XXXVI. УЛЬРИХ ФОН-ГУТТЕН

(Из статьи Кроненберга, составленной по соч. Штрауса: «Ulrich von Hutten». Журнал «Атеней» за 1858 г.)

В начале XVI века Германия представляла интересную картину борьбы старых и новых общественных элементов, как в сфере политической, так и в сфере церковной и умственной жизни.

Государственное единство только что начало возрождаться. Хотя власть императора и владетельных особ была еще слаба, но достаточна, чтобы хотя несколько удержать рыцарей от их обычнаго занятия—грабежа. Замки рыцарей до того времени были притонами грабителей, признававших только право сильнаго, зараженных сословными предразсудками, презиравших купцов и ученых, как людей, стоящих неизмеримо ниже их. Оттого первыми жертвами их набегов были города, в особенности на севере Германии,—города, где развились торговля и промышленность, где светлыя головы уже пробили брешь в толстой стене схоластики. Рудольф Агрикола и Иоанн Рейхлин положили начало школе гуманистов, целью которой было основательное изучение древних языков. Знакомство с древнею литературой быстро развило в гуманистах прямой взгляд на современное состояние общества. В их среде родилась идея о необходимости реформы. Недавно изобретенное книгопечатание стало в их руках благодетельным орудием распространения живых идей. Испугалось германское духовенство, в руках котораго находилось неограниченное владычество над умственным образованием народа,—владычество, которое поддерживалось только невежеством и рутиной. Напрасно пробовало оно в 1486 г. учредить в Майнце цензуру; быстро развивалось книгопечатание и появились книги, в которых все сильней и сильней высказывалось сознание необходимости выйдти из ненормальнаго, удушливаго положения. Слово гуманист, означавшее сначала просто человека, который посвятил себя изучению древних языков, получило вскоре значение прогрессиста и, разумеется, стало ненавистно людям, не желавшим видеть перемену в сословных отношениях.

Таким образом, все было в разложении: рыцари негодовали на владетельных князей за их усиливающуюся власть и на города, как на главную их опору; города враждовали против рыцарей за их грабежи, набеги и за их высокомерие; к этой борьбе присоединилась борьба гуманистов с обскурантами, главными представителями которых были духовныя лица. Мало-по-малу характер этой последней борьбы изменился: появились люди, которые стали непосредственно нападать на злоупотребление власти духовенства, на его развратную жизнь и корыстолюбие, на самовластныя его распоряжения, как, например, отпущение грехов за деньги, и проч. И борьба, скромно начавшаяся изучением древней словесности, разразилась наконец бурею реформации.

Ульрих фон-Гуттен принадлежал к числу замечательнейших личностей этой эпохи. Человек неукротимо пылкий, желчный, рыцарь и гуманист в одно время, он всегда был впереди движения, резко и смело обличал противную партию, и, при перемене главнаго пункта борьбы, когда она превратилась в исключительную борьбу с римским духовенством, стал в ряду главных двигателей реформации. Любопытна жизнь этого человека, которому суждено было, кажется пройти сквозь все страдания и закалить свою душу в борьбе с болезнью, нищетою и людьми—жизнь полная событий и замечательная по важной роли, какую играл Гуттен в эпоху реформации.

Ульрих фон-Гуттен, родившийся в 1488 г. в замке отца своего (между Фульдою и Майном), происходил из знатнаго рыцарскаго рода Гуттенов. Родовыя владения Гуттенов были не велики, и они жили отправлением придворных и других должностей у более богатых соседей (епископов и архиепископов вюрцбургских, майнцских и др.). Отец Ульриха был человек крутой, суровый, натура, сложившаяся под влиянием «благородных» рыцарских занятий, как-то: охоты, войны или просто грабежа. Не смотря на то, что Ульрих был старший в роде, отец его решился сделать из него духовнаго и отправил его еще 11-ти-летним ребенком в бенедиктинское аббатство Фульду с тем, чтобы он остался там навсегда и постригся в монахи. Но как только появилось в Гуттене сознание своих потребностей, он стал стремиться вырваться из заключения, в котором не представлялось пищи для его деятельной и пылкой натуры, и решился бежать из монастыря.

Когда, куда, как, с кем бежал он—неизвестно. Вскоре мы находим его в кельнском университете вместе с другом его Кротоном Рубианом, который, по некоторым свидетельствам, помог ему бежать. Странно, что друзья, имевшие в виду изучение древней классической словесности, выбрали кельнский университет, который был гнездом схоластики и средневековой тьмы. При такой обстановке, друзья не могли оставаться долго в Кельне, и Гуттен отправился в Эрфурт, потом во Франкфурт на Одере. В Эрфурте Гуттен вступил в кружок гуманистов, во главе котораго стояли тогда Рейхлин, Эразм и Муциан Руф. Общий интерес должен был тесно связать между собою всех членов из этого кружка передовых людей против поклонников старины. О них уже говорили, как об опасных вольнодумцах. «Он поэт, он говорит по гречески», значило: он плохой христианин. Поэты—пагуба университетов, говорили гасильники. Называли их также «философами», придавая этому слову значение порицания.

Гуттен оставался в Эрфурте очень недолго и переехал во франкфуртский университет. Там появились первыя два стихотворения, в которых еще нельзя видеть Гуттена. Его желчная натура требовала внешняго толчка для возбуждения своей деятельности. Мы увидим, что в этих внешних толчках у него не было недостатка.

Отец продолжал на него сердиться и не давал ему ни копейки; но родственники его присылали ему деньги.

Гуттен сам себя называет animum irrequietum et versatilrm. Путешествие было для него необходимостью; он не мог довольствоваться одними книгами; ему нужно было видеть города и земли, наблюдать живых людей, испытать свои силы в борьбе с живыми противниками. Самыя опасности, бури и бедствия страннической жизни были для него привлекательны. Сверх того, был он честолюбив; хотел приобресть значение в свете, а для этого надо было пуститься в свет. В нем лилась кровь странствующаго рыцаря. И вот в 1509 году отправился он в северную Германию. Что звало его именно туда, как он туда прибыл, что испытал он на дороге,—опять неизвестно. Появляется он у берегов Балтийскаго моря совершившим опасное морское путешествие, лишенным всех средств к существованию, больным, питающимся подаянием и, между тем, жадно пользующимся всяким случаем познакомиться с каким нибудь ученым. Так дошел он до Грейфсвальда, где ректор высшаго учебнаго заведения внес его в университетский матрикул, как совершенно безпомощнаго человека. Профессор прав Летц и отец его бургомистр также приняли в молодом человеке большое участие. Первый даже одел его, дал ему денег и был с ним очень ласков. Но вскоре отношения переменились: Гуттена стали реже принимать, обращаться с ним свысока, смеяться над его гуманистическим направлением,—словом, довели его до необходимости удалиться. Но Летц требовал обратно своих денег, на которыя он был так щедр сначала, вероятно, надеясь получить их с процентами от отца Гуттена. Долго не соглашался он отпустить Ульриха, наконец склонился на его доводы, что единственное средство для него добыть деньги для уплаты долга было—искать счастия в другом месте.

Больной, в сильную стужу, пошел Гуттен пешком в Росток, надеясь на лучший прием в мекленбургском университете. Но несчастиям его не суждено было кончиться. В глухом месте, на замерзшем болоте, напала на него шайка людей, сняла с него почти всю одежду, отняла даже тетрадку стихов, которую он носил при себе, и пустила полунагаго итти далее. То были люди стараго Летца, которому жаль стало подареннаго Гуттену платья. Можно себе представить, в каком виде добрался он до Ростока. Там окончательно слег в постель и лежал в какой-то дрянной гостиннице, без всяких средств и знакомых. Давши знать университетским профессорам о своем положении, он показал им свои сочинения и возбудил в них участие. Профессор философии Экберт Гарлем принял его в свой дом не так, как Летц, а как человек в самом деле сострадательный, употребил все средства к его излечению, дал ему денег, и вскоре Гуттен сталь преподавать bonas literas.

В продолжение своего несчастнаго путешествия Гуттен совершенно возмужал. Первый толчек был дан, желчь его заиграла, и его обличительное сочинение против Летцов носит характер его будущих полемических и обличительных образцовых произведений. Значение его сочинений возрастает в той мере, в какой возрастают предметы его гнева. Сначала действуют в нем только личные интересы, но мало-по-малу круг этих интересов расширяется, и врагами его становятся уже не Летцы, а все враги истины и прогресса.

Пока Гуттен менял одно местопребывание за другим, переезжал из Виттенберга в Лейпциг, оттуда в Вену, друг его Рубиан старался помирить его с упрямым отцом. Но старик был непреклонен; безусловное повиновение сына, возвращение его в монастырь, может-быть, помирило бы его с ним, говорил он. Наконец решился от сделать уступку: пусть он оставит свои дурацкия погремушки (то-есть гуманистическия занятия) и, по крайней мере, изучает право; тогда он может быть полезен своим родственникам; к тому же, один из этих родственников живет в Италии и приобрел известность, как юрист: к нему можно отправить Ульриха. Извещая Гуттена, Рубиан советует ему приехать, чтобы самому разгадать действительныя намерения скрытнаго старика. Но Гуттен не решился на эту опасную пробу.

Путешествие в Италию было в то время нравственною необходимостью для каждаго гуманиста. Видеть страну, в которой развились древние римляне, которой ясное небо внушало Горацию его поэтическия картины природы, видеть своими глазами тот форум, где гремело когда-то слово Цицерона,—это было страстное желание людей, посвятивших себя изучению древняго мира. Гуттена влекло туда, может быть, и желание уступить воле отца и заняться правоведением, потому что, в самом деле, в апреле 1512 года слушал он в Павии лекции знаменитаго правоведа Язона Майнуса. Ломбардия была тогда в руках французов. После кровопролитной битвы при Равенне 20,000 швейцарцев, призванные папою, осадили Павию.—Французы недоверчиво смотрели на подданных Максимилиана и арестовали Гуттена в его тесной комнате. Но вскоре они должны были очистить Павию и впустить швейцарцев. Швейцарцы, в свою очередь, видя в Гуттене союзника французов, ограбили его и едва отпустили. В июне отправился он в Болонью, где снова очутился больной и без всяких средств к существованию. Не видя никакого исхода из этого бедственнаго положения, он, несмотря на разстроенное здоровье, вступил в военную службу. Каждая перемена, каждая новая обстановка в жизненных отношениях вызывала поэтическую деятельность Гуттена. Так, эта воинственная атмосфера, в которой вращался он теперь, внушила ему книгу эпиграмм(1) к императору Максимилиану, одно из самых свежих и лучших его произведений. Это—собрание советов и мнений, написанных в различное время, под непосредственным влиянием разнообразных происшествий. Все эпиграммы касаются политических военных дел. То выражается в них надежда на победу, то опасение при виде неудачнаго хода войны и проч. Вот для примера содержание одной из этих эпиграмм. Италия жалуется Аполлону, что на нее напали с трех сторон—вероломные венецианцы, пьяные немцы и высокомерные французы. Если уж суждено мне пасть, говорит она, то укажи мне, по крайней мере, чье иго будет для меня сноснее. «Венецианец всегда коварен, отвечает Аполлон, француз всегда кичлив, немец—не всегда пьян. Выбирай, кого хочешь».

Но замечательнее всего для истории дальнейшаго развития Гуттена—то, что последния эпиграммы его направлены против папы. Находясь в Италии, он мог видеть своими глазами, как Юлий II, в противность своему священному сану, принимал личное участие в военных действиях. В самый год прибытия Гуттена в Италию Юлий II лично распоряжался осадою Мирандолы и с мечем в руках взошел на осадную лестницу. Здесь опять видим мы, что для Гуттена необходимо было личное столкновение, чтобы вызвать в нем поток кипучих чувств, который, однажды вырвавшись наружу, уже не переставал клокотать и уничтожать то, на что был направлен. В своих эпиграммах он не ограничивается отвлеченною идеей о значении папы, о противоположности его духовнаго звания с воинственными стремлениями; он прямо нападает на Юлия II, на его нравы, на продажу индульгенций и булл, на безсовестное обирание Германии. Если бы возвратились титаны, говорит он, то Юпитер бы погиб: Юлий продал бы им Олимп за деньги».

Голос не одного только Гуттена громил злоупотребления церкви; все чаще и чаще стали появляться памфлеты, сатиры и т. п. Число их увеличилось. когда умер Юлий II. Появились эпитафии, сатирические разговоры в царстве мертвых и т. д. Некоторыя из этих сочинений ошибочно приписывают Гуттену.

В 1514 году прибыл он назад в Германию. Отец и родственники, видя, что он возвратился из Италии ничем, что курс правоведения он выслушал, а степени никакой не получил, решили, что он не достоин никакого вспомоществования. Но судьба улыбнулась ему с другой стороны. Благодаря покровительству ученаго рыцаря Эйтельвольфа фон Штейна, вступившаго на должность к архиепископу майнцскому в качестве префекта г. Майнца и употреблявшаго все свое влияние для осуществления своих гуманистических стремлений, Гуттен сделался известен самому курфюрсту майнцскому, от котораго получил даже денежный подарок за написанный в честь его панегирик. В Майнце нашел Гуттен и другаго покровителя в лице одного своего родственника, и потому он остался жить в Майнце. Тут же познакомился Гуттен в первый раз с Эразмом, верховным главою всех гуманистов, стоявших тогда во главе движения.

Так как Гуттен, по возвращении из Италии, к досаде своего отца, принялся опять за свое шутовское (с точки зрения тогдашняго дворянства) стихоплетство, то, чтобы отклонить его от этого постыднаго пути, отец и родственники предложили ему денег, если только он снова поедет в Италию продолжать изучение прав. Архиепископ майнцский Альбрехт обещал также, с своей стороны, помощь и место при дворе, когда он возвратится. Первые гуманисты нередко присоединяли юридическия занятия к занятиям по части древней литературы, но новое поколение чувствовало отвращение к правоведению и хотело посвятить себя единственно любимой науке. Только необходимость заставляла их, как теперь Гуттена, изменять этой исключительности. Гуттен поехал в Италию, и на этот раз направился прямо в Рим.

Папский Рим не мог произвесть хорошаго впечатления на гуманиста, а тем более на человека, который, как Гуттен, с гуманизмом соединял уже ненависть к чрезмерной власти духовенства и к его злоупотреблениям. Ряд эпиграм, одна другой сильней, были плодом этого впечатления. В особенности обличал он продажность всего в мире, преимущественно отпущений грехов. «Кто принесет деньги в Рим, говорит он, тот честнейший человек; в Риме покупают и продают добродетель и блаженство. В Риме можно откупить даже будущее преступление».

Вскоре, вследствие ссоры с пятью французами за Максимилиана, Гуттен должен был оставить Рим и отправился в Болонью. Болезнь не покидала его, занятия юриспруденциею были ему вовсе не по сердцу; однакож он подчинился воле родителей и продолжал их, не теряя, впрочем, из виду собственных целей. Так посвятил он в Болонье свое свободное время на изучение греческаго языка и читал с греком Трифоном Лукиана и Аристофана. Не прекратил он также своей поэтической деятельности и писал воззвание к Максимилиану против Венеции(2). Занятие греческим языком, в особенности изучение Лукиана, познакомило его с разговорною формой произведений словесности,—формой, которую с этих пор он особенно полюбил. Все его лучшия сочинения написаны в виде разговоров.—Впрочем, было и другое, вредное влияние изучения греческой словесности на Гуттена: он взял привычку примешивать к своей чистой и безукоризненной латыни греческия слова.

Еще в Италии Гуттен принял участие в знаменитом споре Рейхлина с кельнским духовенством,—споре, к которому обратилась отныне вся его деятельность.

В 1516 году, между прочими сочинениями по поводу Рейхлинова спора появилась сатира, под названием «Письма темных людей» (Epistolae obscurorum virorum). Эта книга—одна из удачнейших сатир, какия когда-либо были написаны. Лица, принадлежащия к партии обскурантов, схоластики и т. п., отчасти вымышленныя, отчасти действительныя, ведут между собой переписку, в которой поверяют друг другу свои изследования и задушевныя мысли. Содержание и слог этих писем были так верно схвачены с натуры, что «темные люди», сначала не раскусили пилюли и приняли их за действительное сочинение кого-нибудь из своей братии, обрадовались, что появилась такая капитальная вещь против Рейхлина, и только из последняго письма втораго тома увидели ясно, что они в чистых дураках.

«Письма темных людей» подвергают бичу своей безпощадной сатиры самыя разнообразныя формы схоластическаго направления. Кто-то, например, съел яйцо и заметил в нем зародыш. Вдруг вспомнил он, что день был постный. Отсюда подробное изследование вопроса: когда зародыш начинает быть скоромным. Ученый Ортуин решает этот вопрос так: слышал он от врача, хорошо знающаго естественную историю, что черви принадлежат к рыбам, а зародыш цыпленка тот же червяк. Так как рыба кушанье постное, то и зародыш, пока он еще не развился, тоже постный. При обсуждении подобных задач, мнимые схоласты безпрестанно высказывают свое вопиющее невежество, перепутывают лица и эпохи. Между прочим, решают такой вопрос: совместно ли с душеспасением изучать грамматику по светским поэтам, каковы Виргилий, Цицерон, Плиний и др.? Нет, потому что, по свидетельству Аристотеля, поэты много лгут; кто лжет, тот грешит, и кто все ученье основывает на лжи, тот основывает его на грехе; но что основано на грехе—нехорошо и противно Богу, который враг греху. Хороша также их филология. Magister по их мнению, происходит от magis и ter, потому что он должен знать втрое более другаго, или от magis и terreo, потому что ученики его больше всего боятся, и т. д.

Сверх всех своих внутренних достоинств, эти письма отличаются удивительною пародией той латыни, какою действительно писали «темные люди».

А между тем чрез все эти письма протянута одна связующая их нить, дело Рейхлина. «Темные люди» то радуются минутному успеху, то предаются гневу или отчаянию, смотря по обстоятельствам. В какой степени Гуттен участвовал в составлении этих писем—вопрос нерешенный. «Письма темных людей» возбудили безчисленные толки. В самой партии гуманистов нашлись голоса, возстававшие против излишней их резкости; даже Рейхлин был недоволен. Лютер, увидев письма, разсердился и назвал издателя гаером (Hansvurst). Что же касается до «темных людей», то, разчуяв едкость направленной на них сатиры, они прибегли к своему обычному средству,—к власти папы, и купили (говорят, очень дорого) папский указ, которым, под страхом отлучения от церкви, повелевалось каждому, у кого была эта книга, сжечь ее в течение трех дней.

Возвратясь из Болоньи, Гуттен прибыл в Аугсбург в одно время с императором. Тут советовали ему поднести Максимилиану его итальянския, еще неизданныя эпиграммы, а, между тем, Максимилиану разсказали о всех бедствиях и талантах Гуттена, о том, как он чуть-было не погиб от руки пятерых французов, вступившись за честь своего государя, и проч. Следствием всего этого было торжественное возложение лавроваго венка на голову Гуттена императором, дарование ему титула придворнаго поэта и оратора, с правом преподавать словесныя науки, где угодно, а в изъявление особаго монаршаго благоволения дарована ему привилегия быть подсудным только самому императору и его совету. Но эта привилегия не давала есть, и Гуттену все-таки надо было искать службы. Он нашел ее у того самаго майнцскаго архиепископа, который помог ему побывать в Италии.

Еще до вступления в эту службу Гуттен обнародовал изданное им в Болонье сочинение Лаврентия Валлы о мнимом даре Константина римским епископам. Валла был известный итальянский гуманист половины XV столетия; уже одного этого было довольно, чтоб обратить на эту находку внимание Гуттена; но самое содержание рукописи так гармонировало с главным направлением его идей, что он решился ее напечатать. Дело в том, что Валла поражал в своем сочинении папскую власть в самое чувствительное место. Главною опорой всем притязаниям пап служил мнимый эдикт императора Константина, в силу котораго римскому епископу Сильвестру и его преемникам отдавались не только дворец в Риме, но и город Рим, вся Италия и вся Западная империя. Валла очевидными красноречивыми аргументами доказывал в своем сочинении, что такого эдикта никогда не бывало и даже быть не могло. К изданию этого-то сочинения Гуттен приложил посвящение, которое только ему могло придти в голову, посвящение—самому папе Льву X. Под видом добродушия и чуть не юродивости скрывается в этом посвящении самый злой сарказм. Гуттен начинает хвалить Льва X, говорит, что между ним и его предшественниками не может быть сравнения. Те запретили сочинения Валлы, но он, поборник истины, даже согласился с тем, что говорил Валла. То, что сказано здесь о дурных папах, к нему не относится, потому что он хороший папа. Дурные папы придумали этот небывалый подарок Константина, но Лев X, разумеется, как хороший папа, не замедлит отказаться от того, что ему не принадлежит. Мира между грабителем и ограбленным, прибавляет Гуттен, существовать не может, пока первый не возвратит того, что награбил. Называя, таким образом, пап грабителями, Гуттен убежден, что Лев X не обидится этим; сомневаться в этом было бы величайшим оскорблением для папы, который не имеет ничего общаго с предшественниками. Потом он перечисляет все злоупотребления и притеснения предшественников Льва X. «Нельзя достаточно порицать тех людей, говорит он, которые пользовались малейшим предлогом, чтобы награбить себе денег,—торговали буллами, установили таксу на отпущение грехов, сделав, таким образом, источник доходов из наказания грешника в будущей жизни; продавали духовныя должности, не довольствуясь ежегодною обременительною податью; разсылали собирать деньги под разными вымышленными предлогами: то для войны против турок, то для построения церкви св. Петра в Риме, которая никогда не отстроится—людей, наконец, которые поступая таким образом, титуловались святейшими и не терпели не только никакого поступка, даже никакого слова, направленнаго против их действия. И если кто осмелится сравнить тебя с этими разбойниками с этими чудовищными тираннами, не почтешь ли ты его, великий Лев, твоим врагом заклятым?» Доводя иронию до высшей степени, Гуттен заключает свое посвящение тем, что он не сомневается в благосклонном приеме своей книги со стороны папы, но все-таки просит его выразить публично эту благосклонность, для поощрения его к отысканию еще какого-нибудь подобнаго сочинения.

В лице папы видел Гуттен главнаго врага прогресса, и гуманист начал уже превращаться в реформатора, хотя до сих пор он не ожидал ничего хорошаго от монаха Лютера, и выразился в одном из своих писем о споре доминиканцев с францисканцами: «Пожирайте друг друга, да взаимно пожретесь!»

Еще год не прошел со времени его поступления на службу к майнцскому курфюрсту, как уже придворная жизнь стала ему невыносима. Несмотря на страшную болезнь, несмотря на врагов, которых он мог себе нажить этим, написал он картину придворной жизни своего времени, обращая, разумеется, свое внимание преимущественно на темную ея сторону.

Надоела Гуттену придворная жизнь; он уже стал хлопотать, при помощи Эразма, об исходатайствовании себе средств жить на свободе, как важное политическое событие дало новой переворот его жизни и деятельности: император Максимилиан умер, и тотчас начались междоусобия. Ульрих Виртембергский и Швабский союз, во главе котораго стояли баварские герцоги. собирали войска и готовились напасть друг на друга. Гуттены со многими другими франконскими рыцарями воспользовались случаем отмстить своему врагу Ульриху Виртембергскому и стали в ряды швабских войск. Ульрих Гуттен, без сомнения, не оставался сложа руки и сблизился при этом с Францом фон-Зикингеном, чтобы не разлучаться с ним до конца его бурной жизни.

Зикинген получил рыцарское, то-есть весьма плохое, воспитание; он не понимал латинскаго языка, составлявшаго в то время ключ ко всем знаниям без изъятия, потому что все писалось тогда по-латыни. Отец его был казнен, и он должен был поднять прежнюю славу Зикингенов. Храбрый и буйный, он действительно является защитником угнетенных, требует удовлетворения и, в случае отказа, идет на отказавшаго, который обыкновенно большою суммой денег откупается от него. При этом, как истинный рыцарь, Зикинген не обращал внимания ни нарушение прав, ни на императорская замечания и выговоры; был бы поход торжественно объявлен с совершением всего церемониала, и совесть его была покойна. Он мог играть роль независимаго владетеля, потому что власть императора была слишком слаба, и он поневоле щадил рыцаря, который мог быть для него сильным и храбрым помощником. Впрочем, Зикинген, хотя и не получивший порядочнаго воспитания, по натуре своей не был чужд идеальных стремлений; это доказывается его заступничеством за Рейхлина, его связью с Гуттеном, вводившим его в новый, еще не знакомый мир идей. Эти две личности дополняли друга друга, один—богатством своего внутренняго мира, другой—внешней силой, которая позволяла им защищать свои стремления.

По смерти Максимилиана, Зикинген, равно как вообще все гуманисты и передовые люди того времени, стал за избрание Карла, между тем как папа, его легаты и обскуранты изо всех сил домогались доставить престол французскому королю Франциску I. Карл был еще молод, брат его Фердинанд покровительствовал гуманистам, и потому избрание Карла казалось им новою эрою возрождения. Для Гуттена это была самая удобная минута поднять голос против самаго корня всех зол—чужеземной власти в Германии, открыть глаза юному правителю указать ему прямой путь к прочной славе... Они не знали, с кем имеют дело. Между тем, Гуттен переменил свое мнение о Лютере. Он уже не видел в его деле спор монаха; он понял, что они ратуют за одно и то же, и гуманист окончательно превратился в реформатора.

Между сочинениями Гуттена, относящимися к этому времени (1520—1521), первое место занимает Вадиск или римская тройственность. Форма разговорная—любимая форма Гуттена; содержание—беседа Гуттена с другом, только-что возвратившимся из Рима. Между прочим, Гуттен говорит ему; что какой-то Вадиск написал памфлет на Рим. Трех вещей в Риме всякий желает: кратких месс, стараго золота и роскошной жизни, о трех вещах там не любят слушать: о реформе духовенства, всеобщем соборе и о том что немцы становятся умнее; три вещи до сих пор препятствовали немцам поумнеть: тупоумие правителей, падение науки и суеверие народа; в Риме боятся трех вещей: чтобы государи не были единодушны, чтобы у народа не открылись глаза, чтобы римские обманы не обнаружились. Исправить Рим могут только три средства: серьезная деятельность правителей, нетерпение народа, или турецкое войско у городских ворот.—Разговор кончается пламенным воззванием к германцам.

Последния сочинения и издания Гуттена обратили на себя всеобщее внимание. Похвалы, предостережения, злобные укоры посыпались со всех сторон. Эразм убеждал его обуздать пыл своего пера, чтобы не потерять милости курфюрста; другие говорили об изгнании, темнице, даже о кинжале и яде; известный Эк, один из упорнейших противников новаго движения, послал в Рим донос на Гуттена; но Гуттен не обращал внимания ни на что и нетерпеливо ждал прибытия Карла, надеясь на его поддержку. Наконец, Карл прибыл в Нидерланды. Гуттен решился ехать туда, лично представить Фердинанду свое посещение и действовать на Карла непосредственно. До сих пор он не имел личных сношений с Лютером из уважения к курфюрсту Альбрехту. Теперь, когда настала минута действовать решительно, Гуттен написал к реформатору патетическое письмо, полное уважения и удивления к его подвигу. На пути заехал он к Эразму, получил от него рекомендательныя письма ко двору и увещания—оставить сумасбродное предприятие. Неизвестны подробности его пребывания в Брюсселе; знаем только, что он должен был скоро уехать совершенно разочарованным в Фердинанде. Из Италии шла на него грозная туча; друзья удивлялись, как он еще возвратился невредимым из Брюсселя; но не советовали ему оставаться в Майнце, где непременно ожидал его яд или кинжал. Гуттен удалился во Франкфурт и узнал здесь, что папа требует от всех владетельных лиц, в особенности же от майнцскаго архиепископа, чтобы Гуттена задержать и в цепях препроводить в Рим. Гуттен видел, что рискует головой; но смелее и смелее шел он вперед, нисколько не помышляя об опасности и готовый принести себя в жертву своему делу. «Наконец, пишет он одному приятелю, запылало пламя, и можно считать истинным чудом, если его не погасят моею кровью. Но во мне больше храбрости, нежели в них силы. Вперед, вперед, напролом! Пора покончить мне с кроткими мерами; я вижу, что римские львы алчут крови. Но, если я не обманываюсь во всем, они сами скорее изойдут кровью, сами прежде истомятся в оковах и тюрьме, которыми мне угрожают». Это письмо писано из Штакельберга. Оставаться в одном и том же месте было опасно: с часу на час могли Гуттена арестовать; но он нашел убежище, безопасное от всех угроз и преследований,—у своего друга Зикингена, который, оставив его в своем замке Эбернбурге, поехал встречать Карла, передать ему записку Гуттена и употребить все средства для его защиты. Записка эта была не прошение, а жалоба. Гуттен доводил до сведения императора обо всем и просил его приказать считать недействительным требование папы, разосланное циркулярно ко всем владетельным лицам Германии, об его аресте. «Что римскому епископу до немецкаго рыцаря?» спрашивает Гуттен. Дело, за которое он стоит, старается он представить делом самого Карла, говорит о противодействии духовенства его избранию, о безпрестанном нарушении прав его, как независимаго государя, нисколько не отрицает, что все его сочинения клонятся к совершенному перевороту настоящаго порядка дел, но что он не видит никакого преступления в этой цели, направленной к благу отечества и самого Карла, и вперед будет все свои силы употреблять на ту же борьбу.

Вслед за этим идет перечисление злоупотреблений папской власти, и в заключение Гуттен говорит, что хотя бы и был в состоянии поднять на врагов своих оружие, но предпочитает просить Карла о наказании их императорскою властью.—В это же время написал он письмо к курфюрсту Фридриху Саксонскому, на котораго было больше надежды, нежели на Карла. К своему курфюрсту Альбрехту и к Лютеру Гуттен также отправил письма и, наконец, обнародовал воззвание к германцам всех сословий и состояний. Таким образом, вместе с возрастанием препятствий, вместе с изменением цели, которая принимала все большие и большие размеры, росла и энергическая деятельность Гуттена. Война была объявлена на жизнь или смерть. Булла папы против Лютера последовала непосредственно за приговором Гуттену, и имена их стали нераздельны в глазах народа. Появились памфлеты в защиту того и другаго; последния письма Гуттена, вышедшия из печати, расходились в народе, несмотря ни на какия запрещения; сочинения Лютера были преданы огню, но из этого огня возникали новыя, гораздо сильнее прежних. Деятельность Гуттена в эту эпоху была изумительна. В продолжение двух месяцев пущено пять памфлетов против папы. Тут в первый раз Гуттен стал писать по-немецки, чтобы сочинения его были доступны массе, не знавшей латинскаго языка. К числу самых сильных памфлетов его надо отнести толкования на папскую буллу против Лютера. Она была издана с папским гербом и печатью, а между строками и на полях находились замечания, в роде следующаго, к тому месту, где папа говорит о сожжении сочинений Лютера. «Твое желание достигнуто, замечает Гуттен:—они горят, горят в сердцах всех благонамеренных людей. Пламя—пагубное для тебя! Попробуй загасить его, если можешь!» Верный своей новой мысли—знакомить с настоящим положением дел большинство, он перевел на немецкий язык почти все свои латинския сочинения.

Отношения Гуттена к Лютеру обусловливались их личностями. Они преследовали одну общую цель; но Лютер видел в этой цели торжество истины, освобождение слова Божия от плевел католицизма,—Гуттен видел в ней независимость отечества, освобождение Германии от чужеземной власти. Поэтому Лютер не одобрял действий Гуттена.

В Вормсе надлежало решиться делу Лютера. Приверженцы его не ждали уже ничего добраго от Карла, для котораго Испания и Нидерланды были важнее Германии, который, одним словом, не понял и не мог понять важнаго значения реформации. С напряженным вниманием следил Гуттен за ходом дела на сейме и, разумеется, не сидел сложа руки. То выходили из-под пера его памфлеты против поборников католицизма, то новое послание к императору... Приговор над Лютером нанес страшный удар Гуттену. Он не ослабил его энергии, и, однакож, деятельность Гуттена с этой минуты обратилась в красноречивыя, но тщетныя слова. Оставалась одна надежда—на Зикингена. Но реформа не была призванием сильнаго рыцаря,—его увлекли в это дело беседы с Гуттеном; когда пришлось действовать, личные интересы взяли верх. Хотя он и не отступил от интересов реформации, но не решался выйти за нее в поле. Готовилась война с Францией. Тут его служба Карлу могла доставить Зикингену существенныя выгоды, и угрозы, которыя Гуттен щедро разсыпал противной партии, остались пустыми словами. Он должен был сознаться, что зашел уже слишком далеко; что те самые, за чьи интересы стоял он, оставили его и не хотели итти за смелым предводителем. Должно было покориться необходимости. К этому присоединилось новое неблагоприятное обстоятельство. Зикинген отправился в поход; вновь обнаружившиеся припадки болезни не позволили Гуттену сопровождать его, и он должен был скрываться в тайном убежище до возстановления своего здоровья.

В начале 1552 года обстоятельства, казалось, переменились к лучшему. Отец Гуттена умер, Штакельберг должен был перейти к нему и его братьям и мог, по своему неприступному положению, доставить ему верное убежище. Зикинген окончательно объявил себя защитником реформации: можно было возобновить борьбу. Но Гуттен не успел достигнуть обладания Штакельбергом. Против него издавались приговор за приговором, и до самой смерти не получил он достояния предков. Карл, между тем, уехал в Испанию, учредив в Германии верховный правительственный совет, в котором участвовали представители курфюрстов, князей, прелатов, графов и проч., но где рыцарство не имело своих представителей и потому сильно негодовало. Города, с другой стороны, были недовольны тем, что число депутатов, которых предоставлено им было выслать в верховный совет, не соответствовало их силе и значению. Таким образом, рыцари и города, эти вечные и непримиримые враги, встретились в общем чувстве неудовольствия. Предразсудок силен, предразсудок сословный чуть-ли не сильнее других: как рыцарю подать руку какому-нибудь торговцу? Для этого нужен переворот во взглядах и мнениях. Гуттен пожертвовал этим предразсудком; он увидел, что тесный союз рыцарства с городами может придать важный вес церковно-политической реформе, и направил сочинения свои к примирению враждующих сословий, доказывая купцам, что не всякий рыцарь грабитель, что есть между ними люди безкорыстные, готовые действительно вступаться за обиженных, а рыцарям внушая, что союз с городами необходим для свержения политическаго и религиознаго ига, потому что свободное, неподначальное рыцарство должно было теперь уступить место власти владетельных особ и подчиниться общим законам. Большая часть этих особ стояли за прежний религиозный порядок, были врагами реформы, и таким образом в глазах рыцарей вопрос церковный смешался с политическим; ратуя за свободу исповедания, они ратовали и за свою независимость, делали таким образом в одно время шаг вперед по одной дороге и шаг назад по другой, потому что свобода рыцарства равнялась средневековой безурядице. Зикинген, в лице котораго воплощены были все хорошия и дурныя качества рыцаря, который был достаточно силен, чтобы стать в ряду независимых государей, созвал всех рейнских рыцарей на совещание, где заключен был союз на шесть лет. Рыцари обязались признать над собой только суд своих собратий, в противном случае итти вооруженною рукой на обидчика. Зикинген выбран был главою союза. Самыя разнообразныя побуждения заставляли его действовать таким образом: личныя отношения его к императору, которыя в последнее время стали нехороши; сословныя убеждения, вследствие которых все рыцари считали себя униженными; наконец, религиозныя начала, которыя могли быть средством к одушевлению войска. Он желал упрочить свою независимость во всех отношениях. Врага и предлог найти было нетрудно. Зинкинген пошел на трирскаго архиепископа-курфюрста, своего личнаго врага и врага всех исповедуемых им принципов. Поход кончился отступлением: Зикинген был побежден.

А Гуттен, против котораго воздвигалось страшное гонение, сначала скрывался там и сям и, наконец, должен был бежать из Германии. Неизвестно, где именно он скрывался, пока мы не находим его, томимаго болезнью, в Базеле, под гостеприимным покровительством городскаго совета. Все приняли его здесь с почетом; город поднес ему подарок, правители посещали его; один только человек не хотел его видеть, человек,—котораго присутствие, может быть, заставило Гуттена избрать Базель своим местоприбыванием. Этот человек был Эразм.

Эразм видел в Гуттене, более и более примыкавшем к реформации, дезертира из армии гуманистов. Если сочинения Лютера казались ему жесткими, то сочинения Гуттена должны были привести его в ужас. Гуттен, с своей стороны, видел в Эразме человека, отрекшагося от начал, которыя он сам проповедывал всю жизнь, и хотел воспользоваться своим пребыванием в Базеле, чтобы побеседовать с Эразмом и постараться раскрыть ему глаза. Но Эразм уже считал его за человека опаснаго, с которым не следовало иметь сношений, и не постыдился передать ему чрез третье лицо просьбу не компрометировать его своим посещением; что, впрочем, если он в силах быть ему чем нибудь полезным, Гуттен может на него разсчитывать. Не для чего говорить о том, как принял Гуттен подобное предложение. Эразм лишился самаго жаркаго поклонника и приобрел опаснаго врага.

Между тем Гуттен получил печальную весть о смерти Зикингена: он пал от раны, побежденный соединившимися против него князьями западной Германии. Гуттена продолжали преследовать и гнать; он должен был покинуть свое убежище и бежал в Цюрих, где тогда находился Цвингли. Молодой реформатор принял несчастнаго под свое покровительство и помогал ему, сколько было сил. А Гуттен был, действительно, несчастлив. Яростно преследуемый врагами, без всяких средств к существованию, измученный болезнью, на чужой стороне, он даже не имел надежды, что когда-нибудь положение его изменится к лучшему. На островке Уфнау, Цюрихскаго озера, начал он новый и последний курс лечения, но уже его нельзя было спасти. Перед смертью довелось ему перенести еще одно горе—совершенно разочароваться в Эразме, который написал в цюрихский совет письмо, наполненное предостережений против Гуттена.

Гуттен умер тридцати пяти лет. Скорбь друзей и радость врагов были соразмерны той роли, какую он играл в последнее время.