XXXIII. САВОНАРОЛА, ЕГО ЖИЗНЬ, ЕГО ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ОБЩЕСТВЕННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

(По соч. Осокина: «Савонарола и Флоренция»)

По-итальянски Джироламо, а по-латыни Иероним, Савонарола родился в Ферраре в 1452 г. Отец его происходил из значительной падуанской фамилии; дед с успехом занимался физикою и медициною и прославился своими познаниями по всей Ломбардии. Он с любовью занимался своими внучатами, но особенно любил Джироламо. С детства он предназначал его на свое медицинское поприще. Но впечатлительная душа ребенка стремилась к чему-то другому, мучимая томительною мечтою. Характер Джироламо с детскаго возраста выказывал те аскетически-восторженныя начала, которыя определились впоследствии. От природы молчаливый, он еще мальчиком искал уединения и самоуглубления. Страстью его было размышлять о метафизических, отвлеченных предметах. И мальчик, и юноша, он всегда чуждался своих товарищей, очевидно, не находя между ними никого, кто бы удовлетворял его строгим требованиям, воспитанным уединением. Никогда не посещал этот кроткий, вечно спокойный, с виду будто угрюмый юноша никаких гуляний, никаких публичных собраний. С радостью бросался он на все немногочисленныя и редкия тогда книги. Особенно пристрастился будущий богослов к сочинениям философским и теологическим. Он несколько раз перечитал Аристотеля и Фому Аквинскаго. Последняго он полюбил всею душою. Его лучшая, задушевнейшая мечта была итти по следам «святаго мыслителя». С грустью смотрел он на окружающую его обстановку. Он сознавал, что теперь далеко не та религиозность, не та обстановка, какая была при св. Фоме. Немного надо было проницательности, чтобы понять печальное общественное состояние и религиозно-нравственное падение Италии того времени. Краски были слишком ярки, слишком резки...

Понятно, как тяжело все это должно было действовать на восприимчивую душу молодаго Джироламо. До нас дошли некоторые из его стансов, посвященных плачевному состоянию церкви. В них видна вся скорбь молодой души, вся печаль о падении добрых отношений между людьми, все искреннее сочувствие позорному положению религии. Хотя поэтическия произведения не особенно удавались нашему автору, однако нельзя отнять у поэзии Савонаролы теплаго, глубокаго чувства.

Всецело посвятив себя религии, с грустью, но без отчаяния убедился молодой мечтатель, что между ним и окружающим его обществом нет и не может быть ничего общаго. Казалось, он ждал только совершеннолетия, чтобы удалиться от мира. На двадцать третьем году Джироламо исполнил свой давнишний обет: он сделался монахом...

Долго боролся Джироламо с естественною привязанностью к дому родительскому, с мыслию, что он глубоко оскорбляет семью своим поступком, что он лишает ее и нравственной, и материальной поддержки,—лишает невозвратно, навсегда. Но сознание душевной правоты, убеждение в безкорыстии стремлений, решительно побудили его привести в исполнение свое задушевное желание. В 1475 г. он бежал из родительскаго дома и ушел в Болонью, в тамошний доминиканский монастырь. Св. Фома был доминиканец, а Джироламо еще в юности старался ревностно подражать знаменитому схоластику и великому католическому богослову. Савонарола искал в монастырской жизни не бичевания, а глубины внутренней, умственнаго созерцательнаго стремления. Потому-то он и выбрал доминиканский орден, в котором обращали внимание не на умерщвление плоти, как, напр., картезианцы, а на возвеличение духа, на развитие моральной опоры будущему католичеству. Обязанность доминиканцев была гораздо важнее простаго физическаго самоотвержения. Им ставилось в долг разносить слово Божие по всем странам, какия только доступны человеческой пропаганде. Самое название этого ордена было—проповедники (praedicatores).

Джироламо как нельзя более удовлетворял этому требованию. Мы увидим впоследствии, что это был величайший проповедник, какой только встречался в истории церкви, что это был величайший оратор Европы. Он мог смело разсчитывать, что его красноречие будет заметно между доминиканцами. Ему надо было только поработать над своими физическими недостатками, которые могли повредить будущему оратору.

Через два дня по прибытии в монастырь Джироламо послал к отцу письмо с целию оправдаться в своем решительном и внезапном поступке. В этом письме рисуется весь Савонарола, со всем его увлечением, со всею страстью его восторженнаго характера.

На первой же странице Джироламо прямо высказывает, что позорное положение общества, несправедливость людей, деспотизм, разврат, разбойничество, гордость, идолопоклонство, «ужасное святотатство»—все соединилось, чтобы заставить его бежать из зараженной и гниющей нравственно среды. В заключение он просит снисхождения отца к его поступку, просит обратить внимание на ту борьбу, которая невольно застигла его, когда он кидал последний прощальный взор на кровлю своего роднаго дома,—на все это он не решился бы без особых непреодолимых побуждений.

Настоятель (приор) монастыря позволил пришельцу удержать свое имя. Уважая ученость, его не обременяли теми простыми, грубыми работами, которыя обыкновенно налагают на послушников. Среди невозмутимой тишины он мог теперь свободно погрузиться в мудрость св. отцов и богословов. Последних он выучил почти наизусть.

Среди научных занятий у Джироламо оставалось на столько времени, чтобы познакомиться с позорным состоянием, в котором находилось окружавшее его монашество. Когда, через год искуса, он был пострижен в иночество, то своею собственною суровою жизнью хотел показать пример прочим монахам. В то время нищенствующее духовенство поведением ничем не отличалось от белаго. Оно было далеко от той суровости нравов, которая была положена в основание орденов францисканцев и доминиканцев. Болонским «нищим по Боге» казалось странным поведение молодаго «брата Иеронима».

Так, еще с перваго же дня поступления в монастырь, он отказался от денег, которыя были с ним. Даже книги он подарил монастырю, оставив себе только библию.

Особенно вооружался строгий инок против касс монастырских. Миряне, любящие церковь, разсуждал он, могут добровольно снабжать монастырь всем необходимым. Этим уничтожится всякий повод к развитию роскоши в стенах монастырских.

Стойкая, несокрушимая энергия и твердость воли этой богатой от природы натуры одолела все физическия побуждения, перед которыми так безсильно большинство людей. Савонарола боролся с ними с самаго детства и остался победителем. Он приучил себя умерщвлять и стоически презирал тело; он приучил себя, более нежели кто-нибудь, быть rex sui. Его забота, его попечения клонились только к духу. Задачею своей жизни он поставил развитие нравственных и умственных сил. Все чувственное положительно отвергалось без всякаго сожаления. Впрочем, он не требовал такого целомудреннаго воздержания от других.

Ученость и редкий дар слова молодаго монаха не могли не обратить на себя внимания монастырскаго начальства. Своим мечтательным, с виду мрачным и суровым, характером отличался «брат Иероним» между всеми монахами обители. В 1482 году его посылают проповедывать в города Ломбардии. Между прочим, ему пришлось пробыть в своем родном город Ферраре. Но Джироламо не думал пользоваться удобным случаем повидаться с родными. Опасался ли монах за свою стойкость, желал ли избегнуть неприятных сцен с отцом, который продолжал негодовать на самовольный поступок сына,—только он избегал всякаго повода к свиданию. Потому-то Джироламо все время не выходил никуда, кроме церкви доминиканскаго монастыря, в котором он поселился. Возвышенная жизнь духа, всецелое посвящение себя великому делу распространения истиннаго христианства, постоянная мысль о политическом преобразовании общей итальянской отчизны, уже прорывавшаяся иногда в устах пылкаго монаха,—все это естественно подавляло узкия отношения семейной сферы.

В то самое время, когда Савонарола проживал в Ферраре, кипела война между Венециею и Флоренциею, двумя республиками, так противоположными по внутреннему характеру, так могущественными по внешней силе. Феррара держала сторону Флоренции. Венецианцы грозили осадой. Правительство, желая избавить доминиканцев от бедствий войны, разослало весь монастырь для проповеди по разным итальянским городам. Савонарола должен был ехать во Флоренцию, где ему приказано было поступить в ведение приора доминиканскаго же монастыря св. Марка.

Слава строгой жизни и редкой богословской учености Савонаролы уже успела достигнуть до обитателей этого монастыря. Доминиканцы св. Марка передавали друг другу слухи даже о даре чудотворения, которым будто бы одарен их будущий товарищ.

Наконец и он сам прибыл в монастырь. Монахи теперь лично могли убедиться в справедливости молвы народной. Приор, убедившись в богословской учености новаго подчиненнаго, тотчас же назначил его почетным чтецом при братии и вместе с тем наставником послушников. Эти должности Савонарола исполнял до самаго 1486 года. Публичная же проповедь не удалась Джироламо. На первый раз он произвел неприятное впечатление. Слабый голос, неверную интонацию, неудачные жесты нельзя вознаградить ни образцовым выражением лица, ни даже увлечением. К концу проповеди в церкви почти никого не было. Всякое увлечение пало бы при этом роковом fiasco.

Но неудача могла только подстрекнуть Савонаролу, могла только разжечь его самолюбие. Он во что бы то ни стало решился исправить свои недостатки. С этою целью он воспользовался своим пребыванием в Сан-Джеминано (небольшой городок к ю.-з. от Флоренции), куда был отправлен, вероятно, для проповеди. Там Иероним пробыл около двух лет (1484—1486). Это время, как новый Демосфен, он употребил исключительно для упражнения в церковном ораторстве, для исправления своих недостатков.

Не успел Джироламо возвратиться, как получил от своего приора приказание возвратиться в Ломбардию.

В 1486 году мы встречаем Савонаролу уже в Ломбардии. Там он пробыл снова до 1490 года. Именно в это самое время выяснилось Савонароле его назначение, его историческое призвание. Частое посещение больших и малых городов, знакомство с бытом земледельцев богатых и бедных, изучение духовенства крупнаго и мелкаго, городскаго и сельскаго—не могли не убедить его в необходимости общей реформы самаго всесторонняго свойства. Он хорошо узнал и то общество, которое окружает его, и что нужно для улучшения его нравственности. Джироламо сам говорил впоследствии, что «прелаты не заботятся о своих паствах; что, напротив того, они развращают их дурным примером. Священники расхищают добро церковное; проповедники толкуют о пустяках. Паства перестала повиноваться своим прелатам. Отцы и матери перестали заботиться о воспитании своих детей. Монархи гнетут подданных и враждуют между собою. Граждане и купцы заботятся только о барышах, женщины о пустяках», крестьяне о поживе; войско же погрязло в безчинстве и святотатстве.

Требовалась всеобщая реформа. Самый центр католичества, римский двор, говорил про нее. Папы также сознавали ея необходимость, хотя, конечно, никто из них не думал покушаться на догматы и уставы католические, которые должны были оставаться ненарушимыми. Реформация, в том смысле, как ее выразили протестанты, никогда не могла, не может привиться в Италии. Она противоречит характеру этого страстнаго народа, который все воспринимает не столько умом, сколько чувством и сердцем; картинные обряды католицизма удовлетворяли именно свойствам натуры итальянца. Но папам подчинялась не одна Италия. Характер германской расы, напр., не представлял никакого сходства с итальянскою. Немецкие, а также французские и английские богословы любили вникать иногда в вопросы более серьезные. Там уже не ограничивались разсуждениями об исправлении только духовенства; там касались уже самой религии. Еще была возможность остановить секретарство, которое скоро грозило нагрянуть на Рим. Надо было стараться удовлетворить первым требованиям общества, когда новаторство еще не заходило слишком далеко. Но предотвратить совершенно распадение было немыслимо. Рано или поздно оно должно было случиться. Человеческия усилия не могли победить закона истории. Сами первосвященники уже давно предвидели грозу. Они умоляли духовенство обратить внимание на свое соблазнительное поведение. Так, папа Григорий IX еще на втором Лионском соборе (1274 г.) говорил, что прелаты будут причиною падения всего христианскаго мира. Он уже тогда убеждал духовных исправиться, дабы отклонить великое церковное бедствие. Оно необходимо должно было последовать, если люди, призванные быть блюстителями чистой христианской нравственности, не откажутся от безнравственной жизни. Когда же явилось в начале XV века трое пап, то безпокойство овладело всеми. Католический мир находился в эту минуту в самом ужасном положении. К тому же, опасныя реформаторския брожения явились в народе; грозно подымаясь, они сильно тревожили будущее католичества. Достаточно вспомнить, что в эту критическую минуту являются Иоанн Гус и Иероним Пражский. Тем более было ненормальным состояние народа,—конечно, в глазах католичества,—что учение Виклефа стало увеличивать число своих приверженцев, что общия сомнения в правоте католицизма давно уже высказывались, как общий голос толпы.

Как удовлетворение общему желанию, необходимо должно было явиться собрание духовных для суждения о церковных делах. И вот в 1414 году открылись заседания блестящаго констанцскаго собрания.

Собор этот не искал реформы религиозной, иначе он не сжег бы Гуса. Голос либеральной партии был слишком слаб, чтобы его кто-либо услышал. Консервативная сторона одержала решительный перевес. Лишь только новый папа Мартин V был выбран, как голоса либералов, встречая общее равнодушие в членах собрания, замолкли окончательно. Напрасно ораторы парижские требовали введения новых узаконений, которыя бы в известных границах сдерживали светскую жизнь духовенства. На их требования не обратили ни малейшаго внимания. Собрание, декретом Мартина V, было распущено, и новый папа, ничем не побуждаемый, окруженный массою проповедников застоя, не заявил себя никакими распоряжениями, которыя могли бы остановить грозу, копившуюся в Германии. Конклав больше из приличия предлагал каждому кандидату на папский престол—приступить к реформе тотчас по своем избрании. Но слова оставались словами. Лишь только новый папа более или менее прочно укреплялся на первосвященническом престоле, то все подобныя дела откладывал до своего преемника, который, в свою очередь, поступал точно таким же образом.

На инициативу пап невозможно было положиться после их уклончиваго образа действий. Общество само из себя должно было теперь вырабатывать реформаторов. И вот, среди хладнокровных, положительно-практичных немцев, явился Лютер; среди восторженных утопистов итальянцев является Савонарола, в котором, более нежели в ком нибудь, сосредоточились условия, необходимыя для достижения политических целей с одной стороны и нравственно-новаторских—с другой. Сама природа дала ему умственное и нравственное превосходство. Энергическия усилия уничтожили в конец физические недостатки. Теперь ничто не мешало его торжеству, как оратора. Высказать надо было много церковнаго и политическаго. Правда, он говорил уже и прежде, еще задолго до 1490 года, но тогда трудно было отыскать слушателю стройную, законченную организацию в его идеях. Слышалось что-то особенно резкое в его суждениях. Эта резкость, даже и в ту пору, возмущала и волновала народ. В толпе говорили, что смелому монаху не сдобровать. В то время Савонарола еще недостаточно выяснил себе свое призвание, недостаточно был подготовлен, чтобы с несокрушимою верою бороться за свои убеждения на жизнь и на смерть. От того он, убеждаемый общими просьбами, и приостановил ход своего дела. Эти ранние порывы могли только напрасно истратить его силы. Самая сфера была очень ограничена. Потому-то с понятным нетерпением ждал Джироламо возможности снова вернуться во Флоренцию.

Во время отлучки Савонаролы не многое переменилось во Флоренции. Тот же правитель, те же власти, тот же вольный и страстный народ, толпами посещающий церкви и с благоговением преклоняющийся перед прелатами и монахами, та же аристократия, пренебрегающая посещением церквей, а занимающаяся своими торговыми делами или же, в свободное время, искусствами и чтением классиков. В небольшом, но красивом монастыре св. Марка та же братия предстала нашему Джироламо. Изменился только он один для них. Это был уже не прежний кроткий брат Иероним, всегда дичившийся людей, проводивший дни и ночи над монастырскими книгами. На кафедре явился не заикающийся, как прежде; не присвистывающий и весьма некстати махавший руками монах, то говоривший едва слышным голосом, то кричавший изо всех сил,—нет—теперь на кафедре монастыря возвышался представительный, с самоуверенностью в лице, замечательно изящный и пластичный в жестах и поступи доминиканец, в котором и сила и красноречие проповеди вполне гармонировали с внешностью и выражением лица. «Рост Джироламо, говорит его первый биограф, был не много ниже средняго. Лицо его удивительной белизны горело по временам румянцем. Широкий несколько приподнятый лоб омрачали разве морщины, изредка набегавшия на него. Прекрасные голубые глаза его осенялись длинными рыжеватыми ресницами. Большой орлиный нос придавал особенную выразительность его лицу. Это лицо довольно полное, нижняя губа несколько приподнята. Вообще, стройный бюст и гармония всех частей тела придавали ему замечательное изящество. Умеренность, сдержанность приемов, кротость, симпатичность в обсуждении сразу отличали его перед другими. Большия сухощавыя руки его, при приближении к свету, казались совершенно прозрачными. Походка его отличалась благородством, уверенностью, достоинством».

Эти незатейливыя, безсвязныя слова современника совершенно верно передают то впечатление, какое оставляют портреты Савонаролы, разсеянные по Италии. В общем это—впечатление сдержанности. женственности. Но всякий, при взгляде на выразительныя черты доминиканца, скажет, что оне способны удивительно видоизменяться, что эта видимая кротость скоро разразится страшною бурею. Это и случалось видеть часто слушавшим его пылкия проповеди, которыя начали скоро совершенно овладевать вниманием жителей Флоренции.

Мы говорили, что Джироламо проповедывал в зале монастыря. Но когда зала оказалась непоместительною для постоянно прибывающаго числа слушателей, то многие просили приора дать церковь в распоряжение Джироламо. Приор согласился; но сверх всякаго ожидания, последовало сопротивление со стороны самого проповедника. Необходимы были убедительнейшия просьбы братии и самого настоятеля, чтобы заставить его уступить общему желанию. Надо, впрочем, заметить, что Савонарола имел основание так настойчиво отказываться. Он хорошо понимал, что, с переменою места, изменяется и значение, и вес его проповедей. В церкви слова его приобретали несравненно большую силу, нежели в простой зале. В последней он был не проповедник, а профессор,—преподаватель богословия. В храме же он был человек, вещавший слово Божие, хотя бы самая проповедь имела светское значение. Густыя толпы постоянно окружали прежде мало посещаемый монастырь св. Марка. Аскетический образ жизни проповедника еще более привлекал массу. Иные, не имея возможности пробиться в церковь, желая хотя издали взглянуть на святаго человека, ловили минуту, когда он будет проходить из храма в свою келью.

Но не один народ так горячо интересовался доминиканцем. О нем разговаривали уже и в богатых палаццо флорентийских аристократов. Сам Лаврентий разспрашивал иногда своих приближенных про новую знаменитость. Разумеется, придворные, задеваемые часто за живое смелым и прямым проповедником, не упускали случаев передавать своему повелителю все политические намеки, срывавшиеся с уст увлекавшагося монаха. Но каково было удивление Лаврентия, когда услужливые синьоры сообщили ему проповедь Савонаролы, сказанную в воскресенье перваго августа 1490 г. В ней заключались те знаменитыя три положения, которыя впоследствии, развитыя еще более, послужили точкою опоры всех его дальнейших действий и от которых он не отказался даже под виселицею, в последний день своей бурной жизни. Они заключались в следующем:

1) Скоро последует обновление церкви.

2) Перед этим обновлением Господь поразит своим гневом всю Италию.

и 3) Все это должно совершиться в самом скором времени.

Уверенность, с какою Савонарола высказывал эти совершенно неслыханныя во Флоренции фразы, магически действовала на слушателей. Чем смелее, чем стремительнее шел вперед проповедник, тем народ более привязывался к нему. Что же касается до высшаго сословия, то оно с каждым днем становилось враждебнее к речам дерзкаго смельчака, задевавшаго самые жизненные вопросы, притом с совершенно другой, новой для них, точки зрения. Он касался в своей проповеди всех социальных и частных отношений, доходил до всех мелких подробностей жизни общественной, не стесняясь изображал самыя щекотливыя сцены. Он еще, правда, не предлагал средства для излечения ран флорентийцев, а с ними и всех итальянцев, но только рисовал дело, как оно есть. Оратор нисколько не опасался вражды аристократов. Хорошо постигая ту истину, что масса простаго народа в союзе с средним сословием играет главную роль во всякой республике, он, не озираясь, смело шел вперед по избранной им дороге карать разврат и произвол. Так застал его 1491 год.

В июле этого года братия св. Марка избрала Савонаролу своим приором, не находя никого другаго, кто бы с честью мог занять это место. Поставленный теперь в более независимое положение, он мог еще смелее высказывать и развивать занимавшие его планы. Относительно попечителя монастырскаго, Медичи, он поставил себя очень самостоятельно и очень гордо. Он отказался от исполнения стариннаго обычая—явиться на поклонения Медичи. Напрасно убеждали его старики съездить к Лоренцо.

— Кто сделал меня приором: Бог, или Лаврентий Медичи?—спрашивал в таких случаях Джироламо.

— Конечно, Бог, отвечали ему.

— Следовательно, я должен благодарить Господа, а никак не его, решил приор.

Когда эти слова достигли ушей Лоренцо, он заметил своим приближенным:

— Чужой монах пришел в мой монастырь и не хочет явиться ко мне.

Лоренцо, не дождавшись гордаго доминиканца, решился сам напроситься на свидание. Однажды утром он нарочно отправился к обедне, а после службы начал гулять по монастырскому саду. Один из братии бросился предупредить об этом настоятеля, думая сообщить ему тем радостную весть.

— Разве он спрашивал меня? прервал его приор своим спокойным, твердым голосом.

— Нет, но...

— И прекрасно, пусть его прогуливается; не мешайте ему.

Убедившись, что такую крепкую натуру нельзя устрашить авторитетом власти, Лаврентий почувствовал к Савонароле невольное уважение, смешанное с некотораго рода боязнью. Действительно, кругом властителя все преклоняется по одному его слову, и вдруг находится человек, который не думает даже обращать на него никакого внимания. Подобное обстоятельство могло бы заинтересовать и самаго закоренелаго деспота, а Лоренцо не принадлежал к числу таких властителей. Неудавшияся попытки еще более усиливали желание Медичи ближе сойтись с Савонаролою. Для начала Лаврентий прислал на имя приора дары монастырю. По общему настоятельному требованию, Джироламо должен был принять пожертвование Лоренцо, хотя сперва суровый настоятель и в этом случае думал следовать своему щепетильному обыкновению—не допускать денег в монастырь ни под каким предлогом. При всем том, часть присланной суммы он, не смотря на сопротивление братии, препроводил городским властям для раздачи бедным.

Между тем проповеди Савонаролы против развратной жизни духовенства с каждым днем становились резче и смелее. Лоренцо, из политических видов не желая ссориться с папою, подослал к Джироламо депутацию из знатнейших вельмож города, с целью просить приора быть умереннее и сдержаннее в своих выражениях, по крайней мере, в том, что касается непосредственно церкви. В депутации участвовали Содерини, Веспуччи и другие родовые аристократы. Всем им было приказано говорить от своего имени, не вмешивая Медичи в это дело. Это обстоятельство показывает, что сила и влияние будущаго пророка уже и в то время были весьма значительны. Гордые родом патриции являются с поклонами к простому монастырскому настоятелю, который, вдобавок, вместо согласия, дает им следующий смелый и пророческий ответ:

— Вы говорите,—заметил приор, между прочим,—будто пришли от своего имени. Это вздор; вы подосланы. Ступайте лучше и скажите вашему владыке Лаврентию Медичи, чтобы он каялся в своих прегрешениях. Господь уже простер руку свою для наказания Лоренцо со всем домом его.

Убедившись в безполезности всех усилий склонить на свою сторону приора и замечая, что Иероним не щадит в своих нападках и Медичи, Лаврентий. всегда чуждый мер крупных и насильственных, решился действовать другим образом. Лучшим средством для борьбы с своим отважным противником он считал унижение его духовнаго авторитета. С этою целью Медичи поручил августинскому священнику Мариано ди-Гинаццано в один воскресный день (1491 г.) произнесть проповедь на текст: «Non est vestrum nosse tempota vel mom enta, quae pater posuit in sua potesta». Очевидно, такой поступок служил вызовом Савонароле, который и не замедлил принять его. На тот же самый текст он сказал свою проповедь. Конечно, победа осталась за Джироламо.

Так, твердость воли, энергия Савонаролы разстроила и уничтожила хитрость Лаврентия, принужденнаго прекратить борьбу и сдаться на великодушие своего приора. Нельзя не отдать справедливости благородному характеру правителя, всегда чуждавшагося грубой физической силы. Лоренцо имел сердце мягкое от природы, еще более облагороженное гуманным развитием. Он привык уважать, все истинно-великое хотя бы последнее проявлялось даже в его личных врагах.

В начале 1491 года Лаврентий предлагает Савонароле говорить проповеди в старинном храме San Lorenzo, в том самом, где девять лет тому назад Джироламо испытал неуспех. Теперь же напротив, успех был блестящий в полном смысле этого слова. Биографы указывают на несколько подробностей, которыя дают достаточное понятие о силе и характере проповедей приора св. Марка. Они говорят, что его речь против роскоши женских нарядов была так увлекательна и произвела такое сильное впечатление, что все дамы, бывшия в церкви, начали незаметно уходить и вернулись уже без всяких украшений, одетыя в простыя черныя платья. А раз, когда Иероним говорил о несправедливо нажитом богатстве, то один горожанин добровольно возвратил 3,000 дукатов, которые, по его сознанию, долгое время после проповеди лежали тяжким грехом на его совести.

В то самое время, когда Савонарола пожинал лавры в San Lorenzo, печальныя события происходили в вилле Кареджи, любимом местопребывании Медичи. Там в страшных мучениях умирал великий правитель республики. Чувствуя приближения смерти, не веря в медицинскую помощь, он пожелал исповедаться и приобщиться, но с тем только, чтобы св. Дары принять из рук приора своего монастыря, единственнаго духовника, прибавлял Лоренцо, которому он верит. Джироламо явился на этот зов. В настоящую минуту его звал не пышный флорентийский повелитель, а простой умирающий христианин. 8 апреля 1492 года Лаврентия не стало.

Следом за флорентийском повелителем сошел в могилу и другой итальянский государь, Иннокентий VIII. Этот папа прошел совершенно безследно по исторической арене, как проходили десятки его предшественников и преемников. На заре новаго времени безследно существование пап было более чем нормально: оно как раз удовлетворило историческим выгодам человечества. Времена средневековых бойцов папской идеи минули уже давно. Тиара теперь шла едва-ли не с аукциона. Потому-то, когда в 1492 г. собрался новый конклав, то разными подкупами и интригами, к общему ограничению немногих благочестивых итальянцев, на папском престоле съумел появиться дворянин из Валенции, Родриго Борджа,—личность, навсегда оставившая по себе прочную известность под именем Александра VI.

Никто не имеет столько права быть вождем современнаго развратнаго духовенства, как Александр VI, прославившийся своею развратною жизнью. В ней он явился виртуозом своего рода. Новый папа до того свыкся с пороком и развратом, до того стремился выказать в них совершенство и художественность, что представления о нем и о глубочайшей нравственной порче сделались синонимами. Ум нередко соединяется в людях с пороками, а потому нет ничего удивительнаго, если рядом с удивительною безнравственностью мы встречаем в Александре VI и деятельность, и редкую проницательность, или уменье вкрасться в душу противника, изумительную ловкость...

И такого-то человека должен был признавать своим владыкою Савонарола. Но посмотрим, что такое был новый флорентийский правитель, наследник Великолепнаго. С ним предстояло Джироламо войти в ближайшия сношения.

Известно, что троим сыновьям своим,—Джиованни, Джулиано и Петру,—Лаврентий дал особыя прозвища, по их качествам. Одного он называл умным, другого добрым, а третьяго дураком. Последний нелестный эпитет относился именно к наследнику его власти—Петру, и новый повелитель Флоренции вполне поддержал отзыв своего отца. Его место было бы скорее в рядах флорентийской милиции; но предводительствовать в синьории, руководить делами народных советов—не мог человек вздорнаго характера, весь преданный чувственным удовольствиям. Между тем, такая личность, поверхностно коснувшаяся тогдашняго классическаго образования, нисколько не знакомая с государственною наукою, вздумала домогаться абсолютной власти и титула монарха. В первые же дни своего господства он запретил Савонароле говорить проповеди в течение Филиппова поста, угрожая, в противном случае, высылкою из города.

К тому самому времени Джироламо получил приглашение навестить Болонью. Пользуясь этим, он мог без всякаго шума исполнить желание Медичи. И вот приор св. Марка, под видом временнаго отпуска, безпрекословно оставляет Флоренцию.

В бытность свою в Болонье Джироламо не разставался мысленно с Флоренциею, которая сделалась для него отечеством, с которою были связаны его лучшия мечты и планы. Он поддерживал постоянную частную переписку с монахами св. Марка. В своих письмах он говорит с ними, как отец с детьми, наставляя их в подвигах монастырской жизни, умоляя не грустить о временной разлуке с ним.

При первом удобном случае Савонарола постарался возвратиться во Флоренцию. Теперь до самой смерти не приходилось ему покидать этот любимый им город. С минуты возвращения он старается привести в исполнение свою задушевную мысль—осуществить идею нравственнаго и государственнаго преобразования.

Дело нравственной реформы Иероним начал с монастыря св. Марка. Чтобы удобнее достигнуть той цели, которую предназначил себе Савонарола, необходимо было полное отчуждение от испорченнаго города: только тогда можно было бы надеяться довести монастырь до такой степени совершенства и чистоты, чтобы он служил для современнаго духовенства образцом настоящей иноческой жизни, мало того—примером для всего человечества. Джироламо думал перенести монастырь за город, на Monte-Conte. Для того, чтобы внешность сколько-нибудь гармонировала с внутреннею простотою, предполагалось построить церковь из грубаго камня. Кельи же решено было сделать деревянныя.

Как и следовало ожидать, предложенный проэкт вызвал большое неудовольствие монахов. Молодые, вполне сочувствовавшие приору и увлеченные им, еще соглашались; прочие же, связанные в городе роднею, а, может быть, и детьми,—что весьма могло быть при тогдашнем состоянии монастырской жизни,—в один голос объявили настоятелю, что они никогда не уступят своей обители. Савонарола должен был уступить оппозиции, которая организовалась против него. Ему приходилось ограничиться одними частными преобразованиями. Так, он положительно обязал всех монахов работою. В источники средств для содержания монастыря была положена выручка за продажу этих домашних трудов. Вместе с тем, приор распорядился продажею богатств накопившихся в монастыре. Вырученныя деньги были употреблены на раздачу бедным. Отныне все должно было зажить новою жизнью.

Всеми этими преобразованиями, а также благочестивыми беседами Савонарола надеялся хотя до известной степени очистить жизнь монахов и укрепить дух их. Только после того уже можно было провести в них, а за ними и во все общество, те идеи, развитие которых он считал главным призванием своей жизни. Конечно в нем самом более всего должно было сосредоточиваться и полнее всего выражаться проводимое им направление. И действительно, Савонарола вполне удовлетворял своей задаче. Он приобрел авторитет почти святаго человека. Его уже явно предпочитают папе, не только во Флоренции, но во всей Италии. В нем видели единственное духовное лицо, которому можно, даже должно подражать. Все указывали на монастырь св. Марка. «Только там процветает истинная христианская жизнь», говорили в городе благочестивые граждане, и их голос отдавался во всех концах полуострова. Когда Савонарола задумал основать отдельную конгрегацию доминиканцев в Тоскане, то, не смотря на сопротивление ломбардскаго духовенства, к нему примкнули не только тосканские мужские и женские монастыри, но даже иные ломбардские. Монахи и простой народ считали за особенное счастье подчиниться святому человеку. Единодушно, без всякаго прекословия, был наименован брат Иероним Савонарола провинциалом новой тосканской доминиканской конгрегации. Конечно, такое звание требовало еще утверждения папы. Путешествие Савонаролы, отправившагося посетить свою новую паству, было началом того народнаго энтузиазма, который безпрерывно сопровождал пророка до самаго роковаго 1498 года. Власти города, повинуясь распоряжениям высшаго духовенства, отказывали в приеме новому провинциалу, котораго они считали самозванцем, но народ встречал его с громкими криками восторга и не обращал внимания ни на увещания своего духовенства, ни на угрозы гражданских властей.

Папа первое время принял горячо это дело; но потом, убежденный доминиканским генералом, кардиналом Караффою, поклонником Савонаролы, сделался как-то равнодушен к выходкам отважнаго приора, котораго сам не мог не уважать в душе за его святость и безупречность. Хладнокровно сказал он: «что сделано, того не воротишь», и успокоился. Он спокоен был даже тогда, когда услужливые враги Савонаролы показали ему копию с одной из горячих проповедей Джироламо, направленной прямо против римскаго разврата; в ней Рим и Борджиа назывались источником всяких преступлений. Александр VI имел, по крайней мере, ту хорошую черту, что не мстил каждый раз за оскорбление своей репутации, не считал себя особенно честным человеком. Такого качества, однако, не разделяли его приближенные. Они не замедлили выставить его святейшеству на вид то пагубное влияние, какое флорентийския проповеди могут оказать на папский авторитет в Европе. Тогда Борджиа, придерживаясь опять совета Караффы, придумал следующее.

К Савонароле послан был некто Людовик феррарский, хитрый доминиканец и довольно искусный дипломат и диалектик. Ему поручено было убедить приора в мнимой неосновательности его оскорблений. Если это не подействует,—в чем, впрочем, папа и Караффа очень хорошо были уверены,—то посланному поручено было представить приору в перспективе флорентийское архиепископство, а там и кардинальский пурпур, котораго он, Савонарола, вполне достоин как по своей святой жизни, так и по глубокой учености. Разумеется, будущий кардинал должен платить с своей стороны молчанием обо всем, что бы ни делалось у Борджиа в Риме.

Людовик имел в продолжении трех дней тайныя беседы с приором, но, как и следовало ожидать, не мог склонить Савонаролу на сторону Александра VI. Мало того, кардинальская шапка, так дерзко и нагло предложенная, подлила масла в огонь. Джироламо, при первом удобном случае, сказал новую, еще более резкую, проповедь. В ней он обнаружил все проделки папы. Эта восторженная речь кончалась следующими словами.

— Я не хочу никакой другой красной шляпы, кроме шляпы мученика, обагренной моей собственною кровью.

Когда Александр VI узнал, что посольство Людовика не достигло своей цели, когда он убедился, что ни угрозы, ни лесть не могут сломить неустрашимаго доминиканца,—то сказал, что, верно, это угодник Божий, и даже запретил впредь отзываться о нем худо в своем присутствии.

Но всякий, кто знал характер Борджиа, не придавал большаго значения словам папы. Завтра легко все могло перемениться, и симпатию папы могла заменить ненависть. Дальновидные политики и люди опытные были вполне убеждены, что погибель Савонаролы при окружавшей его обстановке была неизбежна.

Между тем, наступила другая эпоха в жизни нашего героя. С переменою обстоятельств, возникает и изменение деятельности. Кафедру проповедника заменяет ораторская трибуна и кресло государственнаго человека. Савонарола делается политическим героем, представителем новой теории народной жизни.

Эта вторая эпоха, упрочившая за ним видное место в ряду замечательнейших деятелей всемирной исторической арены, открывается 1494 годом—нашествием французскаго короля Карла VIII на Италию.

С ноябрьских дней 1494 г. флорентийская внутренняя и внешняя история на целых четыре года сливается с биографиею Савонаролы. Приобретение им такой господствующей роли находится в тесной связи со вступлением французов в Италию и с изгнанием из Флоренции деспотическаго правителя Петра Медичи.

В 1494 г. французский король Карл VIII вступил с большим войском в Италию. Это было начало так называемых итальянских войн, которыми открывается новая история Европы. Карл VIII прошел всю Италию и без труда занял королевство Неаполитанское, на которое у него были наследственныя права.

При вступлении французов в Италию, Флоренция, управлявшаяся уже в течение 60 лет домом Медичи, владела еще многими до тех пор независимыми городами Тосканы и несколькими пограничными крепостями, отнятыми у генуэзцев. Из этих городов Пиза и Ливорно были совершенно подчинены, а Лукка и Сиена хотя и удерживали свою независимость, но должны были опасаться гнева могущественной Флоренции. Во время нашествия французов на Италию все крепости Флоренции были заняты ими. Пиза получила независимость, а Сиена была принята под покровительство Франции. Во Флоренции, между тем, Карл VIII не только не встретил серьезнаго противодействия, но даже отчасти поддержку. Дело в том, что образовавшаяся там партия, враждебная Петру Медичи и состоявшая из богатых аристократов, родовых соперников его фамилии, решилась просить содействия французскаго короля для низвержения Медичи. Несмотря на такое положение дел, Петр надеялся еще вступить в борьбу с приближающимся неприятелем. Но когда и Савонарола, настоящий повелитель Флоренции, принял сторону французов, считая присутствие их за удобный случай к свержению аристократическаго протекторства Медичи,—что было главною мечтою его и важнейшим призванием его жизни,—тогда и Петр увидел необходимость мира с Карлом VIII. Во главе большого и блестящаго посольства отправился повелитель Флоренции с повинною головою во французский лагерь и там после долгих переговоров подписал позорный для Флоренции мирный договор, по предварительным условиям котораго Петр, от своего имени, обязывался отдать французам три главные стратегические пункта флорентийской территории, кроме того, дозволить неприятельской армии безпрепятственно занимать Пизу и Ливорно, и, наконец, выплатить именем республики двести тысяч флоринов. Трактат, присланный Петром на ратификацию синьории, сделался известен всему городу. Все поднялось и громко зашумело. Оскорбленное чувство народной чести требовало мести недостойному правителю, так открыто позорившему тени своих великих предков. На этот раз все сословия слились в одном желании: как только Петр вернулся во Флоренцию, его сперва исключили из правительственной коллегии города, которым он распоряжался деспотически, а затем, по древнему обычаю, призвали народ к свободе. Петру было не по силам противиться этой буре; он бежал со своими братьями из Флоренции, где его объявили предателем отечества и постановили приговор о вечном изгнании всей фамилии Медичи и о конфискации их имущества.

Когда Карл VIII вступил во Флоренцию, где он пробыл от 17 до 28 ноября 1494 г., он настаивал сначала на возвращении Петра и его братьев; но вновь образовавшееся правительство, руководимое Савонаролой, с твердостью отвергло это требование, так что король французский должен был согласиться на очень умеренныя условия. Он принял флорентийскую республику на вечныя времена под покровительство французской короны и обязался возвратить не позже двух лет все занятые города. Правление, суд и сбор податей в занятых местах оставались за флорентийцами, которые, с своей стороны, обязались не мстить за отпадение Пизы.

По изгнании Петра, во Флоренции были возстановлены республиканския учреждения, главным образом, под влиянием Савонаролы, в руках котораго находилась в это время судьба Флоренции.

По предложению Джироламо, в генеральном совещательном собрании двух великих народных советов (consiglio del popolo и consiglio del commune) решено было избрать 20 доверенных лиц для составления окончательнаго проэкта новаго государственнаго устройства. Эти 20 человек (называвшиеся i roformatori—преобразователи, или accopiatori—соединители) были избраны по городским кварталам, по пяти человек из каждаго. Комиссия accopiatori, в списках которой блестят все литературныя и государственныя знаменитости Флоренции, имела свои заседания в продолжение целаго года и, наконец, представила результат своего труда, выработанный под сильным влиянием идей Савонаролы. Таким-то образом явилась в республике новая правительственная форма, гарантированная санкциею всего народа. Гонфалоньер, ежегодно сменявшийся, и синьория, как власти исполнительныя, были оставлены в прежнем виде; но их контролировало новое громадное собрание, еще не бывалое во Флоренции,—это так наз. великий совет (il grande consiglio) из 3200 человек. Учавствовать в нем могли только лица, способныя к исполнению общественных обязанностей и имевшия притом не менее 30 лет от роду. В этом совете преобладал аристократический элемент, потому что кандидаты должны были иметь между своими предками кого-нибудь из высших правительственных лиц. Но только в случаях первой важности великий совет собирался в полном своем составе. По прошествии 18 месяцев, должны были происходить новые выборы.

Так как такое многочисленное собрание вряд-ли могло быть способно к решению сложных государственных дел, то в первом-же заседании великаго совета решено было предложить членам избрать из среды себя лучших и даровитейших людей для составления совета осьмидесяти. В руках его было составление новых законов, которые шли на окончательное утверждение великаго совета, так же, как и распределение налогов. Совету осьмидесяти было поручено, между прочим, заведывание иностранными и военными делами, и в этом отношении он отдавал приказание синьории.

Вместе с введением этих двух новых государственных учреждений, было разрушено все прежнее правительственное здание флорентийской республики. Везде получили перевес люди, заявившие себя хорошими нравственными качествами, что было необходимо в виду тех новых начал, которыя Савонарола стремился положить в основание общественной жизни своих сограждан. Моральный уровень народа, в виду такого оборота дел, значительно возвысился. Конечно, этому много способствовало безпредельное уважение к личности Савонаролы. Из приведеннаго описания новаго флорентийскаго государственнаго устройства ясно видно, что, при всех его демократических началах, народ не выступал на первый план. Савонарола не создал строго-демократической республики. Он опасался дать теперь же силу и власть простому народу, выжидая более удобнаго времени. На первый раз он удовольствовался только признанием черни равноправными гражданами, отнимая у нея в то же время право участия в государственных делах республики. Благодаря деятельному вмешательству Джироламо в дело организации новаго правительства, устранилась междоусобная резня, которая бы непременно имела место при тогдашних обстоятельствах, если бы не благотворное влияние Савонаролы.

Но, чтобы совершенно успокоить народ, чтобы дать ему прочное ручательство в его будущем величии, чтобы убедить массу в ея нравственном превосходстве и, наконец, чтобы всегда иметь в своей власти эту вечно подвижную толпу, Савонарола главою устроенной им иерархии объявил самого Иисуса Христа. Что могло быть радостнее и спокойнее для государства, когда оно было уверено, что интересы его непосредственно блюдет сам Христос. Уверенная в непреложной истине, возвещенной его пророком, Флоренция безпрекословно признала Христа своим верховным властителем, который будет заботиться о своем любимом городе точно также, как Бог Отец обо всем мире. Но, как дух, Господь не может быть видимым для глаз простых смертных, Ему необходимо надо иметь посредника, который, передавая его святую волю правителям и народу, был бы вполне достоин по своей святости иметь непосредственныя сношения с Богом.

Таким избранником мог быть только Савонарола, уже давно вещавший именем Господа. Ему, следовательно, по понятиям народа, исключительно принадлежало место перваго министра в этом мистическом царстве. Поэтому указаниям святого монаха должны повиноваться все власти флорентийския, как указаниям, исходящим непосредственно от Бога. Всякое ослушание влечет за собою гнев Иисуса Христа. Таким образом вера народная тесно связала между собою понятия о Боге и его пророке Джироламо, нарочно ниспосланном на землю для посеяния великих истин, добра и правды.

Так понимала дело неразвитая толпа. Конечно, не так смотрели на него люди несколько образованные, и совершенно иначе смотрел на все сам Савонарола. Между тем, благодаря своей политической выдумке, он смело мог быть уверенным, что прочно закреплено его личное влияние и господство над республикою. Наконец, такое исключительное попечение Христа над любимым городом совершенно обезпечивало флорентийскаго реформатора в успехе предпринятаго им радикальнаго обновления общественной жизни и народной нравственности, важнейшаго его историческаго подвига, к которому правительственная реформа послужила только введением.

Приступая к ознакомлению с общественною реформаторскою деятельностью Савонаролы, мы должны вспомнить то печальное нравственное состояние, в котором находилась в эту эпоху Флоренция, занимавшая по своей внутренней испорченности самое видное место в ряду итальянских городов. Человеку, развившемуся в стороне от общей сферы, жившему своею собственною внутреннею жизнью, горячо лелеявшему выработанныя долгими душевными страданиями нравственныя убеждения,—такому человеку страшно было столкнуться с грязною и пошлою действительностью. Понятно, что такой пахарь начнет свое дело с самаго корня, что он будет безжалостно докапываться и вспахивать вместе с безполезными и красивыя растения, что он будет добиваться совершенной расчистки поля, густо заросшаго колючим терновником.

Ясно, что Савонарола, при пылкости и энергии своего закаленнаго страданиями и борьбою характера, не всегда мог, в минуты страстной борьбы, отличать безвредное от разрушительнаго, невинное человеческое удовольствие от разврата, мелодию игривой канцонеты от площадной балаганной песни соблазнительнаго содержания. Конечно, продолжительное духовное подвижничество не могло также, с своей стороны, не привить к нему аскетических и несколько узких взглядов отшельнической кельи. Савонарола делался даже безжалостным, безчеловечным в те минуты, когда видел вокруг себя грязь разврата. Он решался прибегать в таких случаях даже к крайним, крутым мерам. Он положительно был уверен, что если погубит десятерых, то спасет тысячи одним страхом безпощаднаго примернаго наказания. Он приказывал жечь живыми обвиненных в грубом разврате, который тогда начал распространяться между итальянцами вследствие превратнаго изучения некоторых римских писателей. Отсюда явилось необходимым, по его понятиям, запрещение классиков, которые могут в такой степени опошлить жизнь христианина. Святотатцам и богохульникам он велел вырезывать языки. Желая прекратить сильно развившияся азартныя игры, он предложил брать огромные штрафы с игроков. В таких случаях он прибегал даже к шпионству. Слуге выдавалась денежная награда, если он донесет на своего господина; рабы получали свободу за донос. Впоследствии вся Флоренция заразилась шпионством.

Действуя с такою решительностью, не разбирая средств, сильно добиваясь давно уже задуманной цели, жертвуя для достижения ея даже личною репутациею, Савонарола был твердо убежден, что достигнет исполнения своих заветных желаний. Чем более увеличивались препятствия, тем более возрастала его энергия. И он добился...

Менее чем через год трудно было узнать Флоренцию. Все повиновалось воле суроваго монаха. Вместо веселых, буйных карнавалов, которых, бывало, ожидала с нетерпением флорентийская молодежь, наступили только религиозныя процессии. Вместо шумящей, разодетой толпы, теперь грубыя черныя платья, четки, лица, истомленныя долгим бдением и постом.

Для чего все это делал повелитель Флоренции? Если мы приняли его за представителя идей гражданской свободы, то как примирить с этим аскетический характер его нравственной реформы? Как можно было так слепо бороться с историею, возстановляя какое-то апостольское христианское братство? Вот вопросы, которые предложат нам многочисленные противники Савонаролы.

Савонарола действовал таким образом с целью исправить народ и приготовить его к свободе. Только к преобразованному и нравственно-очищенному обществу можно было привить гражданския коммунистическия понятия Джироламо. Его сочувствие к пролетариату, утеснение богатых, все направление этой христианской общины—ясно указывало на зародыши социальнаго развития, которые всегда неразлучны с подобными общественными реформами.

Под белою рясою монаха-аскета билось теплое сердце ученика Фомы аквинскаго,—сердце, полное безконечной отеческой любви к погибающему городу,—сердце мягкое и женственное. Это сердце любило, но иною, не простою мирскою любовью. Оно теплилось высокою гражданскою любовью, которой, вероятно, не решится отнять у знаменитаго итальянца самый закоренелый враг его.

Проповеди Савонаролы, представляя собою выражение чего-то новаго, увлекательныя по изложению, скорее всего могли, конечно, действовать на восприимчивыя натуры женщин и детей. С неописанным энтузиазмом клялись они непреложно исполнять все, завещанное святым монахом, который, по их словам, был тот самый «свет истины», о котором некогда говорил Симеон, принимая младенца-Спасителя в иерусалимском храме. Потому-то хор мальчиков имел обыкновение встречать появление пророка на кафедре пением слов Богоприимца: Lumen ad revelationem gentium et gloriam plebus tuae Israe!».

Могущественное влияние на женщин и молодое поколение дало Джироламо возможность проникать с своими новаторскими планами в самое сердце семейств. Мальчики и девочки выказали удивительную для своих лет преданность Савонароле, доходившую даже до совершеннаго рабства. Они, с свойственною детям хитростью, подсматривали втайне за своими родителями. Разыгрывались ежедневныя семейныя сцены. Муж исполнял малейший каприз жены из опасения попасть под опалу правительства. Родители заискивали расположения своих детей. Все вместе боялись прислуги, которая, справедливым или фальшивым доносом, выигрывала вечную свободу и даже большия деньги. Понятно, что, при таких порядках, легко могла образоваться ненависть к правительству и Савонароле в особенности.

Но нельзя не остановиться с полною признательностью и глубоким сочувствием на тех полезных нововведениях, которыми, между прочим, ознаменовалась эпоха реформатских стремлений Савонаролы. В числу их мы относим, напр., учреждение monta di pieta (ломбарда); с целью снабжать деньгами всех нуждающихся за самые ничтожные проценты, которых едва хватало на содержание служащих лиц.

Но ни одни государственные и административные проекты приводились в исполнение согласно желаниям Савонаролы. Его реформа искореняла народные вековые обычаи, привычки, казалось, совершенно сжившияся с обществом.

Под влиянием своих благородных идей преобразования общества на новых началах с патриархальным характером, Савонарола решился на странную, во всяком случае, довольно оригинальную меру.

«На праздник Рождества, передает очевидец, более 1300 мальчиков и девушек, от 16 лет и моложе, собралось в кафедральном соборе. Когда отошла обедня, исполненная на этот раз с особенным торжеством, и когда священнослужители приобщились, каждый сообразно своей степени и достоинству, то и эти молодые люди получили святые дары из рук двух каноников. Они исполнили этот обряд с такою скромностью и с таким благоговением, что зрители, особенно иностранцы, проливали слезы, удивляясь, как молодежь, мало склонная к религиозным обрядам по своему возрасту, одушевлена таким набожным настроением».

Все собравшиеся в церкви мальчики были разделены на четыре отряда по городским кварталам. В каждом был избран свой старшина и четыре помощника. Таким образом организовалась юная Христова инквизиция. Маленькие инквизиторы должны были бегать по городским улицам и наблюдать, чтобы нигде ни играли в карты, кости и не предавались другим непозволительным удовольствиям. Мальчики смело обращались на улице к разодетым дамам и девушкам, останавливали их и говорили: «именем короля нашего Господа Иисуса Христа и нашей царицы Пречистой Девы Марии, мы повелеваем вам бросить всю эту роскошь. Помните, что смерть может легко постигнуть вас».

Мало того, детские легионы врывались в дома граждан и смело обирали из комнат игральныя карты и кости, тимпаны, арфы, мандолины, флейты, духи, помады, зеркала, маски, безнравственныя книги, соблазнительныя картины сладострастнаго содержания, статуи, самые разнообразные предметы роскоши и удовольствия,—все это предавалось огню на городских площадях с самыми торжественными церемониями, иногда в глазах самого Савонаролы. Началась тирания мальчиков. Несмотря ни на знатность, ни на заслуги, ни на пол,—все переделывалось под одну монастырскую рамку душнаго аскетизма. Думая истребить циническия канцоны и сладострастныя новеллы Боккачио, проповедник истреблял все, что только выработала лучшаго распускающаяся итальянская поэзия «возрождения»; не пощадили даже теней великих представителей древняго мира. Зачем нам Платон, говорил Савонарола, когда теперь последняя христианка умнее Платона? Происходило ли такое увлечение от последняго фанатизма, или от стремления построить общественную жизнь на новых началах,—вопрос, недоступный решению биографа. Ответ скрылся в затаенной глубине души знаменитаго новатора и скрылся навсегда от взора людскаго.

Прежде веселая и развратная столица великолепных Медичи, в годы самаго сильнаго развития влияния Савонаролы, приняла вид большого монастыря, в котором воспрещалось все, что не относилось к молитве и религии. И народ, особенно простой и бедный, слепо подчинялся указаниям своего пророка. Ревностно исполнял он всевозможные религиозные обряды. Пороку не было места в этой святой обители. Он должен был укрываться от фанатических преследований деятельнаго молодаго поколения. «Благодаря проповедям Савонаролы, говорит Нарди, было введено во Флоренции много новых законов о наказании пороков и преступлений, в видах преобразования и улучшения нравственности. Может быть, из страха Господня, а может быть, и из страха ужасных наказаний,—только в это время город наш сделался более похож на христианский, нежели прежде или даже после Савонаролы».

Такой результат, конечно, был исключительным плодом стараний и усилий Джироламо, плодом его твердой воли. Число слушателей его проповедей с каждым днем достигало все больших размеров. Даже собор оказывался уже непоместительным. Необходимо было против кафедры устроить новый большой и высокий амфитеатр, который достиг до самаго хора церкви. Замечательно, что этот амфитеатр, предназначенный для детей не моложе 12 лет, был весь и всегда занят молодыми слушателями, так что никогда не оставалось ни одного пустаго места. Но, кроме флорентийцев, постоянных и верных поклонников своего учителя, собор сталь чаще и чаще наполняться заезжими иностранцами, которые иногда приезжали во Флоренцию только для того, чтобы взглянуть на ея ораторскую и государственную знаменитость. Иных, говорит историк, влекло религиозное чувство, других соблазняло услышать какое-нибудь пророчество Джироламо. Глубокое благоговение всегда царствовало на лицах слушателей Джироламо.

Чужеземцы далеко разносили молву о флорентийском герое. Флорентийские и венецианские купцы, бывшие всюду по своим торговым делам, с сильным увлечением и с большими подробностями разсказывали о святом пророке. В Лондоне, Лионе, Брюсселе, говорят биографы Савонаролы, удивлялись монаху, который произвел революцию, изменил государственное устройство, исправил нравы и обычаи целаго народа,— все это одною силою слова.

Но не одна толпа легкомысленной и всегда непостоянной черни, не одни даже кружки более развитых сословий увлекались личностью Савонаролы. Масса способна увлекаться всем, что только выходит из ряда обыкновенных явлений. Мы высоко ставим фигуру итальянскаго реформатора не вследствие восторгов фанатической толпы, а по тем симпатиям, какия внушал он передовым людям тогдашней Италии, представителям возрождения. Надежнейшие друзья Савонаролы, истинные ценители его, были эти благородные люди, которых тесно соединяла между собою духовная любовь и безкорыстная преданность науке и литературе. Вспомним главнейших представителей времени, связанных живыми дружескими отношениями с Савонаролою. Знаменитый глава платонической академии, обезсмертивший себя переводом Платона, передовой мыслитель тогдашней эпохи, друг Козимо и Лоренцо Медичи, Марчелло Фичино; не менее замечательный философ и необыкновенно даровитый Джиованни Пико делла-Мирандола; лучшие итальянские поэты того времени, как Анджело Полициано, первоклассный историк Джакопо Нарди, блестящий, как писатель, и еще более симпатичный, как человек; великий Микель-Анджело Бонаротти, обезсмертивший Савонаролу в своем Моисее, этом гениальном произведении итальянскаго резца; один из лучших художников времени, Баччио делла-Порта, сам приносивший, в порыве религиознаго фанатизма, на костер, устроенный Савонаролою, чудныя картины своей работы; другия ученыя и литературныя знаменитости, для нас, конечно, не важныя, но уважаемыя в свое время, как Аччияйоли, Нази, Веспуччио и др.,—вся эта стройная фаланга передовых деятелей великаго, по своему значению, времени принадлежала к числу пламенных поклонников Савонаролы. Все они находились с ним в более или менее постоянных сношениях; все они сочувствовали и понимали его, разделяя, если не вполне его убеждения, то, по крайней мере, преклоняясь перед главными из них. Конечно, представители блестящаго и полнейшаго развития итальянскаго платонизма как Пико и Фичино. не могли сочувствовать кострам и другим пуританским проявлениям своего друга, но они очень хорошо знали, что все это не более как вспомогательное средство к осуществлению его широкой программы преобразования народной жизни на новых, свежих началах.

Следовательно, мы опять приходим к убеждению, что Савонарола был вождем целой партии людей, стремившихся к лучшему. Но так как эта небольшая партия людей была ничтожна числом своих представителей, так как эти представители не решались открытою силою поддерживать свои начала, и так как их нисколько не одобряла ни чернь, ни горожане, ни аристократы,—то дело их должно было непременно погибнуть, а главный виновник должен был пожертвовать за него своею жизнью. Так и случилось.

Однако, в описываемое нами время трудно было предсказать падение и казнь флорентийскаго героя; трудно было уже потому, что он еще крепко опирался на преданную ему массу простого и беднаго народа, который нелегко можно было без причины оттолкнуть от своего благодетеля. Для этого надо было вмешаться в дело какому нибудь непреложному авторитету, который бы хотя несколько своим весом мог поспорить с генеральным викарием флорентийским. Авторитета нравственнаго не оказалось, но за-то явился авторитет страшной силы, перед которым еще никто не мог устоять в те времена. То был папа.

С папою того времени, во всем его католическом всеоружии нельзя было долго бороться человеку, на стороне котораго была только честь, нравственная правота и сила ума, недостаточная, однакож, для физической борьбы с могучими средствами римской тиары. Савонарола, при всех таких невыгодных условиях, не думал уступать. Он решился на отчаянную, рискованную борьбу, забывая, что соперник его специалист не в одном разврате, но еще в большей мере в интригах, низости и коварстве.

С замечательным искусством и притом довольно долго вел он эту борьбу. Он очень хорошо знал о результате, который должен будет последовать за нею, но желал, по крайней мере, заявить миру, что можно бороться с самим первосвященником, опозоренным по всей Европе именем Борджиа. Но не одну войну с духовными громами Ватикана приходилось вынести Савонароле. Он должен был защищаться еще от тех, кого так безмерно и страстно любил, для кого готов был пожертвовать своею жизнью, защищаться от народа флорентийскаго. Происками враждебных ему партий республиканская чернь начинала иначе смотреть на своего прежняго идола. Без поддержки народа, без этой надежной опоры, нельзя было окончательно бороться с Римом. Геройски отбиваясь, великий боец сложил оружие...

В 1497 г. Савонарола, возмущенный новыми злодеяниями папы, снова начал резкую проповедь против Александра VI и нравственнаго падения церкви, требуя исправления и очищения ея, пророча, что церкви придется перенести много бедствий. Эти проповеди и влияние доминиканскаго монаха сильно раздражили как папу, так и завистливых францисканцев, которые соединились с многочисленными врагами, нажитыми демагогом Савонаролою во Флоренции, и помогли папе уничтожить фанатика. Они пожаловались на Савонаролу и его фанатических учеников в Риме. Папа запретил ему проповедывать. Но Савонарола начал говорить еще более резко. Папа отлучил его от церкви, грозил тем же всем слушателям и, наконец, потребовал от флорентийскаго правительства, чтобы оно арестовало и наказало Савонаролу, угрожая, в противном случае, интердиктом всему городу. Несмотря на это, Савонарола продолжал проповедывать в соборе при огромном стечении народа.—Наконец францисканцам пришла мысль потребовать, чтобы Савонарола доказал огненным испытанием свое пророческое призвание, пройдя через огонь, разложенный на площади. Савонарола не хотел принимать это предложение; но между преданными ему монахами нашлось несколько фанатиков, готовых вместо него выдержать испытание, под условием, чтоб вместе с ними пошел в огонь кто-нибудь из францисканцев. Несколько францисканских монахов приняли вызов; но, когда уже костер пылал и народ собрался смотреть на испытание, францисканцы вдруг стали делать разныя придирки относительно формы его, и испытание не состоялось.—С этого дня Савонарола потерял не мало приверженцев в массе народа, который осыпал его даже насмешками и жестокими оскорблениями. Два дня спустя, народ, возбужденный распутниками, озлобленными на Савонаролу за его проповеди, бросился в монастырь св. Марка, разорил его, схватил Савонаролу и притащил в тюрьму с несколькими его друзьями и учениками. Папа прислал вести процесс генерала доминиканскаго ордена.

Инквизиционный суд, после долгой и мучительной пытки над Савонаролой приговорил его к огненной смерти вместе с его двумя ревностнейшими последователями, Бонвичини и Маруффи. 23 Мая 1498 года совершена была над ними мучительная казнь посредством повешения над разведенным под виселицей костром.

Когда уже петля обвила шею Джироламо, то он с кротким сожалением произнес свои последния знаменитыя слова: «Флоренция, Флоренция, что ты делаешь?»

Когда костер начал тухнуть и выяснились черныя кости сгоревших мучеников, то приверженцы Савонаролы (piagnoni) через ряды войска неистово бросились к эшафоту. Силою прогнавши стражу, которой поручено было бросить пепел и кости в реку, они начали сбирать и выхватывать из догоравшаго пламени эти драгоценные для них остатки великаго вождя и его честных друзей. Они, как звери, кидались на солдат и вырвали у них все, что успели захватить.

Все брали себе на память обгорелые куски виселицы или дров, обагренных кровью святых мучеников. Кости сложили, как съумели, и с честью, орошая горячими слезами, ночью зарыли на кладбище св. Марка.