XXVI. ПОЯВЛЕНИЕ КНИГОПЕЧАТАНИЯ И ОТНОШЕНИЯ К НЕМУ ЦЕРКВИ И ГОСУДАРСТВА В XV И XVI ВВ

(По соч. Фойницкаго: «Моменты истории законодательства о печати». Сборник государственных знаний, т. II).

Столица Франции приготовилась следить в 1465 году за процессом о волшебстве, совершенно новым по своему содержанию. Некто Иван Фуст, майнцский горожанин, приехал в Париж с невиданными до тех пор экземплярами Biblia latina, выдавал их за рукописи и успел распродать их с большою для себя выгодою. Известный покровитель наук и искусств, король Людовик XII, впоследствии щедро заплатил за один из них. Но поразительное сходство экземпляров, замечательная по своей точности отделка букв и гравюр в этом издании дали чиновникам города Парижа повод заподозрить здесь участие сатаны, и Фуст очутился в тюрьме. Наступившая чума (1466 года) похитила узника, и судебное преследование типографскаго искусства, незадолго перед тем открытаго Гутенбергом, осталось на этот раз без последствий(1).

Но насколько таинственны были первые шаги типографских произведений, настолько же быстро вошло это искусство в жизнь человечества. Масса условий, сложившихся к тому времени, подготовила ему богатую почву и вызвала его как необходимое явление времени, как самую характерную черту эпохи. Зарождение книгопечатания неразрывно связано с периодом возрождения наук; без него Гутенберг был бы немыслим, и им, можно сказать, создан Гутенберг. Любовь к чтению, охватившая, вследствие открытия замечательных произведений классическаго мира, сначала Италию, затем Францию, Германию и Англию, побуждавшая пап на симонию, а королей—на войны для захвата силою у своих вассалов таких сочинений, которыя они не уступали добровольно, достигает своего апогея в половине XV стол. Рукописный труд оказался недостаточным для удовлетворения громаднаго запроса, поставленнаго на книгу(2). Не только короли и владельцы замков, но даже мало-мальски зажиточные горожане стали чувствовать потребность в книге, как в лучшем орудии науки. Протестантизм не замедлил возвести эту потребность в религиозную догму; социальное брожение того времени, выдвигавшее города и затемнявшее замки, сделало ее политическою необходимостью; расширение торговаго рынка открытием иных, неведомых до того времени, стран света, требовало удовлетворения ея, как весьма важной коммерческой необходимости. Удовлетворяемыя долго весьма недостаточно, доросшия уже до значительных размеров, эти потребности подготовили широкое применение типографскому делу. Гутенберг умер в бедности и процессах за свое изобретение, как бы подтверждая на себе тот закон злого рока, в силу котораго великия изобретения приносят пользу всем, кроме их творцов. У него оспаривали даже честь его изобретения, которое «отделяет старый мир от новаго, открывает новый горизонт человеческому гению и, благодаря тесной связи с миром идей, образует как бы новое чувство, которым мы одарены с XV стол.» Но уже его ближайшие преемники могли пожать обильные плоды с посаженной им идеи, а в настоящее время трудно найти уголок во всем цивилизованном мире, который не считал бы типографию самою настоятельною потребностью жизни.

Едва-ли какое либо изобретение было так обильно последствиями, произведенными им в судьбах человечества, как именно книгопечатание. Обнять их во всей полноте не может самое богатое воображение.

Эпоха возрождения подготовила типографскому искусству прием самый дружественный. Власть как духовная, так и светская отнеслись к нему сначала весьма сочувственно, так как первая видела в нем прекрасное средство для распространения идей религиозных, вторая—орудие благосостояния народнаго, новое и весьма доходное производство, та и другая—путь к истинному просвещению путем изучения авторов классическаго мира. Французский король Людовик XII, давший многия льготы участникам типографскаго производства, не колебался назвать его «скорее божеским, чем человеческим изобретением». Даже со стороны прежняго класса людей письма, по незначительности интересов, представляемых ими, оно встретило весьма слабый отпор. Упрочение типографскаго производства, как предприятия экономическаго, и перенесение на деятелей его тех же, иногда даже больших еще прав и прерогатив, какия прежде принадлежали людям письма—такова характеристическая черта первоначальных забот власти о книгопечатании. Им еще остается чужд автор, оне направлены к интересам хозяев типографскаго предприятия—типографов и книгопродавцев, на которых переносится цеховой порядок, унаследованный от века письменности; им даются привилегии на печатание различных произведений, с целию обезпечить их от конкуренции со стороны других издателей, и если мы припомним, что типографские станки в первое время были заняты по преимуществу воспроизведением трудов классической литературы, или отцов церкви, то запоздалый приход автора к пользованию экономическими выгодами книгопечатания и сравнительно нескорое обезпечение законодательством его гражданских прав в печати станут для нас совершенно понятными(3).

Однако в социальной атмосфере того времени нашлось очень много горючих элементов, для воспламенения которых была достаточна едва тлеющая искорка. Представители власти ждали от печатнаго станка помощи для религии и науки, но эпоха возрождения совпала с брожениями религиознаго и политическаго свойства; а потому противники власти не замедлили воспользоваться тем же орудием и открыли из типографий жаркую кононаду против папства и короны, поддерживавших ее. Буря памфлетов и летучих листков, во множестве распространяемых протестантскими типографиями, задевавшими не только римское духовенство, но и светские дворы, не могли не оказать влияния на отношения государства к печати. Лишь двадцать лет спустя после того, как Франция устами своего короля, назвала типографское искусство «изобретением божеским», при другом короле ея, Франциске I, Сорбонна настойчиво подняла вопрос об уничтожении навсегда всех типографий, появившихся во Франции, и о запрещении основывать когда бы то ни было новыя типографии. Франциск уже готов был подписать проект Сорбонны, но был удержан представлениями парижскаго епископа Jean du Bellay и некоего Guillaume Gude, заметивших, что типографии—орудие обоюдоострое, которое может быть употребляемо не только ко вреду, но и с большою пользою для государства, и что «сохранение их необходимо для того, чтобы иметь возможность, при помощи типографскаго же станка, противодействовать тем самым злоупотреблениям, на которыя со всех сторон слышатся справедливыя жалобы».

К концу века письменности в политике римской курии теократическая окраска мысли сменяется мало по малу другим направлением, широкое развитие котораго принадлежит светским правительствам. Но в обществе XV—XVI стол. религиозная идея имела едва-ли не большее значение, чем когда либо в другое время. Тогда уже встречаются, конечно, примеры деятелей, которые видели в вопросах религиозных лишь политическое орудие, весьма уместное для борьбы со своими врагами; но масса общества и значительнейшая часть его вождей относились к ним с горячею и безукоризненною искренностью. Нужно проникнуться вполне духом того времени, нужно помнить, что, при ненасытной молодой жажде к знанию окончательному решению множества представлявшихся ему вопросов, у него был почти единственный для того источник—религиозная наука да несколько классических сочинений древних авторов,—чтоб понять, как глубоко волновала теология умы тогдашняго общества, как безъискусственно и полно интересовались все ея существованием и неприкосновенностью от дерзких посягательств. В этих условиях лежит объяснение замечательнаго факта: университеты, как вместилище религиозной науки, постоянно имели на своей стороне общественное внимание. В стенах их постоянно происходила борьба тезисов и антитезисов, волновавшая не только ученых богословов, но и простых смертных, смиренно испрашивавших разрешение перешагнуть за университетский порог. Победа или поражение тезисов имели тогда огромное значение: ими направлялись политика внутренняя и внешняя, народное просвещение, народное воспитание; они создавали эшафоты, воздвигали костры, наполняли тюрьмы. Когда в 1543 г. профессор Сорбонны Рамус—личность, в высшей степени замечательная своим трудолюбием, начитанностию и высокою нравственностию—двумя своими сочинениями («Animadversiones in diabolicam Aristotelis» libri XX и «Institutiones dialectae») выступил против славнаго в то время Аристотеля и, во имя чистоты христианской религии, требовал изгнания его сочинений из преподавания, то между докторами Сорбонны поднялась целая буря, скоро увлекшая за собою парижское общество, парижский парламент и короля Франциска I. Назначены были commissaires arbitres, одни для защиты греческаго мыслителя, другие—для оценки возражений, приведенных против него Рамусом. После оживленных и продолжительных дебатов Рамус был побежден, против него и его сочинений поставлено третейское решение комиссаров, утвержденное парламентом (30 мая 1543 и 19 марта 1544 г.). Парламент приговорил оба сочинения Рамуса к сожжению, как наполненныя ложью, злословием и непристойными выходками. Король с своей стороны, подтвердил решение парламента и запретил Рамусу преподавание философии «jusqu’a nouvel ordre». Появление его в качестве автора было результатом его официально-ученаго положения как профессора; будучи же признан недостойным автором, он тем самым признается недостойным профессором. Общественное мнение также высказалось против Рамуса, и театры очень долго забавляли им публику: говорят на диспуте он был недостаточно остроумен и находчив(4). Приведенный случай далеко не единственный, но в нем всего нагляднее отражается состояние тогдашняго общества.

Впрочем, в странах католических влияние университетов на проявления народной мысли сдерживалось духовенством, и самые университеты считались лишь его слугами, его учеными агентами. Гораздо большее значение получили они в странах протестантских. Там теологические факультеты скоро сделались верховными хранителями и защитниками религиозной истины, ближайшими охранителями ея чистоты в протестантской обрисовке. Несмотря на то, что глава протестантизма—Лютер—настойчиво защищал свободу религиозной мысли и даже потребовал признания вытекающих из нея выводов: права авторства и права литературной собственности(5), протестантские университеты усвоили себе принципы инквизиции римской курии и привлекали к своему суду всякую мысль, которая отступала от их изложения. Известен спор, получивший историческое значение, который в первые же годы германскаго протестантизма разразился между богословами Галле и Виттенберга. От протестанскаго фанатизма, через посредство германских университетов, впоследствии пострадали, как известно, многие писатели. В Англии университеты также имели религиозно-охранительную власть над книгами, хотя в меньшей степени.

Это привлечение к охранительной власти над мыслью университетов которые, по характеру своего устройства и природе преследуемых ими задач, стояли в гораздо более тесной связи и зависимости от светских правительств, чем церковь разсматриваемой эпохи, было ясным свидетельством состоявшагося изменения в отношении государства к мысли.