XXX. СТРАНСТВУЮЩИЕ ГРЕЧЕСКИЕ УЧИТЕЛЯ В ИТАЛИИ И ИТАЛЬЯНСКИЕ АНТИКВАРТИИ В ЭПОХУ ВОЗРОЖДЕНИЯ

(По соч. Фойхта: «Die Wiederbelebung des classischen Alterthumbs»)

Несмотря на рвение, с которым в Италии со времени Петрарки и Боккачио, принялись за изучение памятников древней литературы, успехи этого изучения были очень незначительны, и распространение знаний шло медленными шагами. Целое столетие было необходимо, чтобы достигнуть тут тех результатов, которые в наше время могут быть достигнуты за одно десятилетие. Средства к приобретению и передаче знаний были очень скудны. Тот, кто не в состоянии был тратить больших сумм на покупку книг, или не имел возможности брать их у кого-либо из либеральных богачей, должен был довольствоваться одним Виргилием да немногими сочинениями Цицерона и только с трудом мог увеличить свои сокровища собственноручной перепиской. Старыя руководства по риторике и грамматике стали негодными для употребления, а новых еще не имелось. Постоянное чтение одного и того же, заучивание наизусть древних образцов и упражнения в подражании им должны были заменять систематическое обучение и заменяли, конечно, весьма неудовлетворительно. Правда, кружок друзей, образовавшийся вокруг Петрарки и Боккачио, был очень велик, но все-таки оказывался незначительным в сравнении с сотнями и тысячами людей, которые искали доступа к науке и встречали препятствия на каждом шагу. Так как книгопечатание с подвижными буквами еще не было изобретено, то необходим был другаго рода двигатель для распространения знаний.

За первыми деятелями возрождения последовало новое поколение, именно поколение странствующих учителей и передвижных школ. Подобное же странствование учителей и учеников предшествовало учреждению высших учебных заведений Италии; и тогда, как и теперь, это были преимущественно преподаватели грамматики и риторики, которые переходили из города в город в качестве частных учителей. Таким образом, классическое выражение «ludi litterarii» сохранило вполне свое значение и для этого времени. К стопам прославленных учителей стекалась пестрая толпа. Здесь были люди разных стран, разных возрастов и сословий; следуя за учителями, переходившими с одной кафедры на другую, они странствовали по городам, изучая в одном месте искусство изящнаго слога или древнюю нравственную философию, в другом—основы греческаго языка, в третьем—слушая толкования какого-нибудь автора. Эта разносторонность преподавания, это передвижение и соприкосновение различных элементов—развивали творческая силы слушателей и возбуждали в них живые и многосторонние интересы.

Первым из странствующих учителей был один из ближайших учеников Петрарки. Уроженец Равенны, бедный юноша Джиованни Мальпагино три года жил у стараго поэта в качеств переписчика. Прежде всего он обратил на себя внимание Петрарки удивительной памятью, прекрасным почерком и способностью к терпеливому, добросовестному труду; с необыкновенным изяществом переписывал он произведения своего учителя и вначале отдался горячо этой работе. Но из покорнаго слуги и ученика Петрарки мало по малу выростал самобытный ученый; подвижной, безпокойный дух его стал томиться бездействием; он не хотел, не мог оставаться простым писцом,—кровь застыла в нем при мысли, что он, юноша полный силы, должен вести спокойный, безмятежный образ жизни мирнаго старика. Он сталь мечтать о Византии, об изучении греческаго языка, о том, чтоб собственным трудом создать себе громкую будущность, прославить свое имя, отыскать счастье жизни, и решился оставить свой тихий уголок. Сообщив свои планы старому учителю, юноша резко отверг его отеческия увещания и, сильно взволнованный, раздраженный, оставил его дом. Он чувствовал, что могучая сила влечет его к великой цели, а поэт обращался с ним, как с юным, несложившимся учеником. Старик не отвернулся от Джиованни, когда юноша оставил его; он продолжал заботиться о нем, хотя и стал теперь смотреть на него, как на непостоянную натуру, как на буйнаго искателя приключений. Правда, нужда, лишения, неудачи скоро привели непокорнаго ученика в дом стараго учителя, но мир продолжался недолго,—молодой равеннский ученый вновь оставил уединенный уголок, вооружившись лучше прежняго для предстоящей борьбы. Ему хотелось изучить жизнь Италии, хотелось ближе узнать людей и, сделавшись учителем их, сообщить им то, что приобрел он в тихие дни своей уединенной жизни. Сделавшись канцлером при каррарском дворе, он в этом звании написал два трактата: «о своем поступлении на придворную службу» и «о счастье при дворе»,—написал, вероятно, под влиянием тяготившаго его чувства стесненной свободы. Он чувствовал, что призван странствовать, бросать на пути семена, не выжидая нигде жатвы. В Венеции, в Падуе, во Флоренции и в некоторых других городах он воздвигал свои кафедры, толкуя Цицерона и лучших римских поэтов. Много замечательных личностей вышло из его школы, много людей, которые своими обширными познаниями и своей деятельностью в школах сильно содействовали распространению образования в Италии. Сочинения Джиованни Равеннскаго не заслуживают внимания: он в них не выходил из тесных границ слепаго подражания известным образцам, от котораго его предупреждал еще Петрарка; но он умел, как говорит один из учеников его, Леонардо Бруни, «точно одаренный божественной силой», вызвать в своих слушателях страсть к изучению изящной словесности и возбуждать их к подражанию безсмертным творениям Цицерона.

Из многочисленных учеников великаго учителя назовем только тех, которые особенно выдаются своими знаниями и литературными заслугами во Флоренции—Карло Марзуппини, Поджио Браччиолини и Леонардо Бруни, три литературныя знаменитости, выступающия впоследствии в звании государственных канцлеров; Гварино Веронский и Витторино да-Фельтре, один из более известных странствующих учителей позднейшаго периода, и Франческо Барбаро, даровитейший из его венецианских учеников.

При Бонифации IX в Италии появился византийский ученый Эммануил Хризолорас в сопровождении другаго ученаго, Димитрия Кидония. Оба они прибыли от имени византийскаго императора с целию испросить помощи у западных народов против притеснений турок. Их появление сильно взволновало умы во Флоренции; все взоры устремились на них: теперь, казалось всем, удастся, наконец, при помощи образованных греков, овладеть недоступными сокровищами эллинской литературы.

Два благородных флорентинца, Джиакомо де-Скарпарио и Роберт де-Росси, увлеченные жаждой знания, поспешили во Флоренцию. Но когда затем Хризолорас, потерпев неудачу в исполнении возложеннаго на него поручения, возвратился в Константинополь, Джиакомо последовал за ним, Росси же возвратился во Флоренцию. успев уже завязать сношения с Хризолорасом и познакомившись, при помощи его, с основами греческаго языка. Но хотя посольство Хризолораса оказалось в политическом отношении безуспешно, так как итальянские государи и республики отнеслись к делу равнодушно, но тем блестящее был успех литературной миссии, которую оба греческие ученые приняли на себя не по поручению императора, а по собственному желанию. Хризолорас был долгое время единственным истинно-ученым греком, появившимся на Западе; притом он был в состоянии дать своим ученикам грамматическую основу, истолковать им греческих классиков, а, главное, он мог объясняться на латинском языке. Кроме того, он пользовался уже значительною степенью известности. Гварино Веронский, еще будучи юношей, провел пять лет в Константинополе, чтобы изучить под его руководством греческий язык. О распространении его славы заботился в особенности Росси, который съумел возбудить в лучших из своих сограждан сильное желание привлечь этого ученаго во Флоренцию. Наиболее ревностно взялся за это известный флорентинский писатель и канцлер Салутато; несмотря на свои 65 лет, он с юношеским увлечением думал о возможности научиться теперь греческому языку и греческой философии. Он вспомнил при этом о Катоне, который принялся за греческий язык и литературу в еще более зрелых летах. Он с удовольствием мечтал о том, как он будет добиваться от своего учителя разрешения занимающих его вопросов, как будут смеяться его сотоварищи при виде степеннаго государственнаго канцлера, с трудом выговаривающаго греческия слова. Он просил своего друга Джиакомо де-Скарпарио, который находился в то время в Константинополе, возвратиться оттуда не иначе, как нагруженным греческими книгами, он поручил ему купить все историческия сочинения, в особенности Плутарха, все поэтическия произведения, особенно произведения Гомера, четко написанныя на пергаменте, а также и словарей. Рядом с Салутато, которому, впрочем, не пришлось уже воспользоваться уроками ожидаемаго учителя, особенно усердно хлопотали о призвании Хризолораса во Флоренцию Палло-де-Строцци и Николо Николи.

В 1396 году послано было Хризолорасу оффициальное приглашение. Ему назначили, как учителю греческаго языка, содержание в 150 золотых гульденов, которое было потом увеличено до 250 гульд.—И каких учеников видел Хризолорас ежедневно у своих ног? Почти все они были прежде слушателями Джиованни Равеннскаго, а теперь под его руководством принялись изучать греческий язык с начальных элементов. Здесь были Палло-де-Строцци и престарелый Роберт де-Росси, как представители флорентинскаго дворянства; затем 18-тилетний Поджио, Леонардо Бруни и некоторые другие. Бруни перед этим уже в продолжение четырех лет изучал гражданское право; но его уже давно привлекало также и изучение греческой литературы и ея стилистики. Прибытие ученых греков возбудило в нем сильное колебание, побуждая его избрать ту или другую специальность. Но он разсудил так: «Теперь тебе можно бы было познакомиться с Гомером, Платоном, Демосфеном и со всеми философами и ораторами, о которых разсказывают так много удивительнаго. Упустишь ли ты этот случай? В продолжение 700 лет никто в Италии не знал греческаго языка, и все-таки мы признаем, что греки положили начало науке. Докторов по гражданскому праву достаточно,—этому ты всегда можешь научиться; но здесь есть теперь учитель греческаго языка,—он единственный у нас». Окончательное решение было принято: в продолжение двух лет слушал Бруни ученаго грека; то, что он выучивал в продолжение дня, бродило в его голове, говорит он, и ночью, во время сна. Вот образчик того рвения, с которым предавались с тех пор изучению греческаго языка. В несколько десятилетий дело дошло до того, что даже на отличнаго латиниста смотрели, как на полуученаго, если он не знал греческаго языка. Хризолорас явился в Рим и открыл здесь школу, как он это делал во Флоренции, Падуе, Милане и Венеции. После перерыва нескольких лет, проведенных им на родине, он снова явился в Италию и отправился в Констанц. Но здесь он умер в апреле 1415 года. Его слава и уважение к нему современников все более обнаруживались и после его смерти; его многочисленные ученики признавали всегда его достоинства, хотя новое поколение и считало его ниже себя по отношению к изяществу стиля. Уже прошло 40 лет после его смерти, когда его наиболее ревностному ученику Гварино, тогда уже 83-х-летнему старцу, пришла в голову мысль поставить литературный памятник «божественному, мудрейшему философу, своему любимому учителю», заслуга котораго в деле распространения классической науки в Италии неоценима. Он принялся собирать разсеянныя письма Хризолораса в один том и обратился к Поджио, единственному еще оставшемуся ученику «старой школы», с просьбою содействовать ему в осуществлении этой мысли. Даже во время Льва X, когда латинское образование стояло наравне с греческим, сохранились еще самыя живыя воспоминания о первом достойном учителе греческаго языка. После такого блестящаго начала в изучении древне-классической литературы, какое мы видим в результатах деятельности Хризолораса и других первых учителей, переходивших с места на место и возбуждавших своим рвением страсть к изучению классиков в сотнях людей—понятно, что ученики этих учителей, в свою очередь, открывали школы, способствуя таким образом распространению классицизма. Кроме того, и греков все более и более приезжало в Италию, а молодые итальянские гуманисты, отправлявшиеся доканчивать свое образование в Константинополь, возвращались оттуда к своим соотечественникам с вновь приобретенными знаниями греческаго языка и с новыми памятниками древней литературы.

В XV столетии начинается такая кипучая деятельность в литературном мире, подобную которой в наше время мы можем заметить только в мире промышленном. Сигнал, поданный Петраркою, находит сотни и тысячи отголосков. Повсюду начинают разъискивать древния рукописи, даже в чужих краях; их сравнивают и исправляют, списывают и распространяют. Скромный ученый не работает более в тиши уединения, а тотчас же вступает со своими открытиями и творениями на публично-литературное поприще. Открываются кафедры с специальною целью изучения древностей и классических языков. В республиках и при дворах гуманисты играют важную роль и получают здесь приличный оклад жалованья. Они становятся прославленными героями века. Они образуют тесно сплоченный, по своим внутренним интересам, кружок, имеющий, однако, множество разветвлений; они составляют как-бы ученую республику, доступ к которой открывают только талант и прилежание,—новое сословие, свободное от всякаго кастоваго ограничения, независимое, и в то же время высоко чтимое сильными мира сего. Все помыслы и интересы этих людей были сосредоточены на древнем мире: его литературныя произведения, медали, статуи и камни собираются ими и почитаются, как святыни; его дворцы, цирки, храмы и надгробные памятники получают для них значение как-бы живаго слова, живых свидетелей прошлаго. Как только это одушевление возгорелось и сделан был первый приступ, явилось прежде всего, как у Петрарки, желание спасти те остатки древности, которые еще сохранились. Стали много думать и разсуждать о том, как бы очистить ту ржавчину, которую время наложило на памятники древности. Книги, хранившияся в монастырях, даже вне Италии, казались осужденными на погибель варварством их хранителей. Их надо было или похитить, или переписать. Хотя опасения и рвение ищущих отчасти и преувеличивали опасность, в общем, ими все-таки руководил верный инстинкт; опыт, доказавший, что многое из неоцененнейших произведений римской литературы пропало безвозвратно, научил их, что нужно производить изыскания поспешно и осторожно. Боккачио любил разсказывать о том, что случилось с ним у бенедиктинцев в Монте-Кассино. Желая осмотреть их библиотеку, он обратился к одному из монахов с просьбою ее отпереть. Тот сухо указал ему на крутую лестницу: «иди наверх, она открыта», сказал он. И действительно, библиотека не была защищена ни замками, ни даже дверьми. Боккачио с жаром принимается за осмотр рукописей, но, о ужас! видит, что у некоторых из них отрезаны края, у других недостает целых листов и, кроме того, всякия другия повреждения. Плача с досады, сходит он вниз и спрашивает перваго встретившагося монаха, почему с этими сокровищами обходятся так небрежно. Монах отвечает, что некоторые из его братий употребляли вырванный и вырезанный пергамент на молитвенники и псалтыри, которые они потом продавали за 2 или 3 солида женщинам и детям. Если это могло произойти в разсаднике просвещения, каким считался этот монастырь, то чего же было ожидать от других? Именно те юноши и мужи, которые были слушателями Джиованни Равенскаго и Хризолораса, продолжали дело розысканий с неутомимым рвением и насладились торжеством счастливо достигнутаго результата. Литературныя сокровища, хранившияся в Италии, были вскоре раскрыты. Розысканию этих сокровищ в других странах содействовал Констанцский собор, так же, как и Базельский, много способствовал соприкосновению различных наций. Нередко легаты и нунции римской курии, представители духовнаго и монашескаго сословия, являлись, вместе с тем, пионерами литературы. Некоторые из них, как кардиналы Бронда и Цезарини, были достаточно образованы для того, чтобы заниматься розыскиванием древних произведений даже в монастырских библиотеках Германии; другие имели в числе своих духовных братьев секретарей-гуманистов. Во время Базельскаго собора легаты, как например, Цезарини и Альбергати, занимались, кроме церковных и политических дел, также и книжным делом.

В этой деятельности особенную славу стяжал Поджио Браччиолини. Он приехал на Констанцский собор в качеств папскаго секретаря, но внутренно смеялся, слушая, как ученые прелаты и доктора вдавались в безконечныя разсуждения и споры по поводу раскола или гуситской ереси. Их речи представлялись ему устарелыми и безсмысленными. Он предпочел совершенно отстраниться от них и, поощряемый письмами своих флорентийских и венецианских друзей, предался своей литературной миссии, нисколько не заботясь ни о церковных делах, ни о своей апостольской должности. Покровительство некоторых высокопоставленных духовных особ и открыло ему доступ в библиотеки близлежащих монастырей. Суровая зима и занесенныя снегом дороги не остановили его. Первая поездка его была направлена в бенедиктинские монастыри Рейхенау и Вейнгартен, откуда во время Констанцскаго собора было вывезено много прекрасных рукописей, которыя были отданы во временное пользование ученых отцов, но уж не были ими возвращены. Но только в Сен-Галлене получил он блестящую награду за свои труды. Мрачными красками описывает он состояние столь богатой библиотеки, до сих пор еще пользующейся известностью. Книги, говорит он, лежали в темной комнате башни, в которую не посадили бы и преступника; оне были в страшном безпорядке, валялись в мусоре, покрытыя толстым слоем пыли. Никто не заботился об этих драгоценных памятниках литературы, которые истлевали здесь в темноте. Поэтому Поджио не иначе говорит о немцах, как о варварах и о монастырских библиотеках их, как о темницах. С этой точки зрения, он считал своим долгом похитить некоторых из этих «благородных заключенных», где это было возможно, и возвратить их отечеству по ту сторону Альп.

Важное значение его открытий оправдывает тот торжествующий тон, с каким он возвещает о них. Сперва он нашел «Институции Квинтилиана», хотя и не в полном экземпляре. До того времени писатель этот был известен в самом неполном виде. Петрарка нашел в 1350 г. во Флоренции дурно составленный и искаженный экземпляр рукописи, который хотя и давал понятие о значении этого учителя римскаго красноречия, но не давал возможности его изучить. И вдруг во Флоренции появляется изящно переписанный рукою Поджио экземпляр—работа, на которую Поджио потратил 32 дня, и Бруни, по сличении его с имеющеюся уже рукописью, находит возможным возстановить целое сочинение Квинтилиана, вполне годное для чтения и изучения его. Затем последовал целый ряд других произведений, которых до тех пор в Италии совсем не знали, и даже имена которых пропали-бы безследно, если бы, по призыву Поджио, они не воскресли из своих пыльных и заплесневевших гробов, чтобы снова вступить в страну, язык которой они настолько совершенствовали и обогащали. Только теперь усердие монахов IX ст. стало плодотворным для мира. Из немецких и французских монастырей снова появились на свет древние поэты, как Лукреций Кар, в поэтической форме поучающий «о природе вещей», хотя из его произведений нашлись только отрывки. Сочинения Витрувия об архитектуре и Колумеллы о сельском хозяйстве увеличили число древних литературных памятников.

На историю императорскаго периода пролит был отчасти свет Аммианом Марцеллином, сочинения котораго Поджио нашел, правда, в том же полном виде, в каком мы и теперь их имеем. Николи тотчас же списал собственноручно эти книги, также как и произведения Лукреция и Колумеллы; его списки находятся еще и теперь в Лаврентийской библиотеке. В монастыре Клюнюцийском в Лангре попала в руки Поджио речь Цицерона, которой в Италии еще не имели, именно речь за Цецину. Впоследствии он нашел еще семь других речей Цицерона во время своих путешествий. Если вспомнить то почитание, которым пользовался Цицерон со времен Петрарки, то тот энтузиазм, с которым были приняты флорентийским миром посланныя Поджием рукописи и похищенные кодексы, будет вполне понятен. Из собрания писем Амброджио Траверсария видно, с какою ревностию предавались там распространению, переписке и собиранию этих рукописей. Вскоре возник вопрос о денежной поддержке для путешествующих с целью литературных изысканий, так как приобретение найденных произведений часто возможно было только при посредстве подкупа и обмана. Поджио вел однажды таким образом переговоры с одним герсфельдским монахом, находившимся в безденежьи; последний должен был похитить из своего монастыря и доставить в Нюрнберг по одному экземпляру Аммана Марцеллина и Ливия и один том речей Цицерона. Позаботиться же о дальнейшей доставке похищенных сочинений и вознаградить похитителя Поджио брал уже на себя. Когда нельзя было воспользоваться денежною помощью Козимо Медичи для литературных предприятий, а флорентийские друзья, сами по себе бедные, не в состоянии были помочь, Поджио имел возможность обратиться в Венецию, к содействию двух богатых меценатов— Леонардо Джустиниани и Франчески Барбаро. Последний часто подстрекал Поджио к дальнейшим поискам и изследованиям. «Ты кажется, рожден для того, чтобы найти еще произведения Цицерона о государстве, римския древности—Варрона и Катона, историю Рима Саллюстия и потерянныя декады Ливия». Подобным же образом побуждал его и Леонардо Бруни: «Если твой труд и прилежание возвратят нашему веку уже потерянныя и осужденныя на погибель рукописи тех славных мужей, то это, по истине, доставит тебе славу. Камилла называли вторым основателем Рима, тебя же назовут вторым автором найденных сочинений». Судьба привела Поджио на некоторое время в Англию, но там его поиски были безуспешны; с тех пор он уже не покидал более Италии. С радостью и гордостью смотрел он в старости на авторов, «возвращенных им латинскому миру».

В нем навсегда сохранился к этому делу живейший интерес, хотя и пришлось испытать несколько разочарований. Однажды услышал он от своего португальскаго друга Веласкеса, что в бенедиктинском монастыре в Алькабасе находятся различныя классическия произведения, между прочим, «Аттическия ночи» Авла Геллия в полном экземпляре. Тотчас же обратился он к одному португальскому епископу с просьбою тщательно заняться розысканием и составить список всех так называемых «языческих книг». При этом он писал, что особенно желательно получить потерянныя сочинения Цицерона и Ливия. Но прежде всего он просил его как можно точнее переписать сочинения Ав. Геллия, не пропуская, как это обыкновенно делалось, греческих цитат; в благодарность за это он обещал епископу содействовать распространению его славы. Но епископ, кажется, не заботился о такого рода славе. В другой раз Поджио был обнадежен одним немецким монахом из Трира тем, что потерянныя части истории Тацита могут быть исторгнуты из пыли и забвения. Этот немец говорил также с большою уверенностью о каком-то историческом произведении Плиния, в котором разсказывалось о войне римлян против германцев, и о сочинении Цицерона «О государстве». Но Поджио обманулся в своих ожиданиях. Поэтому он и не хотел верить в существование произведений Тацита и довольно равнодушно отнесся к этому известию. Но тем не менее известие было не без основания: во время Льва X манускрипт, содержавший пять исторических книг, которыя считались невозвратно потерянными, был привезен из Германии и помещен в Лаврентийской библиотеке. В другой раз Поджио возъимел надежду, что недостающия декады Ливия могут быть найдены, и на этот раз на дальнем севере. При курии папы Мартина V находился один датчанин, который в присутствии Поджио, кардинала Орсини и некоторых других клялся, что он видел в одном цистериянском монастыре в Зеландии два или три фолианта, в которых, судя по надписи на одном из них, содержатся все 10 декад Ливия. Он уверял, что читал даже некоторые отрывки из них. Датчанин хотя и оказался легкомысленным болтуном, но выдал себя за такого знатока, что можно было поверить его пониманию в этом деле, и не было никакого основания видеть в этом открытую, безсовестную ложь. Кардинал Орсини хотел-было, по совету Поджио, тотчас отправить посланнаго в Зеландию для разъяснения этого дела; он обратился также к содействию Ни-_ коли. Побуждаемый последним, Козимо Медичи поручил своему агенту в Любеке тотчас отправиться в указанное место и разследовать дело. Но означенных книг в монастыре не оказалось, хотя впоследствии новый свидетель подтвердил показание датчанина. Потом указан был другой монастырь на севере, и здесь, по настоянию Поджио, произведено было розыскание, но также напрасно.

Для нас понятно, конечно, что после нескольких таких опытов высокие покровители, поддерживавшие эти изыскания, уже не так охотно выдавали деньги для этой цели; но все-таки мы находим естественным, что Поджио жалуется на князей и епископов, у которых только деньги и пышная обстановка на уме, которые охотнее проводят дни в войнах и пирах, чем в заботах об освобождении из темниц варваров (т. е. немецких монастырей) тех писателей, которых мудрость и ученость ведут нас к истинному счастию и блаженной жизни. Ему казалось, что вся вселенная должна быть поражена радостным удивлением при его открытиях; между тем, подобно людям, открывавшим землю, он постоянно наталкивался на холодность, мелочность, денежные разсчеты.

Выше мы назвали те произведения Цицерона, которыя в продолжение средних веков никогда не приходили вполне в забвение. Этому содействовал Петрарка, нашедший письма и часть речей его, сборник которых значительно пополнил Поджио. Какия перемены произошли под влиянием этих писем и речей в литературе того времени, доказывают не только многочисленныя подражания им, но и вообще цицеронизм, который, по прошествии целых столетий, был еще лозунгом гуманистов и более всего был применяем в риторическом и эпистолярном стиле. Всякое новое произведение Цицерона, выведенное на свет каким бы то ни было случаем, было приветствуемо, как новое евангелие. Леонардо Бруни был очень счастлив, когда во время его пребывания в Пистойе был найден старый сборник писем Цицерона. Хотя он не содержал даже всех известных уже в то время писем, но он был полезен для сравнения и исправления их текста. Потом случайно найден был одним епископом в древнем соборном храм в Лоди очень древний сборник цицероновских сочинений, состоявший из многих частей. В нем заключалось, кроме двух уже ранее известных риторических сочинений, еще три полных книги «Об ораторе», «Брут» или «о знаменитых ораторах» и «Оратор», произведение, посвященное Бруту. Между тем, до того времени известны были только искаженные отрывки сочинения «Об ораторе», над которым Гаспарино упражнялся в своем искусстве возстановлять и дополнять текст. Теперь же лодийский сборник с своею древнею рукописью оказался книгою о семи печатях, пред которою итальянские ученые останавливались в безмолвном удивлении, не смея приняться за нее до тех пор, пока опытный дипломат Козьма Кремонский не разобрал книги «Об ораторе» и затем во множестве копий распространил ее по Италии, где ее повсюду принимали с истинным триумфом.—Гаспарино имел честь получить первый список. Молодой Флавий Биандо из Форли, приехавший по делам своего родного города в Милан, с необыкновенным жаром и быстротой, как он сам говорит, списал «Брута»; он послал его сперва Гварино Веронскому, потом в Венецию Леонардо Джустиниани, и вскоре экземпляры этого произведения разошлись по всей Италии. Нельзя почти назвать преувеличением мнение Биандо, что с распространением означенных сочинений Цицерона, этого «источника питания велеречия», начинается новая литературная эра. Великия открытия в области римской литературы были завершены достойным образом, по крайней мере, для этого столетия. То, что было еще найдено потом, является жалкими остатками. Теперь могли уже начаться усвоение, распространение и обработка собраннаго материала. Сверх того, возвратились еще те итальянцы, которые отправились в Византию, чтобы почерпнуть греческой мудрости из самаго ея источника и приобрести греческия рукописи. Они привезли богатыя сокровища. Правда, Гварино потерял на море часть своих греческих сборников. Впоследствии разсказывали, что его волоса поседели от этого горя. Ауриспа же привез, возвращаясь из Византии в 1425 г., коллекцию из 238 греческих рукописей, заключавших только языческих авторов, так как о них греки не заботились, тогда как на похищение священных книг они жаловались императору. Между языческими книгами были, например, произведения Платона, Ксенофонта, Арриана, Диона Кассия, Диодора, Страбона и Лукиана. Также и Франческо Филельфо, возвращаясь в 1427 г. в Венецию, привез несколько ящиков книг. Правда, знание греческаго языка, необходимое для чтения таких книг, было достоянием только немногих счастливцев; но переводы сделали вскоре доступным новый материал и для латинскаго мира, и все яснее и лучезарнее выступал древний мир из покрывавшаго его прежде мрака.

Подобно древним сочинениям, развалины, статуи, надписи, медали и монеты древняго времени также снова получили теперь значение. Недвижимые памятники древности стояли отныне, как неприкосновенная святыня, под охраною национальнаго чувства; движимыя же сокровища древности были малу по малу собраны в кабинетах и галлереях. И здесь также ревностное стремление к сохранению и собиранию уцелевшаго от древности предшествовало пониманию его, и как Поджио явился как-бы духом, роющимся по пыльным монастырским библиотекам, так и древние памятники имели своего удивительнаго изследователя, странствующаго из страны в страну для открытий, в лице гражданина Анконы, Чирако де-Пицциколли. В этом ученом туристе явились как-бы олицетворенными и безпокойная жажда знаний, и неутомимое розыскивание и изследование, и торжество при нахождении, и тщеславие, и легкомыслие, и хвастливость, словом все, что придало литературной деятельности этого периода и блеск молодости, и недостатки ея. Вообразите себе гуманиста того времени, читающаго и пишущаго, при слабо-светящейся лампе, с возрастающим удовольствием лист за листом, книгу за книгой, торопливо переходящаго от одного драгоценнаго приобретения к другому; представьте себе, как его фантазия словно в чудном сне, переносится на эллинский восток и далее по всему театру античной жизни,—и вы представите себе живо то, что именно побуждало нашего анконийца, вечно готоваго в путь, переходить от одного освещеннаго историческою жизнию места к другому. Всякое место где только можно было отыскать, или хотя бы только предполагать следы древности, было для него святой землей. О, еслиб это был человек с ясным умом и основательной эрудицией! А то в латинском и греческом языках он был самоучкой, и хотя сведения его были довольно обширны, но они были так же перемешаны и запутаны, как и его жизнь. Сначала он, как кажется, странствовал в качестве купца и авантюриста, потом в качестве ученаго собирателя. Как путешественник по профессии, находившийся при этом в различных сношениях с венецианскими и генуэзскими купцами, он умел всюду проложить себе дорогу. Три или четыре раза был он в Греции, и где только не перебывал он: и в Византии, и в Морее, и на Родосе, и на Крите, и на Кипре, и на островах Архипелага. Он доходил до Бейрута и Дамаска и дважды посетил египетскую Александрию. Но мысли его устремлены были к стовратным Фивам, к Персии и Индии; затем является у него новый план добраться до Эфиопии, до оракула Аммонскаго и даже до Атласских гор. Все землеведение древних и новых времен носилось перед ним мысленно, словно во сне. Даже по возвращении его в Италию, мы видим его объезжающим ее вдоль и поперек: то он во Флоренции, в Ферраре, в Милане, то он опять мигом в Неаполе или в Палермо.

Такой же неугомонной и розбросанной была и его деятельность. На Кипре приобретал он поэмы Гомера и трагедии Эврипида. В Италии посещал он дворы ученых и занимался литераторством. Во всяком городе, монастыре, селе розыскивал он древния постройки, развалины, статуи и рельефы. Особенною его страстью было, между прочим, собирание медалей и монет и списывание надписей. Но, кроме того, он собирал также и безчисленное множество других антикварных предметов и редкостей.