XVIII. ОТКРЫТИЯ КОЛОМБА, ЕГО ПОСЛЕДУЮЩАЯ СУДЬБА, ЕГО ЗАСЛУГИ И ЗАБЛУЖДЕНИЯ

(По соч. Пешеля: «Geschichte des Zeitalters der Entdeckungen»)

Низменный остров Гванагани, первый из островов Антильскаго архипелага, представилcя мореплавателям 12-го октября 1492 года. Коломб, Мартин и Вицент Пинсоны пристали к берегу на вооруженной лодке, с развевающимися знаменами. и Коломб—отныне Дон Христофор Коломб, адмирал и вице-король—вступил во владение новой землей. Доверчиво, без боязни подошли туземцы к нему и были наделены колокольчиками, украшенными бусами, снурками и другими безделушками;—дикари же принесли взамен бумажной пряди, попугаев и все, что нашли у себя. «Они казались мне бедным народом», пишет адмирал в своем дневнике. «Все они здесь, не исключая женщин, ходят совершенно нагими; телосложение их безукоризненно, фигуры полны грации и выражение лица проникнуто добротой. Цветом кожи они походят на жителей Канарских островов. Тело они раскрашивают иногда черной краской, иногда белой—часто пестрыми; одни раскрашивают все туловище; другие—только лицо; некоторые только нос и части лица вокруг глаз. Оружия они никакого не носят и вообще имеют слабое понятие о нем;—так напр., они схватили за лезвие мою шпагу и, конечно, поранили себя. Я спросил о причине шрамов на теле некоторых из них,— они знаками разъяснили мне, что им приходится часто бороться с жителями соседних островов, которые нападают на них и побежденных уводят пленными с собой». Кусочки золота, продетые в ноздри у большей части дикарей, сильно возбудили алчность испанцев; но Коломб не хотел останавливаться на острове для отыскания золота и, не теряя времени, направился к югу, вдоль западнаго берега Гванагани. Внутри страны открылось озеро; на берегу виднелись хижины. «Каким образом эти незнакомцы сошли с неба?» спрашивали везде удивленные дикари,—и они падали на землю и, подымая руки к небу, громкими криками приглашали, казалось, мореплавателей пристать к их берегам. Смысл этих вопросов и жестов был еще загадкой для всех,—наивные индейцы принимали странныя существа за детей «Великаго солнца». Из Гванагани, получившаго в память Спасителя название Сан-Сальвадор, Коломб отправился к островку Рум-Кай, который назвал Санта-Марией. Весть о прибытии чужестранцев стала наводить ужас на диких островитян. Челн дикарей, видя приближение эскадры, поспешно обратился в бегство и успел достичь берега, где дикари мгновенно скрылись и оставили пустой челн в добычу догоняющим матросам. Завладев островом Рум-Кай, Коломб отправился к острову Лонг-Эйланд, который назвал в честь государя островом Фердинанда. По уверению пленников о. Гванагани, жители Лонг-Эйланда носили на затылке, руках и ногах ценныя золотыя пряжки; но этих украшений испанцы нигде не нашли. Коломб и его спутники посетили на Лонг-Эйланде несколько разбросанных на берегу рыбачьих хижин, и адмирал вывел из своих наблюдений заключение, что у диких островитян, по мере приближения к западу, является все больше признаков высшей культуры. К западу от острова Фердинанда открылись берега островов Саомете или Благоухающих, которые получили название островов Изабеллы. Благоухание цветов и растений, с берега доходившее до кораблей, навело Коломба на мысль, что эти острова должны производить все растения и травы Индии. Предсказания пленных индейцев не сбылись и на этих островах,—ни города, ни короля, ни золота не нашли мореплаватели,—одни опустелыя хижины представились им. Пленники уверяли, что остров Куба, где перебывало много странствующих купцов, осуществит все надежды мореплавателей, что на нем найдут они много золота. 24-го октября, Коломб оставил острова Изабеллы и после трехдневнаго плавания был достигнут северный берег Кубы.

Осенний период дождей уже приходил к концу, и тропическая природа явилась во всем блеске юной красоты. С восторгом вслушивается Коломб в чудныя песни соловья; он сравнивает теплый климат Индии с андалузской весной, он любуется роскошной дикостью покрытых растениями берегов, разнообразием, богатством тропических лесов. Один за другим, точно из глубины безпредельнаго океана, встают пред ним чудные острова, и каждый новый вид кажется ему прекраснее предъидущаго. То «скалу любящих» видит он в горах Кубы, то стройныя, воздушныя арабския мечети,—и, восприимчивый к красотам природы, к великим чудесам творения, он созерцает эту красоту с чувством отца, который глядит с упоением в сияющия очи любимаго дитяти. Воображение рисует пред ним чудныя картины, которыя, в опьянении успеха, он принимает за действительность,—он видит мастичное дерево в лесах, золото светится ему в песчаном русле рек, жемчуг сияет на дне океана,—все необъятныя мечты, все сны народов о счастливой Индии являются осуществленными пред ним! Мореплаватели пристали к северному берегу Кубы. Ночи становились все холодней, и адмирал находил неудобным «зимой продолжать дальнейшия изследования к северу»,—он решился направиться к юго-востоку, в надежде отыскать там земли, богатыя «золотом и пряностями». Приходилось оставить берега Кубы; но до отплытия адмирал отправил во внутренность страны посольство для изследования ея продуктов, дав ему в проводники одного гванаганскаго пленника. Коломб снабдил послов инструкциями к князю страны, котораго они должны были подготовить к заключению союза с кастильским королем. Посланники, вернувшись, сообщили, что в 12-ти милях от берега они нашли селение дикарей, состоявшее из 50 хижин и тысячи человек. Туземцы весьма дружелюбно приняли иностранцев, пригласили их сесть на стулья,—сами расположились на полу и внимательно слушали пленнаго индейца, который говорил от имени послов. Пряностей, ответили туземцы, страна их не производила, но они указывали на юго-восток. Пришли и женщины; оне целовали руки и ноги странных пришельцев и с удивлением ощупывали тела их. Далее 500 человек обоего пола сопровождало иностранцев, надеясь, вероятно, видеть их восхождение к небу. Многие из них держали в руках раскаленные куски угля и какой-то травы, завернутыя в сухой лист на подобие патронов; углем они зажигали один конец свернутаго листа и из другаго конца втягивали дым. Эти патроны они называют «tabacos». Адмирал приказал схватить на берегу 12 дикарей, между которыми были и женщины. Этот насильственный поступок так запугал индейцев, что они везде стали бросать жилища, как только с берега видели приближение кораблей. Горсть дикарей однажды попыталась грозными жестами запугать иностранцев, но когда лодка стала приближаться к берегу, они поспешно обратились в бегство.

21-го ноября Мартин Алонзо удалился на своем корабле к востоку. Подозревая его в намерении опередить других и раньше достичь острова Бабек, Коломб посредством фонаря, прикрепленнаго к мачте, подал Пинте сигнал; ночь была ясная, направление ветра благоприятное, но Пинта не ответила на поданный сигнал,—Пинсон исчез на своем корабле.

Не смотря на противный ветер, Коломб направился к восточной оконечности Кубы, и скоро роскошные хвойные леса явились во всей красоте пред ним. Вглядываясь в сильные, славные стволы деревьев, адмирал, казалось, уже видел, как создавались здесь самые грандиозные флоты мира. С чувством глубокаго восторга он описывает прибрежные склоны гор Кубы, покрытые пальмами и хвойными деревьями, рисует этот прелестнейший уголок мира, где среди зелени светится чистая, прозрачная вода и где ему казалось невозможным разстаться с этой дышащей жизнью красотой. Тысяча уст не в состоянии передать монарху дивных картин новой природы, восклицал он, и призывал своих спутников в свидетели, что рука его, точно околдованная, отказывается служить ему в описании этих красот.

На востоке виднелся новый берег,—холмы острова Тортуги показались на горизонте, и к вечеру 6-го декабря пристань Св. Николая приняла мореплавателей. За зеленеющими, прекрасно возделанными полями тянулись высокия цепи гор; ночью безчисленные огни сверкали в стране, а днем густые столбы дыма подымались со всех сторон, точно желая известить соседей о прибытии странных гостей. Огни предвещали густое население, но до сих пор только опустелыя хижины попадались по берегу. Наконец три матроса встретили шайку дикарей, но, при виде странных существ, дикари мгновенно исчезли; только молодая, хорошенькая женщина не успела спастись и была приведена на корабль, где ее осыпали ласками и подарками; потом Коломб приказал высадить ее на берег, надеясь, что ея разсказы разсеят ужас дикарей. На следующий день несколько вооруженных матросов, отправленных для изследования страны, открыли большое селение. И здесь изумленные жители бежали при виде иностранцев, но пленному индейцу удалось ободрить их, и, когда несколько туземцев, ликуя, принесли на плечах женщину, так щедро одаренную Коломбом, дикари совершенно успокоились. Послы, вернувшись, восторженно описывали красоту женщин острова, которыя, казалось им, были не темнее смуглых жительниц Андалузии.

15-го декабря мореплаватели пристали к острову Тортуге, и посетив индейскую деревню, впервые завязали сношения с индейским кациком; 18-го, в день св. Марии, на кораблях развевались знамена и раздавалась музыка,—ждали посещения кацика. На носилках принесли его к берегу и перенесли на корабль: во время посещения он держал себя с достоинством, приличным его сану, и весьма мало говорил, соблюдая индейский этикет. В честь высокаго гостя, Коломб, провожая его, приказал выстрелить из пушек.

Оставив берега Тортуги, Коломб направился к востоку. к берегам острова Гаити, который он по сходству с Андалузией назвал островом Испаньолы. Остров Гаити внушал невыразимый ужас индейским пленникам,—они уверяли Коломба, что он населен людоедами, и умоляли не приставать к нему. Caniba! все восклицали они.—Caniba! слышалось Коломбу, и название Caniba—Канибалы, вследствие недоразумения Коломба, было потом применено к людоедам Америки. Медленно плыли корабли между берегами Гаити и Тортуги; на них стали являться поселения индейских вельмож; на берегах толпились любопытные, и сотни лодок подвозили жизненные припасы, золото и хлопчатую бумагу. Куски золота становились все больше, по мере удаления кораблей к востоку, золотыя изделия—все драгоценней. Туземцы охотно обменивали их на стеклянныя бусы, на колокольчики и другия безделушки. Более 1500 туземцев посетили в эти дни корабли,—многие приходили из отдаленных частей островов, чтобы видеть чудных иностранцев. Густое население и быт жителей Испаньолы представляли ясныя доказательства культуры несравненно высшей, чем та, которую нашли испанцы на пустынном острове Кубы. Здания были правильно расположены и составляли улицы; везде проявлялось уже разделение народа на два класса; на подданных и господ. Другой язык, уже недоступный пониманию пленных индейцев, был здесь в употреблении.

24-го декабря корабли объехали Св. мыс. Несколько дней тому назад Коломб приказал матросам на лодке изследовать море по ту сторону мыса,—теперь, вполне уверенный в безопасности, он спокойно предался сну после двух безсонных ночей. К полуночи все матросы уснули, и, не смотря на строгое приказание Коломба, руль был передан юнге. Не понимая угрожающей опасности, не зная хорошо пути, юнга направил корабль к мели; ему был не понятен тот странный шум воды, который предостерегал от близких мелей и был слышен на разстоянии мили, и он понял весь ужас положения только тогда, когда предотвратить несчастие было невозможно и корабль сел на мель. Коломб первый явился на отчаянный крик юнги, и тотчас дал матросам приказание спустить лодку и закинуть якорь, надеясь спасти корабль,—но матросы так растерялись, что не исполнили даннаго приказания, и спешили спастись на Нине, которая находилась на разстоянии полу-мили от них. Оттуда их с негодованием возвратили к исполнению их обязанностей и послали лодку на помощь. Однако, не смотря на все усилия, не смотря на то, что главная мачта была отрублена для облегчения корабля, Санта-Марию невозможно было спасти. Утром адмирал известил о кораблекрушении кацика Гуаканагари, послы котораго несколько дней тому назад посетили европейские корабли. Индейцы и кацик их, со слезами на глазах, выслушали описание случившагося и тотчас изъявили готовность помочь иностранцам. На своих лодках они перевезли имущество Санта-Мария и выказали, по уверению мореплавателей, удивительную честность,—ни одного гвоздя не пропало во время перевозки, говорит адмирал.

Надежда, что остров Гаити богат золотом, несколько утешала мореплавателей,—они стали мечтать о приобретении богатства. Коломб и Гуаканагари посетили друг друга. Кацик держал себя с большим достоинством: мыл после еды руки и тер их травами,—вообще вел себя, пишет Коломб, как человек, который хочет выказать свое высокое происхождение. Желая познакомить знатнаго посетителя с силою своего имущества,—отчасти в угрозу ему,—Коломб приказал матросам стрелять из пушек, и заставил стрелка показать индейскому князю свое искусство в стрельбе. Рубаха и перчатки, которыя были поднесены кацику, сильно обрадовали его. Коломб посетил кацика в его столице, где нашел его окруженным своими придворными—пятью вассалами, и где был весьма торжественно принят; адмирал и кацик обменялись подарками. Испанцы успели в короткое время приобрести так много золотых изделий, что стали благодарить Провидение, которое заставило их потерпеть кораблекрушение у берегов этой богатой золотом страны. С остатками Санта-Марии Коломб приступил к сооружению укрепления со рвом и башней. Всем хотелось остаться в богатой, привлекательной земле; Коломб оставил 40 человек, под предводительством трех офицеров, в маленькой крепости, которая по дню крушения была названа Навидад, снабдив их порохом, оружием, сухарями, лодкой для продолжения береговых изследований и некоторыми товарами, предназначенными для мены с дикарями. Коломб тешил себя надеждой, что найдет здесь несметныя сокровища по возвращении и что через три года приобретенное им золото даст средства кастильским монархам предпринять крестовый поход. Вполне уверенный, что ему удалось некоторыми маневрами внушить туземцам сильный страх перед могуществом европейцев, он оставил страну еще до окончания работ в Навидаде и 4-го января направил Нину к востоку.

После крушения Санта-Марии, отсутствие Пинты стало еще чувствительнее,—было не безопасно с одним кораблем предпринимать изследования неизвестных берегов. К тому же адмирал томился подозрением, что Пинсон мог опередить его, раньше прибыть в Испанию и возбудить против него испанский двор. Прежде он предполагал приступить к обратному плаванию в апреле 1493 года, теперь же не хотел терять времени и решился направиться к родине, не медля, не останавливаясь нигде. 8-го января на горизонте показался корабль, Пинта плыла на встречу Нине. Мартин Алонзо извинился за долгое свое отсутствие и тотчас сообщил Коломбу о сделанных открытиях. Коломб не выказал ему своего гнева; он «скрыл его до возвращения», признается он в дневнике.

В ночь 21-го ноября Пинта направилась к острову Бабек и к востоку от Кубы открыла новую группу островов. Мартин Алонзо признался адмиралу, что достиг острова Бабек, но золота он не нашел на нем: а жители его указывали на богатый остров Гаити, к которому он пристал три недели тому назад. Там мореплаватели завязали очень выгодныя торговыя сношения с туземцами,—дикари обменивали куски золота «толщиною в два пальца» на булавки или другия безделушки и часто приносили слитки золота величиною в кулак. Коломб немного раньше Пинсона открыл остров Гаити,—пристали же они к нему почти одновременно.

16-го января корабли направились к родине; плохое состояние обоих кораблей сильно озабочивало адмирала и его спутников.

12-го февраля поднялась буря; в течении дня ветер все более усиливался, бушующее море безжалостно играло кораблями. Ночью опасность приняла страшные размеры, и в эту ночь глубокаго отчаянья Пинта, до сих пор отвечавшая на сигналы Нины, была оторвана бурей из ея кругозора и более не возвращалась к ней.

Утром 13-го февраля положение казалось безвыходным, и Коломб предложил взволнованному экипажу дать обет предпринять странствие в Гваделупу, если Богу угодно будет спасти их. Бросили жребий, он пал на адмирала. В эти минуты отчаянной борьбы жизни и смерти, Коломба неотступно преследовала мысль, что с ним погибнет никем не разгаданная тайна запада. Он вспомнил и двух сыновей своих, которым суждено осиротеть, не зная о славе отца, не воспользовавшись его заслугами. Потом он горько упрекал себя за недостаток веры в Провидение, которое до сих пор охраняло его, «Сердце мое было безсильно в те минуты»—признается он—«и не могло успокоиться». Опасность возрастала с ужасающей быстротой, и адмирал, потеряв надежду на возможность спасения, решился описать свои открытия на пергамент; потом он запечатал сверток, написал на нем, что нашедший его получит 1000 дукатов, если представит нераспечатанным кастильскому двору и, уложив его в боченок, бросил в волны океана. К вечеру 14-го небо прояснилось, ночью и море успокоилось; на разсвете показалась земля. Одни приняли ее за остров Мадеру, другие за берег Португалии; скоро, однако, все убедились, что находятся у одного из Азорских островов. Море было еще так взволновано, что невозможно было пристать к земле; Коломб отправил к берегу матросов, которые возвратились с известием, что земля, лежавшая перед ними, есть остров Санта-Мария и что на ней в продолжении 14-ти дней свирепствуют страшныя бури.

Запасшись водой и балластом и дождавшись попутнаго ветра, корабли направились к родине. Но испытания их еще не кончились. 3-го марта сильный ветер разорвал паруса, и опасность стала так велика, что моряки дали новый обет—отправиться по жребию на поклонение к чудотворной иконе в Гуэльбе; жребий и в этот раз пал на Коломба. Ночью 4-го буря разыгралась с страшной силой, и гроза пронеслась по океану. На разсвете, при первой смене караула, послышались крики: земля! земля! и к утру адмирал узнал Roco de-Cintra.

Коломбу хотелось избегнуть португальской пристани, но это было невозможно, и утром 4-го марта он пристал к Португалии. Закинув якорь в р. Теио, он тотчас же отправил к португальскому королю Иоанну II письмо, в котором просил позволения прибыть на своем корабле в Лиссабон и там представиться двору. Множество лодок окружило корабль, и толпа посетителей с радостным выражением лиц наполнила его. 8-го марта Коломб получил приглашение явиться в замок Вальпараизо, куда, по причине чумы, свирепствовавшей в Лиссабоне, удалился португальский двор. Коломб прибыл во дворец поздно вечером; король принял его весьма любезно, пригласил даже сесть и с удивительным искусством прикрыл маской веселости свою досаду. Вернувшись на корабль 12-го марта, Коломб отплыл на следующий день и 15-го марта пристал наконец кь берегу Испании. В тот же вечер в Палос прибыл Пинсон на Пинте. Он пристал к испанскому берегу несколько ранее Коломба и тотчас отправил государю письмо, в котором описывал сделанное открытие и просил позволения представиться двору. Холодное приказание явиться в свите адмирала было ответом на это письмо. Заболевши еще дорогой, Пинсон не вынес немилости монарха и скоро умер. Память этого великаго моряка долгое время была затемнена ненавистью к нему семьи Коломба.

В вербное воскресенье, 31-го марта, Коломб выехал в Севилью и оттуда тотчас отправился по приглашению двора в Аррагонию. Шесть дикарей сопровождали его,—четыре остались в Севилье. Пред ним несли попугаев, слитки золота и разные продукты Новаго Света, привезенные им. Улицы всюду наполнялись народом, всем хотелось видеть мореплавателя и привезенныя из далеких стран редкости.

Монархи, занятые важными государственными делами, только в средине апреля приняли адмирала,—в Барселоне, где среди рынка был воздвигнут для них трон. При появлении Коломба король встал, подал ему руку для поцелуя и пригласил сесть на стул—самая высокая честь, которую испанский король мог оказать своему подданному. Коломба наградили гербом, осыпали ласками и подарками, почестями и торжественно подтвердили права и привиллегии, которыя были ему обещаны до отплытия экспедиции.

Но тайна запада оставалась не разгаданной,—ни гениальный мореплаватель, ни король, ни удивленная Испания не могли предчувствовать новый великий материк, и только издали слышались робкие голоса сомнения в том, принадлежат ли новооткрытые берега и острова действительно Восточному океану?

Блестящее описание Коломба вновь открытых тропических стран побудил испанское правительство приняться с большим жаром за снаряжение новаго флота. Уже осенью 1493 г. адмирал стоял во главе эскадры в 17 парусных судов с 1500 испанцами, которые побуждаемые блестящими надеждами, покинули Кадикс, чтобы последовать за Коломбом в совершенно неизвестную страну. Вместе с ними перешли в новый свет и самыя дорогия приобретения европейской культуры, а именно: домашний скот и наш зерновой хлеб, которые вскоре придали новому свету европейский вид.

Коломб отплыл из Кадикса 25 сентября 1493 года и 2 ноября увидал оконечность острова, который назвал Доминикой (островом Воскресения). Кроме того, результатами этого втораго плавания было открытие Порто-Рико и Ямайки. Вернувшись на остров Гаити, где он оставил небольшую колонию в Навидаде, Коломб нашел, что все возведенныя там постройки сожжены и раззорены, а люди исчезли. Коломб основал здесь новую колонию с тысячью жителей, которую назвал Изабеллой. Переселенцы, имевшие в виду покорять, угнетать и грабить туземцев и найти в новооткрытых землях неистощимыя сокровища, убедились скоро, что там можно упрочиться, лишь обезпечив себе помощь из Испании. Таким образом вскоре оказалось, что предприятие Коломба, вместо немедленных выгод, потребует сначала больших расходов. Уже в феврале 1495 года адмирал отправил назад 12 кораблей за разными предметами, в которых нуждался. Затем, поручив управление новою колониею своим братьям Варфоломею и Диэго, сам Коломб также в скором времени возвратился в Испанию. Когда плохое положение новых колоний, стоивших громадных сумм, возбудило в испанском обществе сильное нерасположение к ним, адмиралу пришла в голову несчастная мысль населить новый край, который он представлял земным раем, преступниками из Испании. 30-го мая 1498 года отплыл он с 6 кораблями из Испании. Достигнув меридиана Ферро, он отправил три корабля по ближайшему западному пути в Гаити; сам же с остальными кораблями поплыл к экватору, потому что он находился еще под влиянием ложнаго убеждения, что под одинаковыми градусами широты встречаются одни и те же произведения; он надеялся поэтому найти на широте Гвинеи много золота и величайшия драгоценности; таким образом он попал в пояс экваториальнаго безветрия; жара достигала здесь такой степени, что обручи на бочках распались и оказался недостаток в воде, годной для питья. Тогда он оставил юго-западное направление и поплыл с помощию пассатнаго ветра прямо на запад, где открыл остров Тринидад и пустынную дельту реки Ориноко, то есть берег южной Америки, не подозревая, впрочем, что этот открытый им берег составляет уже часть новаго материка. Но боязнь за судьбу гаитской колонии, покинутой им полтора года тому назад, опасения, что припасы, которые он должен был ей доставить, испортятся и недостанет денег на жалованье матросам,—заставили его отложить изследование открытой им части материка и поплыть по ближайшему пути в Гаити. Прибыв туда, он застал в колонии полнейшую анархию и возмущение. Оставленный Коломбом на острове Гаити брат его Варфоломей не мог ввести никакого порядка между гордыми и упрямыми гидальго и дерзкими авантюристами. Никто не хотел ни работать, ни повиноваться. На Гаити возникли недостатки и нищета, грабежи и насилия, Коломб же не съумел справиться с возмутившимися колонистами, не съумел приобрести власти над этими смелыми искателями приключений, привезенными им в Новый Свет; многие из них, вернувшись в Испанию больными, нищими и разочарованными, обвиняли Коломба в присвоении им себе богатств и стремлении к приобретенио независимости с помощию своих приверженцев. Правительство также видело ошибку в том, что доверило власть над жизнью и смертию подданных в столь отдаленной стране человеку, которому такая задача была, очевидно, не под силу.

Когда же Коломб сам обратился к правительству с просьбою прислать «ученаго судью», монархи назначили правительственным судьею Франческо де Бовадиллу, уполномочив его удалять всякаго, какого-бы он звания ни был, если он сочтет это необходимым для пользы престола. Бовадилла прибыл в Гаити в то время, когда Коломб был занят усмирением новых возмущений и старался строгостью исправить то, чего он по своей слабости не сделал раньше. Новый регент потребовал выдачи всех заключенных и акты, относившиеся к следствию, помиловал предводителей прежняго возмущения, не церемонясь, занял квартиру адмирала и предоставил всем свободу разыскивать золото.

После того Бовадилла без всякаго суда и следствия наложил на адмирала оковы и отправил его с братьями в Испанию. На пути капитан хотел освободить его от цепей, но Коломб не согласился на это; он хотел пристыдить своего государя и таким образом отплатить ему за его неблагодарность. По прибытии Коломба в Испанию, царственные супруги велели тотчас снять с него цепи, и затем пригласили его явиться ко двору в Гренаду. Речь этого столь жестоко оскорбленнаго человека прерывалась рыданиями; монархи старались успокоить его, утверждая, что не уполномочивали Бовадиллу поступать с такою жестокостью и что не намерены лишать адмирала ни его достоинства, ни его преимуществ. С удовольствием согласились они на его предложение отправиться с 4 кораблями на новое открытие. Управление Гаити было передано Овандо, который казался более способным для обуздывания буйных поселенцев молодой колонии, нежели Коломб, не умевший ни привлечь их к себе, ни приучить к повиновению непослушных.

Целью последняго предприятия было найти западный путь в Китай. После сравнительно скораго прибытия к Караибским островам, Коломб не мог противостоять соблазну явиться снова в качестве адмирала в С. Доминго, но не был допущен наместником Гаити Овандо.

На дальнейшем пути Коломб открыл Гондурас и Касто Рико (то-есть Золотой берег); от индейцев услышал он неопределенные намеки на существование Южнаго океана; но упорное следование географии Птоломея ввело его в совершенное заблуждение и заставило его принять Южный океан за Бенгальский залив. Постоянные восточные и северо-восточные ветры принудили его повернуть назад у самаго Панамскаго перешейка. Когда он в июне 1503 года прибыл в Ямайку, то должен был высадить на берег экипаж своих двух кораблей, так как от постоянных бурь, перенесенных ими, они оказывались негодными для дальнейшаго плавания. Между тем матросы, высаженные на берег, истощенные холодом и лихорадкою, стали подозревать, что адмирал хочет их оставить колонистами на Ямайке, и это вызвало между ними возмущение.

Вскоре туземцы перестали доставлять припасы, по причине-ли недостатка в них, или же неудовольствия на требовательность возмутившихся испанцев. Тогда Коломб прибегнул к хитрости, а именно, к угрозе, что они скоро увидят на небе знамение гнева Божия. И когда, действительно, наступило лунное затмение, известное Коломбу по календарю, туземцы стали умолять его укротить гнев Божий. Он обещал им исполнить их просьбу; и с тех пор эти суеверные индейцы не переставали доставлять испанцам съестные припасы. Между тем заболевший адмирал принужден был возвратиться в Испанию, что случилось не задолго до смерти королевы Изабеллы. Наконец, смерть избавила его от увеличивавшихся физических страданий. 21 мая 1506 года умер он в Вальядолиде, не подозревая, что «подарил королевству Кастилии и Леону новый свет», как гласит надгробная надпись на его памятник в Сивильском Картезианском монастыре. Прах его, перевезенный потом в церковь Сан-Доминго, покоится с 1796 года в соборе Гаванны, главнаго города острова Кубы, куда испанцы перевезли его после уступки Франции Гаити.

Коломб является великим представителем того страстнаго, непреодолимаго стремления раздвинуть тесныя границы Стараго Света, которое составляет отличительную черту XV века. Это страстное стремление к Востоку, с его несметными сокровищами, оживляло, поддерживало мореплавателей до и после Коломба. Может быть, Америка была бы открыта несколько раньше или позже, во время путешествий португальцев в Ост-Индию,—но то, что было бы тогда простой игрой слепаго случая, теперь является пред нами, как грандиозное предприятие великаго человека, в котором обширный ум соединился с сильным воображением, котораго самый отдаленный намек наводил на предъугадывание будущих событий или вводил в поразительныя заблуждения. Только такой глубокий, живой ум, как Коломб, в котором самый слабый луч истины вызывает ясное понимание ея, мог внутренним созерцанием постигнуть неизвестное, разоблачить его. Но неутомимаго изследователя волновали также сильно ложные фантастические призраки, как и великия предчувствия и грандиозные планы, и вся деятельность Коломба представляет поразительное соединение истины с заблуждением.

Очевидец последней борьбы испанцев с арабами, Коломб страстно мечтал о торжестве церкви и горячо надеялся, что его индейское золото даст средства католическим монархам предпринять поход ко Гробу Христа. Все боле предаваясь религиозной мечтательности, он стал смотреть на свое открытие, как на сверх-естественное явление, на свой духовный мир, как на веяние божественнаго духа, на себя, как на избранника—исполнителя высшаго решения. «Я повторяю», говорил он в своих признаниях, «что для успеха предприятия не нужны были ни глубокий ум, ни математика, ни карты,—в нем просто исполнилось пророчество Исаии». Во время болезни, в припадке лихорадки, он видит перед собою божественнаго посланника, который возвещает ему, что все его великия страдания вырезаны на безсмертном мраморе и этим ободряет больнаго душой мореплавателя.

Натуры, духовный мир которых глубоко потрясен решением великих вопросов, редко обладают способностью привлекать к себе окружающих; с ними люди трудно сближаются и всегда чувствуют какое-то стеснение в их присутствии; потому, вероятно, и Коломбу не удалось вызвать в испанцах то страстное, слепое увлечение, с которым они всегда следовали за каждым из своих народных вождей, преданные ему до безразсудства, готовые на самый отчаянный шаг. Рукописи, оставленныя нам Коломбом, дают возможность несколько ближе подойти к этому гениальному человеку, и мы с прискорбием замечаем в нем полное отсутствие уважения к врожденным правам человека: с свирепыми собаками охотится он за беззащитными людьми Новаго Света, на которых он смотрит, как на собственность перваго человека, открывшаго их. Коломб утверждал, что совершенно законно и справедливо обращать островитян в рабство, особенно диких и враждебных караибов, в наказание за их нечеловеческие нравы. Он заходит даже далее, прося правительство не высылать ему на свой счет множество нужных ему предметов, но лишь поощрять купцов перевозить их в Кубу. Там, по его словам, купцы получат в замен товаров людей, которых жители Изабеллы поймают и продадут потом в рабство. Но если и теперь нередко раздаются голоса, отрицающие естественные права низших, боле слабых рас, то не заслуживают ли полнаго снисхождения воззрения человека XV века, который только разделял заблуждения большинства современников? Нельзя не пожалеть, впрочем, о том, что Коломб не принадлежал к числу тех немногих благородных и высоких душ, которыя, подобно Изабелле и добрым доминиканцам на острове Испаньоле, боролись и страдали за сохранение естественных прав туземнаго населения. Тяжелое и прискорбное чувство охватывает нас при чтении рукописи Коломба, когда мы на каждом листе его признаний встречаем то страстныя мечты о монополии, то мечты об обогащении казны королевской, да и своей собственной—мечты, вызванныя ненасытимой алчностью;—даже в пафосе религиознаго бреда, даже в порывах перваго восторга при созерцании новых красот заатлантическаго мира, эти мечты давят, преследуют его.

Но если даже допустить, что постигшая Коломба катастрофа выпала на долю его не вполне незаслуженно с его стороны, и что она как бы необходима была для того, чтобы оторвать его от теснаго круга недостойных его забот и снова возвратить его к настоящему его призванию, как это обнаружилось в его последнем путешествии, то все-таки темным, несмываемым пятном в блестящем царствовании Фердинанда и Изабеллы навсегда останется то, что этот человек, подаривший Кастилии целый мир, умер с горьким чувством, что он служил неумевшим оценить его монархам. Смерть спасла великаго мореплавателя от удара, который заставил бы его сильней страдать, чем цепи Бовадильи—он умер в ложном заблуждении, что ему удалось осуществить свои мечты, что путь к землям Востока найден, что остров Куба—одна из провинций Китая и что Караибский и Бенгальский заливы, между которыми лежит целое полушарие, разделены только небольшим перешейком. Человек, открывший Америку, умер, не предчувствуя своего открытия,—может быть, он глубоко пал бы духом, еслиб за побежденным океаном вдруг встал пред ним великий материк, преграждая ему дорогу, разбивая заветную его мечту—соединить морским путем Запад с культурными странами Востока.