XXVIII. ДАНТЕ, БОККАЧИО И ПЕТРАРКА

(По соч. К. Раумера «История воспитания и учения от возрождения классицизма до нашего времени», пер. Весселя)

В умственной жизни Европы с XV столетия начинается новая эпоха: схоластическое образование средних веков постепенно уступает место новому,—классическому. Итальянцы первые прокладывают путь, со страстью принимаются за изучение древних и начинают им подражать. Три итальянца: Данте (1265—1321), Боккачио (1313—1375) и Петрарка (1304—1374) были первые, на которых отразилось влияние новаго образования.

Все трое были дети флорентийских граждан. Им принадлежит почин создания общаго для всей Италии народнаго и литературнаго языка, и этого достигли они не какими-либо филологическими изследованиями, а просто создали итальянский язык одними своими поэтическими произведениями. Им же троим принадлежит инициатива серьезнаго изучения классиков, сделавшаяся впоследствии необходимейшим условием истиннаго образования. Достигнув истиннаго понимания красот классических произведений, они отдались страстной любви к древним. Но Данте и Петрарка знакомы были только с римлянами, Боккачио же знал также и греков.

Усвоенная средними веками манера писать по-латыни и слишком своеобразное развитие последней без всякаго знакомства с образцами классической литературы золотаго века—с этих пор прекращается. Взамен этого начинается собрание и изучение классиков и старание подражать им. Все, наконец, до того привыкли к подражанию, что не допускали даже мысли быть оригинальным.

Несмотря на то, что Данте, Боккачио и Петрарка обратили на развитие и усовершенствование своего живаго отечественнаго языка, на котором они писали стихами и прозою, такое же внимание, как на изучение классиков и подражание им, прошло более столетия, пока явились новыя произведения на итальянском языке.

Крайнее увлечение классиками доходило уже в XIV веке до того, что даже в произведениях замечательнейших итальянских поэтов этого века проявляется какое-то в высшей степени странное смешение языческих и христианских слов, образов, мыслей. Так у Данте:

О, прости, великий Зевс,

За нас распятый на кресте!

Боккачио называет Христа «сыном Юпитера, который грабит царство Плутона». Петрарка во время венчания его лавровым венком в Риме в храме св. Петра за латинскую эпопею «Африка», помолясь у алтаря, приносит в дар апостолу свои венки.

Это христианско-языческое смешение у позднейших итальянцев доходит до самой смешной каррикатуры.

Данте, Петрарка и Боккачио сходятся между собою замечательным образом в своей полемике против грязнаго и порочнаго образа жизни тогдашняго духовенства и в своих безпощадных нападках на папство; резкия же нападки Данте на продажу индульгенций могут служить, так сказать, началом последующей борьбы реформации с католичеством.

Данте Аллигиери, из знатной флорентийской фамилии, на пятом году от рождения лишился отца. Учителем его был секретарь флорентийской республики Брунетто Латини, написавший энциклопедию, в которой, кроме философских наук, помещены им также сведения из географии, астрономии, истории и естествознания, перемешанныя со странными народными преданиями, разсказами о духах, чертях и чудесах природы. У такого учителя Данте положил основание своему замечательному всестороннему образованию.

На девятом году своей жизни Данте встретил 10-летнюю дочь одного уважаемаго флорентийскаго гражданина, Беатриче Портинари. При виде ея он был, по его собственному выражению, охвачен могуществом любви. Видел он ее всего несколько раз—она умерла еще очень молодою (в 1290 г.). Судя по произведениям Данте, его любовь к Беатриче походила на поклонение святой.

Во время Данте борьба между гибеллинами, сторонниками империи, и гвельфами, приверженцами папы, достигла высшей степени ожесточения. Флоренция принадлежала к гвельфам, но распадалась на две партии: черных и белых, к последним принадлежал Данте. Он играл значительную роль в своем родном городе, участвовал в походах, сражался и не раз был посылаем, как посланник. На 35-м году он был избран на одно из 12 главных судейских мест. Когда партию белых заподозрили в солидарности с гибеллинами, тогда Данте в 1301 г. был послан в Рим для примирения белых с папою Бонифацием VIII. Вероятно, там он узнал о занятии Флоренции, при помощи партии черных, Карлом Валуа, а также и о том, что он с своею партиею изгнан из города. В этом изгнании он прожил до самой смерти и узнал, как тяжело, по его собственному выражению, «есть чужой хлеб и соль и обивать чужие пороги».

Только однажды блеснула ему надежда вернуться в свое отечество, когда в 1311 г. император Генрих VII пришел в Италию. В письме к императору Данте убеждал его взять Флоренцию. Император, действительно, расположился лагерем перед городом, но должен был вскоре снять осаду и удалиться, а в августе 1313 г. он умер. Так как в этом случае Данте решительно перешел на сторону императора и гибеллинов и действовал против Флоренции, то возможность вернуться в отечество для него навсегда была потеряна.

После долгаго безотраднаго скитальчества, в последних годах своей жизни, Данте нашел наконец радушный прием и защиту в Равенне, у Гвидо де-Поленто.

Там он и умер 56 лет от роду (14 сент. 1321 г.). Он был погребен, увенчанный лаврами, в францисканской церкви.

Из всех произведений Данте «Божественная комедия», безспорно, самое великое.

Как величественный Страсбургский собор может служить нам выражением исполинскаго гения средних веков, так и эта мощная поэма. В ней сосредоточен весь цикл понятий средних веков. Пору языческой древности и христианства, империю и папство, науки и искусства, все обнимает это произведение. Из мрака ада, где грозно являет себя правосудие Божие, поэт восходит на залитую солнечным светом гору чистилища, возвышающуюся антиподно Иерусалиму; с этой горы он возносится к небесным сферам рая. Удивительная глубина умозрения и тонкая чуткость изящнаго; фантазия, рисующая с равною реальностию муки ада и блаженство рая, мрачных бесов и лучезарных ангелов; священный гнев и неукротимая лютость судьи ада и нежнейшая, ликующая любовь,—все это чудесно соединено в этом гениальном произведении.

Если в творениях Данте отразились во всей полноте средние века, то в них в то же время проявляются уже зачатки строя мыслей новаго времени.

Живя в период ожесточенной борьбы гвельфов и гибеллинов и испытав в продолжение почти 20 лет безотрадное скитальчество после изгнания его вместе с его партией из роднаго города, Данте глубоко был проникнут желавшем единства Италии, как политическаго, так и нравственнаго. Поэтому в своих произведениях он является поборником преимущественно единства светскаго управления римской империи. В одном из своих сочинений «De Monarchia» он прямо отстаивает права императора от притязаний папы, за что позже и было это сочинение предано в Риме сожжению.

В своей «Божественной комедии» Данте также опровергает принципы светскаго владычества папы. «Меч и пастырский жезл, говорит он, несовместимы в одной руке; папа должен вести род человеческий к вечному, император же—к временному блаженству».

Чем более у него лежало на душе единство церкви, тем яростнее был его гнев против злых пап. Папу Анастасия поместил он между еретиками в аду, Николая III и Бонифация VIII—между сомонистами. Безпощадною речью карает он алчность этих пап. Так в XXVII песне «Рая» апостол Петр говорит о Бонифации:

„Он в Риме на моем возсел престоле

И путь к спасенью пастве преградил,

Разгул греховный дал страстям и воле;

Гробницу же мою он превратил

В клоак вонючий: он тогда смеялся,

А ныне ад уста его смежил“.

В другом месте—осужденный на вечную муку проклинает Бонифация VIII за то, что он обещанием отпущения грехов прельстил его на измену и он слишком поздно, только по смерти, узнал, что диавол не обращает никакого внимания на подобное отпущение. Но, несмотря на такое жестокое осуждение безбожных пап, Данте преклоняется перед саном наместника Христова и громит страшнейшею анафемою Филиппа IV Красиваго за оскорбление, нанесенное тому же Бонифацию VIII.

Данте начал свою «Божественную комедию» по-латыни, но вскоре переменил латинский язык на итальянский. Он горячо любил свою Италию и страстно желал привести эту страну, раздробленную на столь многия независимыя владения, в которой говорили на 14 наречиях, при посредстве одного общаго им всем языка, к сознанию народнаго единства. Хотя и были еще прежде сделаны попытки к образованию общенароднаго итальянскаго языка, но только одному Данте принадлежит всецело честь создания прекраснаго, общаго всей Италии, книжнаго итальянскаго языка, применение котораго на деле показал он в своей «Comedia Divina», дав таким образом великим умам Италии последующих столетий недостававший ей до того времени высший, народный язык.

С наступившим теперь резким отделением итальянскаго языка от латинскаго, кажется, как будто рождается новый способ читать классиков, новая к ним любовь, более тонкое понятие о ценности их художественных произведений.

В XV же веке это поклонение классикам доходит до того, что итальянские ученые относятся с презрением к своему родному языку. Так, итальянский писатель XV века Леонардо Аретини в написанных им по-латыни диалогах влагает в уста одного из известных государственных мужей и ученых Италии в эпоху возрождения следующия характеристическия для того времени слова относительно Данте: «Я не постигаю, как могли Данте, дурно писавшаго на латинском языке, причислить к поэтам и ученым и даже предпочесть его Виргилию; его бы следовало предоставить медникам, хлебникам и подобному народу, которым он, вероятно, прийдется по вкусу».

Сам Данте ставил выше других классических писателей Виргилия. который в «Божественной комедии» служит ему проводником чрез ад и чистилище. Что Данте хорошо был знаком с Энеидою, видно из многих мест его «Божественной комедии»; он также читал и Горация; но по гречески он не понимал.

В 1373 г., т. е. спустя слишком 50 лет со смерти Данте, Флоренция основала особую кафедру для толкования «Божественной комедии» и отдала ее Джованни Боккачио.

Боккачио родился за восемь лет до смерти Данте. Отец Боккачио, флорентинский купец, предназначал его к купеческому званию; но убедившись в неспособности сына к этому делу, решил посвятить его изучению каноническаго права, с которым он промучился безуспешно шесть лет. На 25-м году своей жизни Боккачио посетил гробницу Виргилия близ Неаполя и тогда принял решение посвятить себя науке и искусствам. Деятельность его на этом поприще имела двоякое значение: 1) для изучения классиков и 2) для развития итальянской прозы.

Он занимался собиранием творений классических писателей делал тщательныя с них копии(1) и написал генеалогию богов. Он учился по-гречески у Леонтия Пилата, родом из Калабрии, котораго он привез с собою во Флоренцию. Боккачио читал с ним Гомера и исходатайствовал ему позволение публично комментировать этого поэта. Латинския стихотворения Боккачио высоко ценились современниками, и его эклоги предпочитались Виргилевым.

В настоящее время эти стихотворения забыты, тогда как его лучшее произведение на итальянском языке «Декамерон» имело уже до 160 изданий и продолжает производить громадное влияние на развитие итальянской прозы. Слог «Декамерона», богатый благозвучными и грациозными оборотами речи, представляет образец самаго утонченнаго разговорнаго языка образованнаго общества.

В «Декамероне» Боккачио описывает появившуюся во Флоренции в 1348 г. чуму и разсказывает по этому поводу, как семь дам и трое молодых мужчин, из боязни заразиться, удалились из Флоренции в деревню и там поочередно десять дней к ряду разсказывали ежедневно по десяти новелл.

В некоторых новеллах Боккачио сильно нападает на церковную иерархию и монахов, так, например, в разсказе о парижском еврее Аврааме. Один христианин уговаривает его креститься, и он соглашается, но, не желая поступить в этом деле опрометчиво, идет в Рим, средоточие высших представителей христианства. Там находит он все духовенство на всех ступенях церковной иерархии погрязнувшим в нечестивом безбожии, алчности, в обжорстве и пьянстве, разврате, позорном торге священными предметами и т. д. Вернувшись в Париж, он разсказывает своему другу-христианину, что в Риме он не нашел ни святости, ни даже внешней набожности, а, напротив, только одни пороки.

Между новеллами Боккачио многия нецеломудренны и даже в высшей степени циничны: между тем автор многие из цинических разсказов влагает в уста флорентинских девушек. По этому уже можно судить о страшном упадке нравственности в то время во Флоренции. Можно было бы даже принять некоторыя новеллы Боккачио оскорбительной клеветой на женское общество Флоренции, если бы и Данте не указывал на то, что в то время даже с церковных кафедр громился цинизм флорентинских женщин.

Даже сам Боккачио, который в позднейшие годы своей жизни чувствовал глубокое раскаяние в легкомыслии своей молодости, умирая, заклинал отцов семейств не давать «Декамерона» в руки членам своих семейств(2).

Петрарка, сын флорентинскаго нотариуса, родился после изгнания последняго из роднаго города. Первые годы детства жил он с своими родителями в Пизе, где учителем его был калабриец Варлаам, монах ордена св. Василия; знавший греческий язык, так как в этом орден литургия читалась на этом языке. На восьмом году Петрарка переселился с родителями в Авиньон, где проживал тогда папа со своим двором. Здесь он несколько лет учился грамматике, риторике и диалектике; уже на 19 году он был отправлен отцом в Болонский университет для изучения права. С сильным отвращением покорился он настойчивому требованию отцовскому, но в Болонье, вместо права, он занялся изучением Цицерона и Виргилия. Когда узнал об этом отец Петрарки, он разсердился на него, жестоко разбранил и сжег у него несколько рукописей, и только на коленях, униженною просьбою и обещанием исправиться удалось Петрарке спасти от подобной же участи Виргилия и Цицерона. Но по смерти отца Петрарка бросил Болонью и изучение права, возвратился в Авиньон и вступил в духовное звание

Первыя поэтическия произведения Петрарки были написаны им на его родном итальянском язык. Уже на 23-м году стал он воспевать в звучных сонетах и канцонах свою Лауру, предмет его чистой поэтической любви, не перестававшей вдохновлять его до конца его жизни. Уже на 35-м году жизни начал Петрарка большую эпопею на латинском языке, названную им «Африка». Героем ея он избрал прославленнаго Ливием Сципиона Африканскаго Старшаго. Этим произведением Петрарка думал увековечить свое имя, но потомство судило иначе. Прошло 500 лет, а его итальянския стихотворения сохранили еще и для потомства всю свою прелесть, тогда как о самом существовании героической поэмы «Африка» знают лишь немногие. Но современники Петрарки ставили его латинскую поэму несравненно выше, чем все его итальянския произведения. Какое огромное значение придавали современники латинской поэме «Африка», которой Петрарка сам потом стыдился, можно уже судить по тому, что он за нее получил одновременно от канцлера Парижскаго университета и от римскаго сената приглашение прибыть к ним для венчания его лавровым венком. Петрарка из этих двух приглашений предпочел последнее, отправился в Рим. Здесь в Светлое Христово Воскресенье 1341 года поэт был увенчан в Капитолии. Самый обряд венчания Петрарки чрезвычайно характеристичен для того времени, замечательнаго для Италии по своему благоговейному поклонению классической древности.

Рано утром звук трубы возвестил жителям Рима о торжестве. После того, как у алтаря св. Петра была отслужена месса с музыкою, началось торжественное шествие в Капитолий. Шествие открывали 12 юношей в алой одежде, читавших вслух стихи Петрарки; за ними шел он сам, окруженный знатнейшими гражданами Рима, облеченными в дорогия платья и имевшими на головах венки из живых цветов. Затем Петрарка был посажен на высокую изящную колесницу, украшенную символическими аттрибутами поэзии. Колесницу окружала толпа, одетая богами Олимпа, а на самой колесниц вместе с Петраркою помещались изображения трех граций, Бахуса и Терпения. Колесницу везла четверка лошадей, а перед нею шла поющая девушка, позади же колесницы—Зависть, сопровождаемая плачущими сатирами, фавнами и нимфами. В Капитолии Петрарка произнес речь по латыни на текст из Виргилия, в которой просил себе лавроваго венка. Затем, возгласив: «Да здравствует римский народ! да здравствует сенат! да хранит Бог всех в их свободе!» он преклонил колени перед сенатором графом д’Ангиллара и принял из рук его лавровый венок, причем граф воскликнул: «венец этот—награда за заслуги». Вместе с этим он провозгласил Петрарку «за величайшаго поэта и историка» и, «в силу глубочайшаго уважения к нему римскаго сената и народа», даровал ему как в сем святейшем граде, так и во всех других землях полнейшую свободу публичнаго учения, право диспутировать, комментировать древния и писать новыя книги, сочинять стихотворения, которыя, говорил граф, «с Божиею помощию будут читаемы до скончания века», на что ему тотчас же и была вручена грамота. После этого увенчанный поэт продекламировал сонет в честь героев Рима, на что в ответ народ, при оглушительных рукоплесканиях, кричал: «да здравствует Капитолий! да здравствует поэт!». Друзья Петрарки проливали радостныя слезы.

С тою же торжественностью и в том же порядке кортеж отправился в собор св. Петра. По дороге Петрарка бросал народу деньги, подаренныя ему для этой цели аристократическою фамилией Колонна. Граф д’Ангилларо подарил Петрарке рубин в 500 червонцев, римский народ—500 червонцев. Перед алтарем св. Петра он сотворил молитву и принес в дар апостолу свой тройной венец (из плюща, лавра и мирты), который и был повешен на свод храма. Наконец процессия вернулась во дворец Колоннов, и празднество было закончено великолепным пиршеством и балом. С незапамятных времен еще ни одному смертному не выпадало на долю чести, подобной этому венчанию. Да вообще едва ли какая знаменитость предшествовавших столетий при жизни пользовалась в таких широких размерах почестями и находилась в таком уважении у императоров, королей и итальянских республик, как Петрарка.

По характеру своей ученой и литературной деятельности, Петрарка вполне принадлежал новому времени и был предшественником гуманистов. Цицероном он был очарован еще в детстве. «В раннем возрасте», пишет он, «когда содержание часто не было доступно моему молодому уму, меня пленяли единственно плавность и удивительная гармония его речи». С таким же восторгом он относился к Виргилию. Петрарке также хотелось выучиться греческому языку, чтобы иметь возможность непосредственно ознакомиться с классическою литературою древних греков.

Уже на 38-м году жизни встретился Петрарка в Авиньоне с своим бывшим учителем Варлаамом. Петрарка с юношеским пылом накинулся на изучение греческих ораторов, но новизна чуждаго языка и внезапный отъезд учителя разстроили начатыя занятия.

Отношение Петрарки к римским классикам было восторженным почитанием итальянца, чтущаго в них гений своих предков. Петрарка обладал какою-то особенною чуткостью к гармонии речи. Цицероновские периоды и Виргилиевы гексаметры производили на него чарующее впечатление. Древние классики вдохновляли его: он жил их жизнию, и понятно, что у него должно было родиться страстное желание подражать им.

В Петрарке, как во многих его соотечественниках жило воспоминание о могуществе древняго Рима, порождавшее сильное желание видеть вновь его процветание. Когда в 1346 году Коло-деРиенци провозгласил себя возстановителем римской республики, Петрарка писал восторженныя послания к римлянам и сравнивал Риенци с Брутом Старшим. Но этот реставратор, с высокомерием вызывавший к своему трону императоров и королей и воображавший себя обладателем семи даров Св. Духа, на следующий же год был выгнан из Рима, и Петрарка испытал полное разочарование.

Проникнутый вполне благоговейным чувством перед величием христианства, Петрарка, близко присмотревшийся к жизни пап во время пребывания своего в Авиньоне, сделался заклятым врагом церковной иерархии католической, и нападки его на нее особенно безпощадны. Тогдашнее местопребывание пап—Авиньон—называет он Вавилоном, а папу—антихристом; в стихах и прозе он обнаруживает его безобразие. «В этом царстве алчности и скупости», пишет Петрарка, «ничто не считается постыдным и безнравственным, если только оно доставляет какую нибудь материальную выгоду. Деньги—их кумир. Надежда на будущую жизнь и муки ада, ожидающия грешников, для них не более, как побасенки. Истина для них—глупость; стыдливость считается за большой позор, разнузданная порочность—за проявление высокаго ума и личной свободы; чем циничнее и позорнее жизнь, тем она блестящее; чем боле преступлений, тем более славы». Так описывает Петрарка папу и католическое духовенство не по наслышке, а на основании личнаго знакомства с бытом современнаго ему духовенства.

К схоластикам Петрарка относился с каким-то отвращением; за то и они платили ему где могли, свирепою ненавистью. В Венеции произнесли над его произведениями приговор и безапелляционно порешили, что в нем нет никакой учености. Его даже заподозрили в чернокнижии за то, что он прилежно занимался чтением Виргилия, слывшаго в средние века за великаго колдуна, и сочинял стихи.

Нападая на схоластиков, Петрарка в своих сочинениях нередко сетует, как некогда сетовал Августин, на то, что многие, предавшись ученым занятиям, не радеют о своем спасении, более заботятся о красноречии, чем о непорочной жизни, о славе, чем о добродетели. К сожалению, жизнь самого Петрарки, провозвестника гуманизма, далеко не соответствовала созданному им идеалу.

Петрарка до конца своей жизни остался преданным науке. С необыкновенною заботою собирал он рукописи, списал многия сам, другия же отдавал переписывать своему ученику, знаменитому впоследствии учителю гуманисту Иоанну Равеннскому. Свою знаменитую библиотеку Петрарка подарил венецианцам; она и послужила основанием знаменитой впоследствии библиотеки св. Марка.

В 1374 году, уже 70-ти-летним стариком, его нашли мертвым: голова его покоилась на фолианте.