XIX. ФЕРНАНДО КОРТЕС, ОТКРЫТИЕ МЕКСИКИ И ОСНОВАНИЕ В НЕЙ ПЕРВОЙ ИСПАНСКОЙ КОЛОНИИ

(По соч. Прескотта: «Завоевание Мексики». Отеч. Записки 1840 г.).

Экспедиция в Юкатан.—Фернандо Кортес.—Его молодость.—Жизнь его на Кубе.—Экспедиция в Мексику.—Кортес во главе экспедиции.—Характеристика Кортеса.—Испанцы в мексиканской земле.—Свидание их с ацтеками.—Монтезума.—Состояние его империи.—Странныя предзнаменования.— Посольство и подарки.—Испанский лагерь.—Смуты в лагере.—План колонии.—Ловкость Кортеса.—Поход в Семпоаллу.—Основание Вера-Круса.

Трудно нашим современникам, с самаго детства уже знакомым с отдаленнейшими частями земнаго шара, вообразить себе чувства людей, живших в XVI столетии. Страшная таинственность, так долго облекавшая своим покровом неизмеримыя пустыни океана, была развеяна. Он уже не был обставлен неопределенными призраками ужаса, как в то время, когда Коломб смело пускался по его мрачным и неведомым водам. Новый и великолепный мир был открыт; но точное место его, протяжение, история, был ли он островом или материком,—обо всем этом имели тогда самыя смутныя понятия. Многие по неведению следовали слепо заблуждению, в которое великий адмирал был вовлечен своими учеными разсчетами,—что новооткрытыя страны составляли часть Азии; мореходец, направляя свою карабеллу среди Багамских островов, или через Караибское море, воображал, что вдыхает в себя роскошные ароматы островов—пряных кореньев Индийскаго океана.

Под влиянием рыцарскаго духа предприимчивости, открытия распространились в начале царствования Карла V от Гондурасскаго залива, вдоль материка южной Америки, до Рио-де-ла-Платы. Громадная преграда Панамскаго перешейка была пройдена и Тихий океан открыт Васко Нуньесом де-Бальбоа, знаменитейшим после Коломба из доблестных «рыцарей океана». Багамские и Караибские острова были изведаны так же, как полуостров Флорида. К этому последнему пункту прибыл Себастиан Кабот, спускаясь вдоль берега из Лабрадора в 1497 году. Таким образом, перед 1518 г.. восточные берега обоих великих материков были уже известны почти по всему своему протяжению. Прибрежья обширнаго Мексиканскаго залива, вдающияся далеко во внутрь, были, однако, еще скрыты от взоров мореплавателей, вместе с богатыми царствами, которыя находились за ними. Теперь настало время и для этого открытия.

Вторым из открытых испанцами островов был Куба; но на нем при жизни Коломба не делали попыток колонизаций; сам он, пройдя вдоль всего южнаго берега этого острова, умер с убеждением, что остров составляет часть материка. Наконец, в 1511 г., Диего, сын и преемник великаго «адмирала», имевший резиденцию в Испаньоле, нашел, что золотые рудники этого острова уже истощились, а потому предложил правительству занять соседний остров Кубу. Он приготовил для завоевания небольшую военную силу, над которой начальство поручил дону Диего Веласкесу.

После завоевания Кубы, Веласкес, назначенный губернатором, принял деятельныя меры для устройства благосостояния острова. Он основал несколько колоний, и сделал Сан-Яго, на юго-восточной оконечности, резиденциею правительства. Больше всего он занялся разработкою золотых рудников, которые обещали доставить на Кубе гораздо прибыльнейшие результаты, чем в Испаньоле. Дела управления не мешали ему, однако, смотреть жадными глазами на открытия, шедшия быстрыми шагами на материке, и он жаждал случая предпринять одну из таких «золотых» экспедиций. Случай к этому скоро представился.

Гернандес де-Кордова, один из поселившихся на Кубе гидальгов, отправился с тремя судами на один из соседних Багамских островов за индейскими невольниками (1517 г.). Он встретил сильныя бури, сбившия его далеко с настоящаго пути, и через три недели увидел себя у неизвестнаго берега. Выйдя на него и спросив у жителей имя страны, он услышал от них ответ; «Тектетан», что значит: «я тебя не понимаю». Но испанцы, воображая это слово названием страны, легко переделали его в Юкатан.

Кордова вышел на северо-восточной оконечности полуострова. Он удивился обширности и прочным материалам зданий, сооруженных из камня и извести и совершенно не похожих на легкия жилища островитян, составленныя из тростника и прутьев. Его поразила также хорошая обработка земли, тонкая ткань одежды туземцев и отделка их золотых украшений. Все здесь обнаруживало образованность гораздо выше той, какую случалось видеть где-либо в новом свете; а воинственный дух жителей ясно показывал, что они принадлежали к совершенно другому племени. Вероятно, что до них дошли уже слухи об испанцах, ибо они безпрестанно спрашивали: «не с востока ли они пришли»? Вообще, всюду, где только испанцы покушались пристать, их встречали смертельною враждою. Сам Кордова получил ран двенадцать в одну из стычек с туземцами. Наконец, пройдя по полуострову вдоль берега до Кампича, он возвратился в Кубу и вскоре умер. Привезенныя им известия о новооткрытой стране, и еще больше, затейливо отделанныя золотыя вещи убедили Веласкеса в важности этого открытия, и он поспешно стал готовиться в новую экспедицию.

Веласкес снарядил для посылки в новооткрытыя земли небольшую эскадру из четырех судов, и отдал ее под начальство своего племянника Хуана де-Грихальвы, на честность, благоразумие и преданность котораго он полагался вполне. Экспедиция взяла курс, которым шел Кордова; но ее снесло несколько к югу, и первый усмотренный ею остров был Козумель. Отсюда Грихальва вскоре перешел к материку и поплыл вдоль берега, приставая к тем же местам, куда заходил его предшественник. Подобно ему, и он был поражен доказательствами высшей степени просвещения, особенно в архитектуре. Его удивили также огромные каменные кресты, очевидно предметы поклонения, которые попадались ему в разных местах. Обстоятельства эти напомнили ему родину, и он дал полуострову имя «Новой Испании», которое впоследствии было присвоено гораздо обширнейшему пространству земли.

Где Грихальва ни приставал, его встречал всюду тот же неприязненный прием, как и Кордову, хотя он страдал от того меньше, будучи лучше приготовлен. Когда он шел вдоль изгибов Мексиканскаго залива, один из его капитанов, Педро де-Альварадо, прославившийся впоследствии при завоевании Мексики, входил в реку, которую назвал своим именем. Во время плавания по соседней небольшой реке, названной Рие де-Бандерас, «рекою знамен», по множеству виденных там испанцами у жителей знамен, Грихальва встретился в первый раз с мексиканцами.

Управлявший этою областью кацик получил известие о приближении европейцев, и об их необыкновенной наружности. Он пламенно желал собрать как можно больше сведений о цели такого посещения, чтоб передать своему повелителю, ацтекскому монарху. Обе стороны сошлись дружелюбно на берегу, куда Грихальва вышел со всем своим войском, желая произвести приличное впечатление на ум варварскаго вождя. Свидание продолжалось несколько часов, в продолжение которых они были принуждены объясняться знаками, так как не могли понимать языка друг друга. Испанцы обменялись однако с туземцами подарками, и с удовольствием получили за несколько пустых безделушек множество драгоценных каменьев, золотых украшений и сосудов фантастической формы и затейливой работы.

Грихальва разсудил, что этим прибыльным меновым торгом,—успешным свыше самых пламенных его надежд,—он достиг главной цели экспедиции, а потому отказал на отрез тем из своих спутников, которые убеждали его основать там колонию, считая такой шаг противным данным ему инструкциям, по которым он должен был ограничиться только торгом с туземцами. Вследствие этого он отправил Альварадо на одной из карабелл в Кубу с сокровищами и известиями о великом государстве внутри земли, а сам пошел далее вдоль берега. Наконец, после почти шести-месячнаго отсутствия, прибыл он благополучно в Кубу. Грихальве принадлежит слава перваго мореплавателя, ступившаго на берег Мексики и открывшаго сношения с ацтеками.

Достигнув острова Кубы, он узнал с удивлением, что другая, гораздо сильнейшая экспедиция готовится в открытыя им страны; вместе с тем получил он повеление губернатора, написанное в довольно грубых выражениях, явиться немедленно в Сан-Яго, где Веласкес принял его с упреками за упущение такого удобнаго случая основать колонию в стране, которую он посетил.

Когда Альварадо возвратился в Кубу со своим золотым грузом и собранными от жителей известиями о богатом мексиканском государстве, сердце губернатора исполнилось восторгом при мысли, что так легко могут сбыться мечты его о богатстве и славе. Он решился снарядить другую экспедицию, у которой бы достало силы на покорение той страны.

Веласкес отправил своего духовника в Испанию с королевскою долей добытаго в Мексике золота и с подробным отчетом обо всем виденном в тех краях. Он выставлял свои многочисленныя заслуги и просил у двора полномочия завоевать и колонизировать новооткрытыя земли. В ожидании ответа, он занялся нужными приготовлениями, а прежде всего стал отыскивать человека, который мог бы разделить с ним первоначальныя издержки на снаряжение экспедиции и был бы способен предводительствовать ею. Он нашел такого сотоварища в лице Фернанда Кортеса—человека, более чем кто-нибудь способнаго для исполнения этого великаго предприятия, но за то человека, которому Веласкес должен бы был меньше всего доверять, еслиб мог предвидеть будущия события.

Фернандо Кортес родился в 1485 г. Он происходил от старинной испанской фамилии. Отец его был человек небогатый, но с незапятнанною честью. В детстве Кортес был, как говорят, слабаго сложения; но по мере того, как выростал, он делался крепче и крепче. Четырнадцати лет его послали в Саламанку, потому что отец его, основывавший большия надежды на быстрых способностях мальчика, предполагал воспитать его для законоведения и разсчитывал, что он на этом поприще выиграет больше, чем на каком-либо другом. Сын, однако, не оправдывал таких ожиданий: он обнаруживал мало пристрастия к книгам и, прогуляв два года в училище, возвратился домой к большому огорчению родителей. Дома он жил в бездействии, как малый слишком своевольный, а между тем еще не избравший себе цели в жизни. Неугомонный характер его обнаруживался в безпрестанных шалостях и своенравных выходках, вовсе не сообразных со степенным образом жизни его родителей. Когда ему минуло 17 лет, он объявил родителям, что желает определиться под знамена «великаго полководца», Гонзальва Кордуанскаго, а они, разсчитывая, вероятно, что жизнь, исполненная трудов и лишений за границею, будет для него полезнее праздности дома, изъявили свое согласие.

Юный гидальго, однако, все еще колебался, идти ли ему искать счастья под начальством этого победоноснаго вождя, или отправиться в Новый Свет, где предстояла возможность приобрести столько же золота, сколько славы, и где самыя опасности имели романическую таинственность, невыразимо пленительную для молодаго воображения. Он решился на последнее, к чему скоро представился удобный случай, так как снаряжалась блестящая экспедиция под начальством дона Николаса де-Овандо, преемника Коломба. Но постигшая Кортеса в это время болезнь разрушила его замыслы. Он прожил дома еще два года, пока ему не представился случай отправиться на небольшой эскадре, готовившейся идти к Вестиндским островам. Ему было 19 лет, когда он простился с родными берегами в 1504 году.

Губернатор Испаньйолы уговорил Кортеса отказаться от своих великолепных замыслов, по крайней мере, на время, уверяя, что скорее можно осуществить свои мечты медленными, но верными выгодами земледелия, имея даром землю и работников, чем пустившись искать приключений, которых результаты так сомнительны. Вследствие этого Кортесу была отведена земля с repartimiento индейцев.

В 1511 году, когда Веласкес предпринял завоевание Кубы, Кортес охотно оставил жизнь плантатора для тревог и опасностей новаго поприща, и принял участие в экспедиции. Во все продолжение военных действий он обнаруживал храбрость и неутомимую деятельность, которыя приобрели ему одобрение начальника, а веселый нрав и живое остроумие сделали его любимцем солдат.

После покорения Кубы Кортес был, повидимому, в большой милости у Веласкеса.

Но, некоторое время спустя, оскорбление ли от Веласкеса, или какая нибудь другая причина раздора охладила Кортеса к его покровителю, и он пристал к многочисленной партии недовольных на острове. Они имели обыкновение собираться в его доме и толковать о причинах своего неудовольствия. Наконец, они решились принести свои жалобы высшим властям Испаньолы, от которых зависел Веласкес. Путешествие было сопряжено с опасностью, так как приходилось переехать на открытой лодке через рукав моря, шириною в 18 лиг; выбор их пал на Кортеса, котораго безстрашие было известно всем. Заговор этот сделался, однако, гласным, и губернатор узнал о нем прежде отплытия посла, котораго немедленно велел схватить, заковать в железо и держать в заточении под строгим надзором. Но Кортесу удалось бежать, а впоследствии между ним и губернатором состоялось примирение. Он получил щедрое repartimiento индейцев и обширный участок земли по соседству Сан-Яго, в котором вскоре был сделан алькальдом. Через несколько лет трудолюбивой жизни Кортес имел уже около двух или трех тысяч castellanos, что тогда было важною суммой для человека в его положении.

Когда Альварадо возвратился с известиями об открытиях Грихальвы и о великолепных барышах торга с жителями, губернатор, решившись следовать по стезе этих открытий с более значительною силою, стал искать человека, с которым бы можно было разделить расходы снаряжения и который бы был в состоянии начальствовать экспедициею.

В Сан-Яго было два человека, к которым Веласкес имел большую доверенность: Амадор де-Ларес, cantador, или королевский казначей, и собственный секретарь губернатора, Андрес де-Дуэро. Кортес был в тесной дружбе с ними обоими и воспользовался ею, чтоб они отрекомендовали его губернатору, как самаго лучшаго предводителя экспедиции. Говорят даже, будто бы он подкрепил свои доводы обещанием щедрой доли из будущих барышей. Как бы то ни было, оба они настаивали у губернатора за Кортеса со всем красноречием, к какому только были способны.—Веласкес послушался доводов своих советников, послал за Кортесом и объявил ему намерение свое сделать его капитан-генералом армады.

Теперь Кортес достиг цели своих желаний—цели, к которой душа его стремилась с тех пор, как он ступил на землю Новаго Света. Он больше не будет осужден на жизнь копотливаго труженика, который бьется в поте лица для жалких денег; он не будет заперт в тесных пределах ничтожнаго острова: ему предстоит новое и широкое поприще независимой деятельности; взорам его откроется перспектива безграничная, которая удовлетворит не только самым алчным порывам корысти, но гораздо более возвышенным и безпокойным влечениям его предприимчиваго ума и человеколюбивой души. Он вполне постигал всю важность новых открытий и видел в них несомненный признак существования большого государства на отдаленном западе. То была та самая страна, о которой разсказывали «великому адмиралу», когда он был в Гондурасском заливе в 1502 году, и до которой он бы дошел, еслиб направился к северу, а не к югу, для отыскания воображаемаго пролива. По собственному горькому выражению Коломба, «он только отпер ворота, чтоб в них могли входить другие». Настало, наконец, время войти в эти ворота, и молодой искатель приключений, волшебному копью котораго суждено было разрушить чары, скрывавшия так долго эти таинственные края, был готов на отважное предприятие.

С этого времени все существо Кортеса переменилось. Мысли его сосредоточились вполне на великом предмете, которому он себя посвятил, и он возвысился до восторженнаго энтузиазма, к которому никто даже из очень коротких знакомых не считал его способным. Он немедленно употребил все свои деньги на снаряжение экспедиции, заложил все свое имущество и, кроме того, занял денег у некоторых живших на острове богатых купцов, которые согласились ссудить ему, взяв обязательство в уплате долга и надеясь быть вознагражден- | ными с избытком успехом экспедиции. Когда истощился его собственный кредит, он пустил в дело кредит своих друзей. Добытые таким образом капиталы он употребил на покупку судов, провизии, военных припасов, на содержание сподвижников, которые были не в состоянии приготовиться к походу собственными средствами; кроме того, он привлекал под свои знамена щедрыми обещаниями богатой доли из предстоящей добычи.

Все закипело и засуетилось в маленьком городе Сан-Яго. Всякий старался так или иначе содействовать успеху предприятия. Шесть судов были уже добыты, триста охотников записались у Кортеса в течение нескольких дней, горя жаждою попытать счастия под знаменами отважнаго и любимаго вождя.

Не известно в точности, много ли сам губернатор содействовал издержкам снаряжения.—Если верить друзьям Кортеса, почти вся тяжесть их лежала на нем одном, и даже губернатор продавал ему многие из своих собственных припасов с непомерными барышами. Но должно отдать справедливость Веласкесу в том, что инструкции, данныя им Кортесу, как вести экспедицию, не могут быть обвинены в мелочном и корыстолюбивом духе. Главным предметом экспедиций была меновая торговая с туземцами, причем особенно предписывалось не делать им зла, не обижать их, но обращаться с ними со всевозможною кротостью и человеколюбием. Кортес должен был помнить прежде всего, что первым желанием испанскаго монарха было обращение в христианство индейцев. Он должен был внушать дикарям мысль о величии и добродетелях своего царственнаго повелителя, пригласить их «покориться ему и выразить свое верноподданство приличными приношениями золота, жемчуга и драгоценных камней, которыя бы доказали их собственное усердие и доставили им милости его величества». Он должен был сделать тщательную опись берега и промерить глубину его заливов и входов для пользы будущих мореплавателей. Ему предписывалось познакомиться с естественными произведениями земли, характером населяющих ее различных племен, с их общественными уставами и успехами просвещения: подробные отчеты обо всем этом он должен был прислать домой, вместе с вещами, которыя приобретет торгом с жителями. Наконец, он должен был приложить самое тщательное старание не упускать ничего, что может клониться в пользу служения Богу и королю.

Важность, которую приобрел Кортес своим новым положением, начала тревожить склонное к подозрению воображение Веласкеса; он стал опасаться, что агент его, освободившись из-под надзора, вздумает отбросить всякую зависимость от своего прежняго начальника, и задумал вверить начальство над экспедициею другому. Узнав об этом, Кортес показал в этом случае ту же быструю решимость, которая впоследствии столько раз выручала его из беды. Он снялся с якоря прежде, чем губернатор мог привести в исполнение свое намерение, хотя далеко не все было готово к его отъезду,

Кортесу было в то время 33 или 34 года. Ростом он был выше средняго; лицом бледен; большие черные глаза придавали наружности его степенность, которой трудно было ожидать от человека его веселаго характера. Обращение его, открытое и воинственное, скрывало самый холодный и разсчетливый ум. К самому веселому расположению духа у него примешивалось всегда выражение непоколебимой решимости, которое заставляло всех, кто к нему приближался, чувствовать, что они должны повиноваться, и которое внушало нечто в роде страха самым близким и преданным из его сподвижников. Таков портрет, по описанию современников, этого замечательнаго человека, котораго Провидение избрало орудием—сеять грозу и ужас между варварскими монархами западнаго мира и низвергнуть царства их во прах.

Когда эскадра Кортеса пришла к Сан-Хуану-де-Улуа, острову, названному так Грихальвою, погода была ясная и приятная: толпы туземцев собрались на берегу материка и глядели с изумлением на невиданный феномен—суда испанцев, скользившия под малыми парусами по гладкой поверхности вод. Ветерок дул на берега, и Кортес, которому понравилось это место, решился стать на якорь у этого острова, разсчитывая, что он защитит его от северных ветров, которые дуют здесь с такою губительною силою зимою и даже иногда поздно весною.

Не успели суда бросить якоря, как от берега материка отвалила легкая «пирога» наполненная туземцами, и направилась прямо к судну главнокомандующаго, которое отличалось от прочих развевавшимся на мачте кастильским штандартом. Индейцы вышли на палубу с беззаботною доверчивостью, внушенною им разсказами об испанцах тех из их соотечественников, которые торговали с Грихальвою. Они привезли с собою в подарок пришельцам цветов, плодов и маленькия золотыя украшения, которыя с удовольствием променивали на обычныя безделушки.

При помощи своих переводчиков, Кортес вступил в разговор с приехавшими к нему посетителями. Он узнал, что они мексиканцы, или, лучше сказать, подданные великой мексиканской империи, областью которой сделалось недавно их отечество. Государство это было под скипетром могущественнаго монарха Монтезумы, который жил на равнинах, среди гор, внутри страны, в разстоянии около 70 лиг от моря; а этою прибрежною областью управлял один из его вельмож, по имени Теухтлиле, живший в 8 лигах от берега. Кортес, с своей стороны, уверил их в дружелюбной цели своего прихода, сообщил им желание свое увидеться с ацтекским губернатором, и отпустил их с щедрыми подарками, уверившись наперед из их разсказов, что внутри земли много золота, подобнаго тому, из котораго были сделаны их украшения.

Кортес, довольный своими посетителями и хорошими вестями об их отечестве, решился расположиться тут на время. На следующее утро он вышел на берег со всеми своими сподвижниками, на том самом месте, где теперь находится город Вера-Крус.

То была пустая и гладкая равнина, за исключением мест, на которых постоянно-дующие северные ветры скопили песчаные холмы; на холмах этих Кортес немедленно расположил свою артиллерию, чтоб владычествовать над всею окрестною страною. Потом он велел воинам вырубить росшие по близости деревца и кустарники и устроить себе убежище против непогод; в этом содействовали ему индейцы, повидимому, получившие от своего начальника приказание помогать испанцам. Таким образом, общими силами воткнули они в землю колья, накрыли их ветками, цыновками и бумажными коврами, привезенными добродушными туземцами, и в два дня устроили себе защиту от солнечных лучей, нестерпимо раскалявших песок.

Пока испанцы трудились над устройством своего лагеря, из окрестных мест, довольно многолюдных, стекались туземцы, влекомые естественным любопытством посмотреть на чудных пришельцев. Они принесли с собою в изобилии плодов, овощей, цветов, разной дичи, кушаньев, состряпанных по обычаю страны, а также много золотых вещиц и других украшений. Индейцы подарили испанцам много из принесеннаго, остальное променивали на разныя безделушки, так что лагерь Кортеса, оживленный пестрою толпою людей обоего пола и всех возрастов, казался веселою ярмаркой. От некоторых из них Кортес узнал, что губернатор намерен посетить его на другой день. Теухтлиле явился до полдня в сопровождении многочисленной свиты и был встречен Кортесом, который ввел его с большою торжественностью в свою палатку, где были собраны главные из его сподвижников. Ацтекский вельможа отвечал на приветствия с церемонною вежливостью.

Первые вопросы Теухтлиле, предложенные через переводчиков, были об отечестве пришельцев и о цели их прибытия. Кортес отвечал ему, что «он подданный могущественнаго государя за морями, который управляет неизмеримым государством и имеет в числе своих вассалов многих других государей; что, узнав о величии мексиканскаго императора, государь его пожелал вступить с ним в дружеския сношения, почему отправил его послом к Монтезуме, с подарком в знак своей приязни, и грамотою, которую он должен вручить ему лично». В заключение он спросил у Теухтлиле, когда ему можно предстать перед лицо великаго Монтезумы.

На это ацтекский вельможа отвечал с некоторою надменностью: «Как это возможно, что ты, находясь здесь только два дня, уже требуешь счастья видеть императора?» Но потом прибавил с большею вежливостью, что «удивляется известию о государе, столь же могущественном, как Монтезума; но если это правда, то он уверен, что его повелитель почтет за удовольствие иметь с ним сношение». Он присовокупил, что пошлет гонцов с подарком испанскаго вождя в столицу и сообщит Кортесу волю Монтезумы, как только ее узнает.

Тогда Теухтлиле велел своим невольникам принести подарок, назначенный испанскому генералу. Он состоял из десяти тюков тонких бумажных материй, нескольких плащей, затейливо сделанных из перьев, которых яркие и нежные отливы могли спорить с самою прекрасною живописью, и плетеную корзину, наполненную дорогими золотыми украшениями—все это с целью внушить испанцам высокое понятие о богатстве и искусстве мексиканцев.

Кортес принял эти подарки с приличными знаками благодарности и велел одному из своих слуг показать гостю вещи, привезенныя для Монтезумы. То были: кресла с затейливою резьбою, великолепно раскрашенною, алая суконная шапка с золотым медальоном, на котором было изображение св. Георгия и дракона, и множество ожерельев, браслетов и тому подобных украшений из стекла, которое в стране, где о нем не имели понятия, могло быть сочтено за драгоценный материал. Теухтлиле заметил в лагере на одном солдате блестящий позолоченный шлем, который напомнил ему шлем на голове бога Кветцалькоатля в Мексике; он изъявил желание показать его Монтезуме. Кортес изъявил согласие на посылку этого шлема к императору и вместе с тем выразил надежду, что его возвратят наполненным золотым песком, потому что желает сравнить мексиканский золотой песок с своим отечественным золотом! Потом он уведомил губернатора,—как разсказывает его духовник,—что «испанцы имеют сердечный недуг, который может быть вылечен одним только золотом!» «Короче», замечает Лас-Казас, «он показал губернатору весьма ясно, что ему нужно как можно больше золота».

Пока происходили эти переговоры, Кортес заметил, что один из свиты Теухтлиле трудится с особенным усердием над какою-то работой с карандашем в руке, как будто стараясь изобразить какой-то предмет. Взглянув на его работу, он увидел, что это изображение на полотне испанцев, их костюмов, оружия и, короче, всех новых и занимательныхь для ацтеков вещей, которым рисовальщик давал настоящую фигуру и цвет. То была знаменитая картинопись ацтеков; Теухтлиле сообщил Кортесу, что рисовальщик снимал все эти предметы для представления Монтезуме, который, таким образом, получит о них гораздо живейшее понятие, чем из описания на словах. Идея эта понравилась испанскому генералу, и он, желая произвести еще больше эффекта, велел кавалерии выехать на взморье, где на морском песке лошади могли ступать твердо. Смелыя и быстрыя движения всадников, проделавших все военныя эволюции, легкость, с какою они управляли горячившимися под ними сердитыми животными, блеск оружия и резкие звуки воинской трубы—все это поражало зрителей изумлением; но когда раздались громы пушек, из которых Кортес велел выпалить залпом, когда ацтеки увидели клубы дыма и пламени, извергавшиеся из этих страшных жерл, когда они услышали визг ядер и жужжание их между деревьями соседняго леса, у которых они раздробляли в щепки сучья и стебли,—тогда ацтеками овладело просто отчаяние, от котораго не был избавлен и сам Теухтлиле.

Наконец Теухтлиле удалился с своею свитою из испанскаго лагеря с такою же церемониею, как и пришел туда, оставив народу приказание доставлять чужеземцам провизию и все нужное до прибытия из столицы новых распоряжений.

Мы оставим теперь на время испанцев, расположившихся лагерем на берегу, и перенесемся в отдаленную столицу Мексики, где прибытие к берегу чудных пришельцев произвело значительное впечатление. На ацтекском троне возседал в то время Монтезума II. Он был избран на царство в 1502 г., предпочтительно пред своими братьями, за высокия достоинства, обнаруженныя им в качестве воина и жреца. В ранней молодости он принимал деятельное участие в войнах империи, хотя впоследствии посвятил себя почти исключительно служению храма, при чем исполнял в точности все тягостные церемониалы ацтекеких религиозныхь обрядов. В наружности своей он сохранял постоянно степенную важность, говорил мало, но обдуманно, и вообще держал себя так, что внушал всем идею о выспренней святости.

В первые годы своего правления Монтезума был занят безпрестанными войнами и часто предводительствовал войсками сам. Ацтекския знамена развевались в отдаленнейших странах, прилегающих к Мексиканскому заливу, и даже в Никарагуе и Гондурасе. Экспедиции их были почти всегда успешны, и границы империи расширились больше, чем когда либо в предшествовавшия времена.

Между тем, новый монарх не оставлял также без внимания внутренняго управления государством. Он сделал некоторыя важныя преобразования в организации судилищ, тщательно наблюдал за исполнением законов и поддерживал их с неумолимою строгостью. Монтезума имел также привычку бродить переряженным по улицам столицы, чтобы узнавать лично злоупотребления: говорят даже, что он иногда испытывал правдивость судей, искушал их богатыми подкупами и потом требовал на безпощадную расправу тех, кто соглашался покривить совестью. Он щедро награждал всех, кто ему служил; не жалел издержек на полезныя постройки; сооружал и украшал храмы; провел в столицу воду посредством новаго канала и учредил род инвалиднаго дома для изувеченных воинов.

Подобныя деяния, достойныя великаго государя, затемнялись, однако, другими, совершенно противоположнаго свойства. Смирение, которое он старался выказывать до своего возвышения, заменилось нестерпимым высокомерием. В увеселительных дворцах, домашнем хозяйстве и образе жизни он окружал себя пышностью, неизвестною его предшественникам. Он отделил себя от общественной жизни, а когда показывался в публике, то требовал самаго рабскаго подобострастия; во дворец допускал к своей особе, даже для самых низких услуг только людей высокаго звания.

Отталкивая от себя сердца подданных такою надменностью, Монтезума возбудил их ненависть тяжкими налогами, которых требовали неимоверныя издержки двора. Тяжесть их падала в особенности на завоеванныя города. Такия угнетения вели к частым возстаниям, и последние годы его царствования представляют ряд непрерывных военных экспедиций, в которых все силы одной половины империи занимались постоянно подавлением мятежей, безпрестанно вспыхивавших в другой. К несчастию, вновь приобретенныя области не сливались с древнею монархиею и не составляли с нею одного целаго: от этого империя, по мере расширения границ, делалась все слабее и слабее.

Таково было положение ацтекской монархии в эпоху прибытия Кортеса. Но все-таки государство было еще сильно волею своего монарха, привычным уважением к его власти, и храбростью и дисциплиною войск, хорошо свыкшихся с тактикою индейской войны. Настало время, когда эта младенчествующая тактика и грубое оружие варваров должны были столкнуться с военным искусством и огнестрельным оружием образованнейшаго из тогдашних народов земнаго шара.

В последние годы своего царствования Монтезума редко участвовал в военных походах, предоставлял их своим военачальникам, а сам занимался преимущественно духовными обязанностями. Ни при одном государе не пользовались жрецы большими привиллегиями и большим уважением. Религиозныя торжества праздновались с пышностью, которой до тех пор не было примера. К оракулам прибегали в самых пустых случаях; а кровожадныя божества умилостивлялись несметным множеством жертв, приводимых толпами из завоеванных или усмиренных областей. Религия или, правильнее сказать, изуверство Монтезумы было главною причиною его бедствий.

Быстрому завоеванию Мексики испанцами много способствовали народныя предания насчет Кветцалькоатля, бога воздуха, котораго представляли с белым лицем и развевающеюся бородою; образ, начертанный этим преданием, совершенно сходен с физиономиею индейцев. Говорят, что этот бог, исполнив дело благодати между ацтеками, поплыл по Атлантическому океану к таинственным берегам Тлапаллана. Отправляясь, он обещал возвратиться в грядущия времена вместе со своим потомством и вступить снова во владение своим государством. Этого дня ожидали ацтеки со страхом или надеждою, смотря по обстоятельствам, но с полным убеждением, во всем Анагуаке, что оно случится. Даже после завоевания индейцы долго не могли оставить этого убеждения, которое лелеяли так же, как евреи, ожидающие пришествия мессии.

Во времена Монтезумы господствовала, повидимому, общая уверенность, что близок период возвращения благодетельнаго божества и исполнения всех его обещаний; она, как говорят, усилилась от разных сверхъестественных случаев, о которых разсказывают с большею или меньшею подробностью старинные историки. В 1510 году большое озеро Тецкуко, без бури, землетрясения или какой-либо видимой причины, вдруг сильно заволновалось, выступило из берегов, разлилось по улицам Мексики и смыло многия здания. В 1511 году загорелась одна из башенок главнаго храма, также без видимой причины, и продолжала пылать, не взирая на все усилия погасить пожар. В следующие годы видели три кометы, а незадолго до прибытия испанцев показалось на востоке странное сияние, которое разстилалось широко по основанию своему на горизонте и возвышалось в пирамидальной форме до самаго зенита.—В то же время в воздухе носились такие жалобные звуки и зловещия стенания, которые как будто предрекали страшное, таинственное бедствие! Ацтекский монарх, испуганный этими небесными явлениями, решился спросить мнения Незагуальпили, глубоко изучившаго науку астрологии; но царственный мудрец набросил на его душу еще мрачнейшее облако, прочитав в этих чудесах знаки скорой гибели империи.

Таковы сохранившяся в сказаниях летописцев странныя повести, в которых, пожалуй, можно отъискивать проблески истины. Прошло около 30-ти лет со времени открытия островов Коломбом и больше 20-ти с тех пор, как он посетил в первый раз материк Америки. Слухи, более или мене смутные, о чудном появлении белых людей, которые держат в своих рукахь гром и молнию, что во многих отношениях сходно с легендами о Кветцалькоатле, должны были, весьма естественно, распространиться между всеми индейскими племенами; они, без сомнения, дошли до Мексики задолго до прихода испанцев к американским берегам и наполнили умы ожиданием чего-то необыкновеннаго.

Когда в столице получили известие о приходе Грихальвы к берегам, сердце Монтезумы наполнилось отчаянием; он чувствовал, что беда, тяготевшая так долго над его династией, должна обрушиться и лишить его скипетра навсегда. Хотя отплытие испанцев успокоило его до некоторой степени, однако он велел разставить часовых на всех высотах, и, когда испанцы возвратились с Кортесом, он первый, вероятно, был уведомлен об этом нерадостном событии. По его повелению, губернатор области сделал пришельцам такой гостеприимный прием. Иероглифическое донесение о чудных иноземцах, дошедшее до столицы, оживило все прежние страхи Монтезумы; он немедленно собрал главных своих советников и предложил этот затруднительный вопрос на их разсмотрение.

Повидимому, мнения собрания были разногласны: одни утверждали, что должно противиться чужеземцам силою или хитростью, другие думали, что если это существа сверхъестественныя, то ни сила, ни хитрость не помогут, а если они, как сами уверяют, действительно, послы неизвестнаго государя, то политика такого рода будет несправедлива и безчестна. Что они не принадлежат к породе Кветцалькоатля—это вывели из враждебных действий испанцев против религии. Но Монтезума, основываясь больше на своих собственных неопределенных опасениях, предпочел держаться средины,—политики, как всегда бывает, самой неблагоразумной там, где нужна твердость. Он решился отправить к пришельцам посольство с великолепным подарком, который внушил бы им высокую идею о величии его и ресурсах, а вместе с тем запретил им приближаться к столице. Подобная мера могла только обнаружить его богатство и слабость.

Пока ацтекский двор был таким образом взволнован прибытием исспанцев, они страдали от нестерпимых жаров и удушливой атмосферы песчаной пустыни, за которой был расположен лагерь. Внимательность дружелюбных жителей доставляла им всевозможныя облегчения: они, по приказанию своего губернатора, устроили из ветвей и цыновок больше тысячи шалашей, в которых поселились по близости лагеря, и готовили безвозмездно разныя кушанья для Кортеса и его офицеров, так как солдаты добывали себе в обмен за привезенныя ими для торга безделушки все, что было нужно для продовольствия.

По прошествии семи или восьми дней, мексиканское посольство снова явилось в лагерь. Оно состояло из двух ацтекских вельмож, в сопровождении губернатора Теухтлиле и ста невольников, несших царственные подарки Монтезумы.

Войдя в палатку генерала, послы приветствовали его и испанских офицеров знаками почтения, обычными при свиданиях с высокими особами: они коснулись земли обеими руками и потом приложили их к голове; в это время воздух наполнился густыми облаками благоуханий из принесенных слугами курильниц. Потом раскинули несколько затейливо-сплетенных цыновок, и на них невольники разложили все разнородные подарки Монтезумы. Тут были щиты, шлемы, кирасы, с набитыми на них бляхами и украшениями из чистаго золота, ожерелья и браслеты из того же металла, сандалии, опахала, султаны и нашлемники из разноцветных перьев, перевитые золотыми и серебрянными снурками и осыпанные жемчугом и драгоценными каменьями; изображения птиц и зверей, изваянныя и отлитыя из золота и серебра, самой изящной отделки; занавесы, покрывала и одежды из бумажной пряжи, тонкой, как шелк, самых ярких цветов, и протканной сделанными из перьев узорами, которые по нежности обработки рисунков могли соперничать с живописью. В добавок к этому было больше тридцати кип бумажных сукон. В числе вещей был также посланный в столицу испанский шлем; его возвратили наполненным до краев золотым песком. Но больше всего возбудили удивление испанцев два круглыя блюда, золотое и серебрянное, «величиною с каретное колесо», золотое с изображением солнца, окруженнаго фигурами растений и зверей, означавших, вероятно, иероглифы годов ацтекскаго столетия.

Испанцы не могли скрыть своего восторга при вид сокровищ, так много превосходивших все, что им представляли самыя заносчивыя их мечты. Как ни были богаты материалы, но их превышали красота и великолепие отделки.

Когда Кортес и его офицеры осмотрели подарки, посланники передали с вежливостью ответ Монтезумы. «Государю их», говорили они, «очень приятно быть в сношениях с таким могущественным монархом, как испанский король, к которому он чувствует самое глубокое уважение. Он сожалеет только, что должен отказаться от личнаго свидания с испанцами: разстояние до столицы слишком велико, путешествие сопряжено с величайшими трудностями и опасностями от сильных врагов, почему предпринять его невозможно; а потому самое лучшее, что могут сделать чужеземцы,—возвратиться в свое отечество со знаками его дружескаго расположения».

Кортес, хотя сильно огорченный решительным отказом Монтезумы принять его, скрыл свое неудовольствие, как мог, и выразил в отборных словах, что он глубоко чувствует милость и щедроты мексиканскаго императора, но просил послов еще раз передать Монтезуме его прошение вместе с небольшим дополнительным знаком его почтительности. Ацтекские посланники, однако, не обнаружили большой готовности взять на себя доставление подарка или прошения испанскаго генерала. Оставляя лагерь, они сказали Кортесу, что считают желание его совершенно неудобоисполнимым.

Великолепное сокровище, ослепившее глаза испанцев, возбуждало в них различныя ощущения, смотря по характеру и наклонностям каждаго. В одних оно зажгло пламенное желание отважиться и завоевать страну, наполненую такими несметными богатствами; другие видели в этом доказательство могущества слишком грознаго, чтоб можно было дерзнуть бороться с ним при настоящих незначительных силах. А потому они считали благоразумнейшим возвратиться и донести о своих действиях губернатору Кубы, где можно будет сделать приготовления, соразмерныя такому обширному предприятию. Очень понятно, что ощущал геройский дух Кортеса: трудности скорее подстрекали его к исполнению смелых замыслов, чем заставляли отказываться от них. Но он весьма благоразумно молчал, по крайней мере, при других, и желал, чтоб такой важный шаг был сделан вследствие единодушнаго желания всего войска, а не по одному только его личному побуждению.

Между тем, испанцы значительно страдали от неудобств своего положения среди палящих песков и злокачественных испарений соседних болот и ядовитых насекомых этих знойных стран, которыя не давали им покоя ни днем, ни ночью. Тридцать человек уже заболели и умерли—потеря весьма ощутительная в такой маленькой дружине. К довершению неудовольствий, обнаружившаяся холодность мексиканских вельмож перешла и к низшему разряду туземцев: доставка продовольствия в лагерь не только значительно уменьшилась, но жители требовали уже за свои припасы непомерныя цены. Положение судов, стоявших на якоре на открытом рейде, было также невыгодно.

Обстоятельства эти заставляли генерала послать два судна, под начальством Франциско де-Монтехо и одного опытнаго лоцмана, для осмотра берегов к северу, для отыскания безопаснейшаго порта для эскадры и удобнейшаго места для лагеря.

По прошествии десяти дней, возвратились мексиканские послы и привезли с собою добавочный подарок из богатых материй и металлических украшений, которыя, впрочем, уступали в ценности первым; ответ Монтезумы был в сущности тот же, что и прежде. Он положительно воспрещал испанцам приближение к столице и выражал уверенность, что они, получив то, чего наиболее желали, возвратятся без дальнейшаго безполезнаго отлагательства во-свояси. Кортес выслушал этот неприятный ответ учтиво, хотя несколько холодно, и воскликнул, обратясь к своим: «Действительно, это государь богатый и могущественный; однако, мы когда нибудь придем к нему в гости в его столицу!».

Пока длились эти переговоры, заблаговестили к вечерне. При звоне колокола, все солдаты бросились на колени и произнесли обычную молитву, обратясь к огромному деревянному кресту, водруженному в песках. Видя, что ацтеки смотрят на это с любопытным изумлением, Кортес счел такую минуту благоприятною для внушения им того, что он считал первостепенною целью экспедиции. Отец Ольмедо объяснил послам, как только мог кратче и яснее, великия основныя правила христианства, коснувшись, вместе с тем, чистилища, страстей Господних и воскресения, и заключил уверением, что они имеют непреклонное намерение искоренить языческие обряды индейских народов и заменить их поклонением единому истинному Богу. Потом он вручил им маленький образок Св. Девы и Младенца, требуя, чтобы они поклонялись ему в своих храмах, вместо идолов их кровожадных божеств. Когда кончилось поучение добраго монаха, ацтеки удалились с видом скрытой недоверчивости, нисколько не похожей на дружественную любезность, которую они обнаружили при первом свидании с испанцами. В ту же ночь все окружавшие лагерь шалаши были покинуты поселившимися там туземцами, и испанцы увидели себя без продовольствия среди совершенной пустыни. Поступок этот имел такой подозрительный вид, что Кортес стал опасаться нападения и принял нужныя предосторожности.

Наконец вся армия была обрадована появлением Монтехо, который возвратился после двенадцатидневнаго отсутствия. Он прошел по заливу до Пануко, где встретил, стараясь обогнуть один мыс, такия страшныя бури, что его отнесло назад и едва не залило. В продолжение всего своего крейсерства он нашел один только порт, довольно сносно защищенный от северных ветров.

Между тем, солдаты роптали больше и больше, по мере продолжения пребывания своего в этой стране. Неудовольствие их увеличилось, когда они узнали намерение генерала перейти в порт, открытый Франциском де-Монтехо.—«Пора воротиться», говорили они, «и донести обо всем губернатору Кубы, а не медлить на этих голых берегах, пока на нас рухнуть все силы мексиканской империи»! Кортес уклонялся, как мог, от их настойчивых требований и уверял, что еще не от чего приходить в отчаяние.

Пока это происходило, в лагерь пришло пятеро индейцев, которых немедленно ввели в палатку генерала. Одеждою и наружностию они вовсе не походили на мексиканцев: они носили в ушах и ноздрях золотыя кольца с блестящими синими каменьями, а на нижней губе золотой лист затейливаго узора. Они сказали, что пришли из Семпоаллы, главнаго города тотонаков, могущественнаго народа, который пришел на плоскую возвышенность много столетий тому назад. Земля их была недавно завоевана ацтеками, которых угнетения сделались для них нестерпимыми. Они сообщили Кортесу много разных подробностей и присовокупили, что слава об испанцах достигла до их государя, который послал пригласить чудных иноземцев в свою столицу.

Генерал слушал их с жадностию: ему не были известны подробности о внутреннем состоянии мексиканской империи, которую он воображал не иначе, как сильною и крепко связанною в своих составных частях. Теперь ум его озарился лучем важной истины, и он понял сразу, каким могучим союзником может ему служить дух раздора, царствующий внутри этой варварской монархии. Он принял предложение тотонаков весьма благосклонно и, осведомившись, по возможности, о их состоянии и средствах, отпустил послов с подарками, обещая в скором времени посетить их столицу.

Между тем, личные друзья Кортеса старались убедить войско содействовать его честолюбивым замыслам, на которые он не имел разрешения Веласкеса. «Воротиться теперь», говорили они, «значило бы отказаться от предприятия, которое при таком начальнике поведет неминуемо к славе и несметным богатствам и передать жадности губернатора небольшие барыши, приобретенные с такими трудами и опасностями. Нам остается одно: убедить генерала, чтобы он устроил в здешнем краю колонию, которая будет управляться сама собою, к выгоде каждаго из своих членов».

Подобныя совещания не могли сохраниться в тайне от друзей Веласкеса, которые возстали против них и требовали, чтоб генерал принял скорейшия меры к возвращению войск в Кубу, иначе, они отправятся сами со всеми теми, кто остался верен губернатору.

Кортес, не оскорбясь нисколько такими высокомерными требованиями, отвечал с кротостью, что «он вовсе не имеет желания выходить из пределов, данных ему инструкцией. Сам он, действительно, предпочел бы остаться здесь и продолжать выгодныя сношения с туземцами; но если войско думает иначе, то он вполне готов сообразоваться с его желанием и сделает немедленно нужныя распоряжения к отплытию». На следующее утро был объявлен приказ войску—готовиться сесть на суда и возвратиться на Кубу.

Приказ генерала произвел в лагере большое волнение. Многие, даже из тех, которые с шумом требовали этого, стали раскаяваться в своей поспешности. Приверженцы Кортеса толпились вокруг его палатки с громкими криками, что генерал обманул их, и требовали отмены отданнаго им приказа.

Кортес принял это со смущенным видом человека, вовсе не приготовленнаго к подобному требованию; он скромно попросил срока на размышление и обещал дать ответ на другой день. На следующее утро он собрал все войско и произнес ему краткую речь. «Нет человека», говорил он, «преданнаго больше меня благу государей и славе испанскаго имени. Я не только истратил все, что имел, но даже вошел в тяжкие долги, устраивая и снабжая эту экспедицию, в надежде вознаградить свои расходы продолжением торга с мексиканцами.—Но если солдаты предпочитают действовать иначе, я охотно отлагаю свои выгоды для пользы государства». Он заключил изъявлением готовности принять все нужныя меры для основания колонии, во имя испанских государей, и для назначения магистрата, который бы управлял ею.

Все эти переговоры последовали один за другим так быстро, что партия губернатора была застигнута в расплох и не успела составить никакого плана оппозиции.—Когда последняя мера была принята, они разразились бурным ропотом негодования и называли все эти действия систематическим заговором против Веласкеса; это повело к жарким возражениям со стороны приверженцев Кортеса, и от слов дело дошло почти до драки. Некоторые из главных рыцарей так деятельно подстрекали эти крамолы, что Кортес решился прекратить их смелым ударом: он приказал заковать зачинщиков и отправить на суда. Потом, разделив бунтующих солдат, он отрядил многих из них в число сильной партии, посланной под начальством Альварадо для фуражировки по окрестностям и для снабжения провизиею лагеря.

В отсутствие их, Кортес употребил в дело все аргументы, какие только могли убедить корысть и честолюбие, чтоб склонить на свою сторону строптивых. Обещания и даже золото сыпались щедрою рукою, пока, наконец, умы непокорных не дошли до более яснаго уразумения дела. Когда возвратились фуражиры с хорошим запасом зелени и живности и глас желудка был усмирен, бодрость возвратилась вместе с изобилием, и враждебныя партии обнялись, как соратники, посвятившие себя одному великому предприятию. Даже арестованные на судах высокомерные гидальги не могли долго выстоять против общаго потока примирения и присоединились один за другим к новому правлению.

Такова была ловкость этого необыкновеннаго человека и влияние, которое он приобрел в течение нескольких месяцев над буйными умами своих неугомонных сподвижников! Искусным превращением воинскаго стана в гражданскую общину устроил он себе новое и более верное основание для дальнейших операций: теперь мог он смело идти вперед, признавая над собою власть одной только короны.

Возстановив таким образом доброе согласие, Кортес отправил свою тяжелую артиллерию на суда и велел им идти вдоль берега к северу, на Чиагуитсалы, город, около котораго находится порт, предназначенный для новой колонии; сам он решился на пути туда берегом посетить Семпоаллу.

На пути своем испанцы прошли через несколько покинутых селений, в которых были индейские храмы; в них нашли они курильницы, разныя священныя принадлежности и картинописные манускрипты на бумаге из волокон agave, заключавшие в себе, вероятно, описание религиозных обрядов туземцев. Они увидели также отвратительное зрелище, с которым впоследствии освоились,—изуродованные трупы жертв, умерщвленных на богомерзких алтарях кровожадных божеств страны. Испанцы отворачивались с негодованием от этих противных сцен, так несвойственных окружавшим их очаровательным красотам природы.

Они шли вдоль берегов реки к ея источнику, где были встречены 12-ю индейцами, высланными кациком Семпоаллы, чтоб указать им дорогу в его столицу. Ночь они провели на бивуаках, на открытом лугу, где были в изобилии снабжены всем необходимым своими новыми друзьями, а на следующее утро оставили за собою реку, и, направясь к северу, достигли обширнаго пространства, покрытаго роскошными равнинами и живописными лесами, красовавшимися во всем блеске тропической растительности.

Приближаясь к индейской столице, они увидели заботливо-содержимые сады и огороды, тянувшиеся по обеим сторонам дороги. Тут их встретили толпы туземцев обоего пола, которых число возростало с каждым их шагом. Мужчины и женщины, с букетами и гирляндами в руках, вмешивались безбоязненно в ряды солдат; они украсили цветами шею боеваго коня Кортеса и надели на его шлем розовый венок. Вообще, народ этот любил цветы и разводил их с большим старанием и искусством, в чем много содействовал теплый и влажный климат, возбуждавший почву к произращению всякаго рода растительности. Тот же утонченный вкус господствовал, как мы увидим, и между воинственными ацтеками, и пережил унижение народа в лиц их нынешних потомков.

Многия женщины, судя по богатой одежде и многочисленной свите, принадлежали к высшему классу; на них были платья из тонких бумажных тканей, с затейливыми узорами; платья эти доходили от шеи—у низшаго класса от пояса—до икр. Мужчины носили род плаща из того же материала, по-мавритански накинутый через плечи, и шарфы или кушаки на поясе. У обоих полов были видны украшения из золота и драгоценных камней, а в ушах и в носу продеты кольца из того же металла.

Перед самым входом в город, несколько испанских всадников, выехавших вперед, возвратились с изумительным известием: «что они заглянули в ворота и увидели там дома, выложенные снаружи полированным серебром!» Серебро это оказалось блестящим стюком, которым были покрыты главныя здания—обстоятельство, весьма позабавившее солдат насчет их легковерных товарищей. Такая готовность верить чудесному может служить доказательством восторженнаго воображения испанцев, которые видели золото и серебро во всем, что их окружало. Первоклассныя строения были сооружены из камня и извести, или из сушеных на солнце кирпичей; а беднейшия были глиняныя мазанки. Все были покрыты пальмовыми листьями, хотя крыши эти казались слишком легкими для таких зданий, но листья были переплетены между собою так искусно, что доставляли надежную защиту и от непогод.

Город имел, как говорили, от 20 до 30 т. жителей. Молча и тихо шли испанцы по узким и многолюдным улицам Семпоаллы внушая туземцам столько же удивления, сколько они ощущали сами при виде порядка и образованности, так далеко превосходивших все, что им встречалось в Новом Свете. Кацик вышел к ним на встречу на пороге своего дома. То был человек высокий и дородный; он приблизился, опираясь на двоих приближенных, и принял Кортеса и его сподвижников с величайшею ласкою. После краткаго обмена учтивостей он предложил испанцам соседний храм, на широкий двор котораго выходило множество покоев, могших служить солдатам превосходным помещением.

Тут испанцы были вдоволь снабжены съестными припасами разными мясными кушаньями, приготовленными по обычаю страны, и лепешками, испеченными из маисовой муки. Генерал получил от Кацика довольно ценный подарок, состоявший из золотых украшений и тонких бумажных тканей. Несмотря на такой дружественный прием, Кортес не ослаблял своей обычной бдительности и не упустил из вида ни одной военной предосторожности. По дороге в Семпоаллу он шел всегда в боевом порядке, готовый отразить всякое внезапное нападение. Здесь он разставил часовых с такою же заботливостью, поместил артиллерию на самом выгодном месте для защиты входа и запретил солдатам, под опасением смертной казни, отлучаться без приказания из лагеря.

На следующее утро Кортес, в сопровождении пятидесяти человек, отправился с визитом к владетелю Семпоаллы, в собственную его резиденцию—обширное каменное здание, воздвигнутое на крутой земляной насыпи, на которую всходили по ряду каменных ступеней. Построением своим оно могло походить на древния здания, находимыя и до сих пор в центральной Америке. Кортес, оставя солдат во дворе, вошел в чертоги с одним из гидальгов и с прекрасною переводчицей, донною Мариной. Завязался продолжительный разговор, из котораго испанский генерал почерпнул много сведений касательно внутренняго состояния страны. Сначала Кортес объявил кацику, что он подданный великаго государя, живущаго за морями; что он пришел к ацтекским берегам для уничтожения господствующей там безчеловечной веры и для научения людей познанию истиннаго Бога. Кацик отвечал, что их боги, которые ниспосылают свет и дождь по его мнению, достаточно хороши; что и он данник могущественнаго государя, котораго столица находится на берегах озера, далеко отсюда, среди гор—государя жестокаго, немилосердаго в своих требованиях, который, в случае непокорности, или какой бы то ни было вины, наверно отомстит безпощадно,—уведет юношей и дев на заклание своим божествам. Кортес объявил, что он никак не допустит до такого зверства, потому что послан своим государем для «искоренения зла и наказания притеснителей», и если тотонаки будут ему верны, то он поможет им свергнуть ненавистное иго ацтеков.

Кацик присовокупил, что на земле тотонаков можно насчитать около тридцати городов и деревень, которые могут выставить сто тысяч воинов—число слишком преувеличенное. Есть также другия области империи, говорил он, где правление ацтеков столько же тягостно, как здесь; что между ним и столицею находится воинственная республика Тласкала, которая всегда сохраняла свою независимость от Мексики. Но все-таки он смотрел со страхом и сомнением на разрыв с «великим Монтезумой», котораго войска, при малейшем поводе, низринутся со своих гор, пронесутся, как вихрь, по равнинам и увлекут в рабство и на заклание несчастных жителей.

Кортес пытался успокоить его и уверил, что один испанец сильнее целаго войска ацтеков; он спросил, на содействие каких народов ему можно будет разсчитывать, чтобы знать, кого щадить в истребительной войне, которую он намеревается начать. Ободрив удивленнаго кацика такою ловкою похвальбой, он простился с ним дружески, уверив, что скоро опять с ним увидится для совещания о плане будущих действий, теперь же съездить осмотреть свои корабли в близкий оттуда порт и устроить там постоянную колонию.

Местность, избранная для новаго города, была не более, как в полу-лиге разстояния, на обширной и плодородной равнине; порт мог служить довольно сносным убежищем для судов. Кортесу нужно было немного времени для определения окружности городской стены и место для форта, провиантских магазинов, ратуши, церкви и других публичных зданий. Дружелюбные индейцы помогали с жаром своим новым союзникам и натаскали им вдоволь камня, извести, глины, леса и сушеных на солнце кирпичей. Все принялись усердно за работу. Генерал трудился вместе с последним солдатом и поощрял всех словом и примером. В несколько недель дело было сделано, и воздвигся город, хотя и не совершенно достойный своего пышнаго имени, но соответствовавший большей части потребностей своего назначения. Он мог служить хорошим опорным пунктом для дальнейших операций, убежищем для больных и раненых, а также для самой армии в случае, еслиб она претерпела поражение; магазином для разных припасов или вещей, которыя могли бы прибыть из отечества или отсылаться туда; портом для судов и, наконец, достаточно крепкою позицией для владычества над окрестною страною.

То была первая колония в Новой Испании. Простодушные туземцы приветствовали ее с удовольствием, надеясь на спокойствие и безопасность под ея охранительною сенью. Увы! они не могли читать в будущем: иначе нашли бы мало причин радоваться этому предтече переворота, более грознаго, чем все, что им предсказывали их барды и пророки. То был не благодетельный Кветцалькоатль, возвратившийся к своему народу с миром, свободой и просвещенем. Правда, оковы их будут разбиты; за обиды их будет страшно отмщено гордым ацтекам, но все это сделает могучая рука, которая низвергнет в прах и притеснителей, и угнетенных. Свет просвещения озарит их страну; но то будет свет пожирающаго пламени, пред которым падут и исчезнут их обычаи, их варварская слава, их народное существование, даже самое имя! Приговор был уже произнесен, лишь только нога белаго человека ступила на их почву.