XXXV. БОРЬБА РЕЙХЛИНА С НЕВЕЖЕСТВОМ И ФАНАТИЗМОМ

(Из Шлоссера: Всемирная История)

В кружке людей, которые, не нападая на церковную веру, старались улучшить жизнь и занятия наукой по итальянскому образцу, главную роль играл Иоганн Рейхлин. Значение его состоит в том, что он положил в Германии начало изучению греческаго языка, в чем ему помогли его друзья, и изучение еврейскаго—почти без посторонней помощи, созданию немецкой сцены, а также отнятию у монахов образования юношества.

Иоганн Рейхлин сперва приготовлялся к юридической карьере; воспитание его способствовало развитию в нем желания ознакомиться со всеми науками своего времени. В 1473 и 1474 годах он учился в Париже у одного немца, который был равно силен в грамматике, философии и богословии и прославился сочинением о литургии. Этот человек назывался в Германии Иоганн Гейнлин фон-Штейн, у французов де-ла-Пьер, и в 1499 году он был ректором в Париже. В одно время с Гейнлином читал в Париже лекции греческаго языка Гермоним из Спарты, и Рейхлин, учившийся сперва у него, по приезде в 1475 году в Базель, продолжал свои занятия под руководством другаго грека, Андроника Контоблакаса. В Базеле он встретил благороднаго и набожнаго Иоганна Весселя из Гренингена. Последний должен был оставить Париж по подозрению в отступничестве от католицизма. Рейхлин был обязан ему многим; и, между прочим, первыми сведениями в еврейском языке. В Базеле Рейхлин в течение нескольких лет занимался изучением новой науки, которую он и его друзья черпали из древних писателей. Получив полное классическое образование, он отправился в Орлеан и Пуатье, где господствовало изучение древняго римскаго права, как классической науки, в тесной связи с тем, что мы называем теперь филологией. И там он продолжал заниматься до тех пор, пока не отправился в Тюбинген, как практический делец и юрист. Граф Эбергард Старший или Набожный Виртембергский взял его к себе в секретари. В 1428 году Эбергард отправился на богомолье в Италию и взял с собою Рейхлина. Там Рейхлин пользовался уважением, как государственный человек и ученый. Лоренцо Медичи и Марсилий Фицин подружились с ним и посвятили его во все тайны мистическаго платонизма. Его мистицизм и увлечение им относятся как раз к тому времени, когда он занимался юридическими и дипломатическими делами Эбергарда и ездил к Императору Фридриху III и Максимилиану I, сделавшим его членом своего тайнаго совета и давшим ему место и голос в коллегиях.

Со смертию Эбергарда, обстоятельства так изменились в Виртемберге. что Рейхлин был принужден совершенно отказаться от дел и для поддержания существования заниматься литературой. Будучи другом набожнаго Эбергарда. он продолжал заниматься науками и языками не ради выгод и употребления, но из удовольствия.—После смерти Эбергарда Рейхлин нашел в науке более утешения и славы, чем могли ему доставить титулы и почетныя должности. Впрочем, он приносил немецкой науке пользу и другим путем: его корреспонденция доказывает, что он умел воспользоваться знакомствами составленными им во время путешествий в качестве министра Эбергарда; благодаря им, он обогатил Германию редкими манускриптами классических сочинений. В то время, когда Рейхлин жил в Вене, в качестве юриста и государственнаго человека, ученый талмудист Иаков Иегиель Лоанс, котораго император сделал рыцарем и своим лейб-медиком, посвятил его во все тонкости еврейской грамматики; еврейский язык он сам давно уже изучил(1). Он до такой степени убедился в необходимости пользоваться евреями для точнаго знакомства с еврейским языком и объяснения ветхаго завета, что, несмотря на свой спокойный и осторожный характер, не поколебавшийся даже при появлении Лютера, совершенно изменил себе, когда один фанатический инквизитор захотел истребить еврейския книги. Мы должны остановиться несколько подробнее на этой истории, потому что она наделала много шуму, и исход ея был гибелен для немецкаго обскурантизма, так как все здоровые умы соединились против схоластическаго направления школ осмеяли стремления своих невежественных врагов.

Спор его из-за евреев находится в связи с историею еврея Иоганна Фефферкорна, перешедшаго в христианство и желавшаго зарекомендовать себя католическому духовенству преследованием своих бывших единоверцев. Впрочем, Рейхлин совершенно невинно навлек на себя неприятности из-за евреев; кто читал появившееся в 1505 году сочинение его: «Послание к одному дворянину о том, почему евреи так долго пребывают в бедственном положении», тот никогда не думает, что он был особенно расположен к ним. По его мнению, они вполне заслужили все бедствия, преследовавшия их полторы тысячи лет, тем, что отвергали Мессию и что книги их заключают в себе богохульства. Не удивительно, что после заявления Рейхлином такого мнения, крестившийся Фефферкорн, предпринимая род крестоваго похода против евреев, особенно разсчитывал на содействие Рейхлина, пользовавшагося покровительством императора Максимилиана и имевшаго в государстве большой вес; понятно также. что Фефферкорн пришел в бешенство, когда тот самый Рейхлин выступил против него. Фефферкорн, обратившийся в христианство в 1507 г., занимался в 1508 и 1509 г. тем, что старался своими проповедями побудить евреев последовать его примеру; но евреи не хотели и слышать о нем. Фефферкорн приписал неудачу своих проповедей еврейским ученым и их книгам, что, как мы видели из вышеприведеннаго места, делал и Рейхлин, с тою лишь разницею. что не хотел, как Фефферкорн, уничтожить эти книги полицейскими мерами. Для осуществления своего плана Фефферкорн отправился в Италию, где в то время находился император, и убедил ученаго Максимилиана поручить ему сжечь все еврейския книги, содержавшия в себе оскорбления против христианской религии. 19 августа 1509 года, в лагере под Падуей, император дал ему этот указ, но положительно исключил книги религиознаго содержания. Фефферкорн, не знавший даже по-латыни, сам не добился бы этого, еслибы его не поддержали доминиканцы и особенно реквизитор их ордена в Кельне. Впрочем, вначале это дело считали проделкою начальников доминиканской братии и полагали, что они желают воспользоваться указом для взяток, потому что в то время во всех странах на евреев смотрели как на губки, которыя можно по временам выжимать; не было никакого сомнения, что евреи выкупили бы свои книги за какую-бы то ни было цену. Мы предполагаем (хотя об этом нигде не сказано), что император не хотел предоставить полицейскую часть сожжения книг исключительно Фефферкорну и доминиканцам; вероятно, он на словах приказал Фефферкорну обратиться к Рейхлину; по крайней мере, Фефферкорн тотчас же отправился к последнему, чтобы попросить у него содействия. В то время Рейхлин был одним из значительнейших людей Германии, потому что в течение одиннадцати лет исполнял должность судьи швабскаго союза и более тридцати лет был советником и посланником императора Фридриха и его сына, равно как и многих других немецких государей и городов, и адвокатом безчисленнаго множества частных семейств и лиц. Сверх того, он гораздо лучше Фефферкорна знал еврейский язык и еврейскую литературу. Поддерживаемый двумя доминиканцами, Фефферкорн просил Рейхлина отправиться с ним на Рейн, чтобы совершить публичное сожжение книг. Рейхлин, конечно, отказался, и дело едва не было сделано без него. Через несколько времени, по приказанию императора, к Рейхлину обратились за советом по поводу того, что евреи воспротивились намерению кельнских богословов и Фефферкорна, и что курфюрст майнцский остановил сожжение книг. Дело состояло в том, что евреи обратились с просьбою о помощи к этому курфюрсту занимавшему должность канцлера империи, и к императору, и курфюрст, котораго Максимилиан назначил в этом деле императорским коммисаром, потребовал в 1510 году мнения от Рейхлина и пяти университетов, чтобы выслушав их, уведомить императора, до решения котораго дело остановилось.

Это привело доминиканцев в бешенство тем более, что они уже давно превысили власть, предоставленную им императорским полномочием; мы заключаем это из того, что в запросе курфюрста дело шло уже не о сожжении книг, поименованных в указе императора, но о том, хорошо ли и полезно ли уничтожать книги, в которых заключались десять заповедей, закон Моисея и пророчества. Рейхлин, человек крайне боязливый и осторожный, подал мнение, какого следовало ожидать от разсудительнаго человека. При этом он положительно говорит, что не мог достать экземпляр талмуда и не знает никого, кому бы книга эта была знакома. Его мнение было отправлено в запечатанном конверте в октябре 1510 года к курфюрсту майнцскому; Фефферкорн распечатал пакет, на что имел право по званию императорскаго прокурора (sollicitater) в этом деле, хотя Рейхлин оспаривает это. Содержание бумаги привело Фефферкорна в такое негодование, что он с своими фанатическими и грубыми кельнскими друзьями издал пасквиль под заглавием: «Ручное зеркало» (Handspiegel), в котором упрекал Рейхлина в доброжелательстве евреям и еврейскому богохульству и в участи в самых опасных заблуждениях. Этим он начал войну против приверженцев света и истины,—войну, сделавшую Рейхлина, помимо его воли, предшественником Лютера, с которым он впоследствии, с 1518 года, не хотел иметь ничего общаго. Вскоре после появления пасквиля Максимилиан приехал в Рейтлинген; Рейхлин пожаловался ему на оскорбление, и разгневанный император обещал поручить епископу аугсбургскому произвести следствие; но так как свой своему по неволе друг, то епископ не дал делу никакого хода. Тогда осторожный Рейхлин изменил своему характеру и выказал несвойственную ему смелость. Он взялся за перо для того, чтобы, по обычаю того времени, отвечать на резкость, и осенью 1511 года издал немецкое сочинение in quarto под заглавием «Глазное зеркало» (Augenspiegel); оно было возражением на «Ручное зеркало» и впоследствии, переведенное на латинский язык, разошлось в огромном количестве экземпляров. В этом сочинении автор упрекал Фефферкорна в тридцати четырех лживых показаниях, между прочим, в том, что будто бы Рейхлин делал враждебныя нападки на знаменитейших ученых доминиканскаго и францисканскаго орденов. Кельнский богословский факультет поручил одному из своих членов Арнольду Тангернскому разобрать сочинение Рейхлина с тем, чтобы открыть в нем еретическия мысли.

С этой минуты Рейхлин вел себя очень слабо. Он писал Арнольду Тангерскому и его товарищам льстивыя, извинительныя письма, показавшия, что он струсил, и потому имевшия совершенно другой результат, чем он думал. С тех пор кельнский факультет начал обращаться с ним весьма гордо и с оскорбительным снисхождением, как будто был его судьею. Он вступил в длинную корреспонденцию с Рейхлином, не довольствовался никакими уступками и требовал, чтобы он гласно объявил, что раскаивается в издании «Глазнаго зеркала» и берет назад все сказанное в нем. Осенью 1512 года кельнские богословы напечатали и распространили против Рейхлина сорок три обвинительных пункта и собрали все, что, говоря их собственными словами, было «злаго, пакостнаго и противнаго для благочестивых ушей» в поданном им мнении и в сообщенных им объяснениях его. Но тогда Рейхлин снова собрался с силами, и его благородные друзья вооружились на войну с мрачными богословами, искусившимися в фабрикации еретиков. Рейхлин отвечал кельнцам в таком тоне, какого можно было ожидать от Гуттена или Лютера, но никак не от робкаго, дипломатическаго и осторожнаго Рейхлина. На пасхе 1513 года он издал апологию, обращенную к императору Максимилиану, под заглавием: «Защита против кельнских клеветников» (Defensio contra calomniatores Colonienses). Как в начале, так и в заключении были помещены самыя резкия ругательства против кельнских фанатиков. На заглавном листке этой апологии, написанной на латинском языке, сделано на немецком языке следующее краткое указание на сущность содержания книги (summarium libri): «тот, кто пишет и говорит, что я, нижеподписавшийся доктор, в мнении об еврейских книгах, поданном по приказанию его императорскаго величества, поступил не как благочестивый и честный христианин, тот лжет, как нестоющий доверия, легкомысленный и безчестный негодяй, котораго я намерен хорошенько отделать». Кельнцы затеяли формальный инквизиционный процесс против Рейхлина, и, когда инквизитор потребовал его к суду, он явился в Майнц; но покровительство майнцскаго курфюрста поставило его в полную безопасность, и хотя нищенствующий орден сжег эту книгу в Кельне в 1514 году, но это безсильное мщение имело лишь тот результат, что преследователи подверглись всеобщему осмеянию. Когда, спустя несколько времени жалкий Фефферкорн издал грубый пасквиль на человека, пользовавшагося в Германии общим уважением и бывшаго другом императора и знаменитым ученым, то сам папа Лев X прекратил процесс кельнских богословов. Пасквиль Фефферкорна был озаглавлен так: «Возстание Иогансона Фефферкорна против нечестивых евреев, врагов тела Христова; возстание на стараго грешника Иоганна Рейхлина, приверженца лживых евреев».

Лютер написал, по поводу пасквиля Фефферкорна, письмо к Рейхлину и поздравил его с такою решимостью; а друзья новой науки, более остроумные, чем Рейхлин, соединились и сочинили сатиру, выставившую в самом смешном свете его противников, их учение и жизнь. Заглавие этой образцовой сатиры—«Письма темных людей». Она появилась сначала в 1516 г. с ложным указанием на место печатания и типографии, и уже в том же году оказалась надобность в трех новых изданиях. Это сочинение было плодом союза, заключеннаго множеством замечательных людей Германии против монахов и монашескаго быта. Эти друзья и их единомышленники в Италии своим одобрением и значением не мало способствовали громадному успеху превосходных, написанных на монашеской латыни, сатирических писем о врагах Рейхлина, их школах и обычаях. Правда, в марте 1517 года папская булла предала эти письма проклятию, но это не помешало появиться в том же году второй части их, в сочинении которой принимал самое деятельное участие Ульрих фон-Гуттен. Авторы из осторожности скрыли свои имена, и поэтому многие из вышепоименованных членов союза друзей света были заподозрены совершенно неосновательно.

Главными и остроумнейшими сотрудниками в этой враждебной для современнаго монашества и его учения книге были Кротус и Ульрих фон-Гуттен.