты; оставался один шаг до полной продажности. Спор между государством и курией вращался, собственно говоря, ни на чем другом, как на этих поборах.

Принцип этот, естественно, был присущ всем поставляемым таким образом на должности, до самых низших ступеней. От епископскаго сана иногда отказывались, но удерживали за собою доходы, присвоенные епископам, по крайней мере в большей части. Даже запрещение, в силу котораго сын духовнаго лица не может получить должности своего отца и что никто не должен передавать своего места в наследство по завещанию, умели обходить. Так как каждый, если только не жалел денег, мог получить себе в помощники, коадъюты, кого хотел, то из этого в действительности возникла некоторая наследственность должностей.

Отсюда само собою следовало, что духовныя обязанности большею частию не исполнялись.

Исправление церковных обязанностей повсюду лежало на людях неспособных, без призвания, без подготовки и без всякаго выбора. Так как владельцы церковных доходов старались лишь о том, чтобы приискать за себя, для исправления должностей, самых дешевых наемников, то нищенствующие монахи оказались к тому всего удобнее. Под титулом суфраганов управляли они епископствами, а под названием викарев—приходами.

Нищенствующие ордена уже сами по себе имели весьма большия привиллегии; но Сикст IV, будучи сам францисканцем, увеличил эти привиллегии еще более. Право исповеди, причастия, соборования, погребения на земле ордена и в монашеской орденской одежде,—права, доставлявшия этим орденам значения и выгоды,—он даровал им во всей полноте и угрожал строптивым приходским священникам лишением их должностей, еслибы они стали тревожить ордена, особенно в отношении завещания прихожанами имуществ.

Так как нищенствующие ордена вместе с тем приобрели и управление епископствами и самыми приходами, то понятно, каким громадным влиянием они пользовались. Все высшия места и значительныя должности, а также пользование доходами были в руках важных фамилий и их приверженцев, любимцев двора и курии; действительное же исполнение должностей находилось в руках нищенствующих монахов. К тому же и папы им покровительствовали. Эти же ордена, между прочим, продавали отпущение грехов, которое в те времена было необычайно распространено. Вообще, все монашеския ордена в то время совершенно предались светскому направлению. Какия интриги встречаем мы в самых орденах из-за высших мест! Каких мер ни употребляли там во время выборов, чтобы освобождаться от недоброжелателей и противников! Одних старались высылать под предлогом проповеди, управления приходами; против других не боялись прибегать к мечу и кинжалу; часто дело доходило и до яда. Духовная благодать обращена была в предмет торга. Нанимаемые за ничтожную цену нищенствующие монахи были жадны на всякую случайную поживу.

«Горе нам—восклицает один из прелатов:—кто даст глазам моим источник слез! И уединенные в обителях отпали, вертоград Господень опустел. Если бы только они одни погибли, то это еще не было бы горем; но они распространены по всему христианскому миру, как жилы по телу, и падение их необходимо влечет за собою гибель целаго мира».