II. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОППОЗИЦИИ ПРОТИВ РИМА В ГЕРМАНИИ

(По соч. Ранке: «Deutshe Geschichte im Zeitalter der Reformation». «Отеч. Записки» 1844, т. XXXVI.

Различные моменты жизни народной соединились и внушили Германии решительную оппозицию против римскаго престола.

Власть папская более всего потрясена была стремлением последняго десятилетия XV века—дать народу правильное, самобытное правление: папа, имевший сильное влияние на политическое состояние государств, необходимо должен был столкнуться на этом пункте с требованиями народа. Первый шаг к оппозиции сделан был в 1487 г., когда к папе отправлено было прошение об уничтожении сбора десятой части доходов, которым он самовольно обложил всю Германию. В 1495 г., при мысли об уничтожении имперскаго совета, предполагалось постановить в обязанность президенту, чтоб он защищал народ против тягостных притязаний западной церкви. Когда в 1498 году сословия соединились на самое короткое время с императором, тогда, с общаго согласия, предположено было требовать у папы, чтоб он предоставил собираемыя им в такой огромной массе аннаты в их распоряжение для войны с турками. В 1500 г. (когда состоялся имперский совет) отправились послы с этим требованием, к которому присовокуплена была жалоба на незаконное вмешательство в распоряжение и пользование духовными бенефициями; когда же явился папский легат для празднования юбилейнаго года новаго столетия, ему не позволили действовать без разрешения имперскаго правительства, чтоб не произошло чего нибудь противнаго его пользам. Легат настаивал на своем, и правительство дало ему коммисаров для сбора денег, долженствовавших поступить в казну государственную. Император Максимилиан принял деятельное участие в соборе, созванном в Пизе в 1511 году, называл себя защитником и блюстителем церкви, обещал членам собора покровительство и милость до заключения их переговоров, «которые, как он надеется, будут угодны Богу и заслужат похвалу людей». Воскресла прежняя надежда, что положения собора произведут благодетельныя перемены в управлении церкви; но не долго слабый Максимилиан был покровителем рождающихся идей: помирившись с папою Юлием II, он потребовал у имперских чинов пособия для потушения ереси, возженной Пизанским собором. И так, первая оппозиция не удалась, потому что не было истинной самобытной деятельности; но первая неудача не поселила отчаяния в успехе: живо сохранилось в сердцах стремление к независимости, и жалобы на церковную тираннию раздавались все громче и громче. Геммерлин, котораго сочинения везде читались с жаром, представляет огромный перечень обманов и хищений папскаго двора. По-истине, нельзя себе представить, до какой степени достигло корыстолюбие западнаго духовенства: по разсчету, сделанному на сеймах, до 300,000 гульденов ежегодно переходили в папскую казну, за исключением огромных сумм, платимых епископами при их посвящении, за исключением сбора с приходов, поступавшаго туда же.

К жалобам на корыстолюбие духовенства присоединились споры относительно отправления правосудия светскаго и духовнаго, особенно в Саксонии, где, кроме трех туземных епископов, право суда имели архиепископы майнцский и пражский, епископы Вюрцбурга, Бамберга и др. Замешательство происходило преимущественно от того, что все распри между духовными и светскими решаемы были одними духовными судами, которые стесняли светское правосудие. Еще в 1451 г. герцог Вильгельм жаловался на это стеснение и представлял о том папе; в 1490 году повторилась та же жалоба с присовокуплением замечания, что народ приходит в нищету от безпрерывных процессов. Наконец, в 1518 г., герцоги обеих линий, Георг и Фридрих, настоятельно требовали, чтобы духовные суды ограничились духовными делами, чтобы одни светские суды имели власть над светскими, и чтобы сейм решал, что должно относиться к делам светским и что к духовным. Впрочем, не одна Саксония желала подобных изменений: это было всеобщим требованием, поглотившим внимание всех последующих сеймов.

Особенно города отягощены были привиллегиями духовенства, и, действительно, что может быть неприятнее для благоустроеннаго государства, как видеть в стенах своих особенное общество, которое не признает его законов и не считает себя обязанным следовать его постановлениям? Церкви были убежищами для преступников, монастыри—сборищами преступной молодежи. Даже появились духовные, которые, пользуясь привиллегиею не платить пошлины, занимались торговлею и, к великому соблазну истинно-благочестивых людей, заводили шинки; а если кто-нибудь вмешивался в их беззаконныя дела, то они грозили проклятием и отлучением от церкви. При таких важных злоупотреблениях духовной власти, обнаружились и прочие поступки недостойнаго духовенства: с каким жаром ратует Геммерлин против неслыханнаго приращения богатства монахов, опустошающих целыя деревни, против множества праздников, против безбрачия, которое развратило нравы западнаго духовенства, против безчисленнаго множества священников, которых в одном Констанце посвящалось ежегодно до 200!

Безпорядки зашли так далеко, что самые обычаи духовенства оскорбляли общественную нравственность. Священники, жившие в беззаконных связях и обремененные детьми продавали разрешение грехов, а потому, вместо уважения к своему сану, возбуждали к себе презрение; большая часть людей, вступая в монашество, искала спокойной, безпечной жизни; все говорили, что духовенство берет из всех сословий только одно приятное и убегает всего тягостнаго: у рыцарей прелат заимствует блестящия одежды, огромную свиту, великолепные поезды, соколиную охоту; с женщинами разделяет он красивые покои и сады, но не ведает ни тяжести, ни трудов домохозяйства. Отсюда произошла на Западе и пословица: «кто хочет быть доволен на один раз, тот убей курицу; кто хочет оставить себе спокойствие на один год, тот возьми себе жену, а кто на всю жизнь,—сделайся священником. Таких пословиц ходило множество в народе: ими наполнены брошюры того времени.

На литературе народной вполне отразился оппозиционный дух стремившийся поразить злоупотребления, которыя становились невыносимыми. Чтоб иметь доказательства справедливости сказаннаго нами, достаточно назвать произведения народной литературы Ганса Розенблюта и Себастиана Брандта: «Eulenspiegel» (Игры на Рождество Христово), переделку «Reineke Fuchs» (Лисица Рейнеке) и «Narrenschiff»(1).

Во всех этих творениях осмеяны духовные, их домашняя жизнь, их общественныя отношения—словом, все, что касается до католических монастырей и монахов. Оппозиция, явившаяся в форме шутки и находившая себе пищу в понятиях всего народа, сделалась главным элементом его, утвердилась крепко и непосредственно слилась со всеми явлениями жизни. Замешательство и неустройство, видимыя везде в общественных отношениях, пробудили естественнаго противника—здравый ум человеческий, который возник в глубине нации, и хотя он проявлялся в мещанских прозаических, низших формах, но представлял собою истину, сделался двигателем мировых явлений.

Не одна, впрочем, народная литература подвизалась на поприще оппозиции: ученая приняла такое же, может быть, еще более решительное, направление. В этом отношении важнее всего влияние Италии: там ни схоластика, ни романтическая поэзия не достигли совершеннаго преобладания; в Италии сохранилось воспоминание древности, которое развилось в XV веке, заняло все умы и дало новую жизнь литературе. Подобное развитие подействовало и на Германию: немцы видели, что воспитанники итальянских грамматиков и риторов презирают их, и сами почувствовали, что говорят и пишут очень дурно. Потому нет ничего удивительнаго, что подвинутые соревнованием умы решились искать просвещения, что молодежь толпами отправлялась в Италию учиться мудрости и древним языкам; из этой толпы возник человек даровитый, усвоивший себе все классическое образование того времени—Рудольф Гусман, прозванный Агриколою. Столь сильно было влияние им приобретенное, что его в школах уважали наравне с Виргилием. Он и друзья его старались об образовании народном, завели школы поэзии в Нюрнберге, Ульме, Франкфурте и других городах. Трудно поверить, что эти словесники умели держать в порядке и посвящать в таинства науки суровую молодежь, жившую большею часто подаянием, не имевшую книг и странствовавшую из одного города в другой, и что из среды этой молодежи могли явиться великие ученые; достаточно уже и того, что они стремились всеми силами к распространению общественнаго образования. Между тем, схоластика университетов, овладевшая элементарным преподаванием, оставалась еще твердою на своем месте, и, следовательно, необходимо должны были возгореться распри между старым и новым, гуманным способом преподавания,—распри, которыя не могли ограничиться одним языком, но должны были захватить все области человеческаго знания.

В это время выступил на поприще деятельный человек, посвятивший всю жизнь свою истреблению схоластики в университетах и монастырях, первый писатель, принадлежавший к оппозиции в новейшем значении этого слова: Эразм Роттердамский.

Всю обычную горечь против ханжества того времени, весьма понятную по обстоятельствам его жизни, излил Эразм в своих произведениях,—не так, однакож, чтоб это негодование казалось главным его побуждением; напротив, оно выражалось у него как-то косвенно, неожиданно, часто в пылу ученаго диспута, но всегда с увлекательным, неподражаемым остроумием. В своей сатире «Похвала глупости» он выводит на сцену Морию, дочь Плутуса, родившуюся на счастливом острове, вскормленную вином и распутством; она владычица сильнаго государства, которому принадлежат все сословия света. Она скрывается между всеми сословиями, дольше и охотнее всех остается между духовными, хотя они, будучи ей всем обязаны, не хотят признавать ея благодеяний. Она насмехается над лабиринтом диалектики, в котором блуждают ученые, над силлогизмами, которыми они выдумали поддержать западную церковь, как Атлас поддерживает небо, и над рвением и жестокостию, с которыми они преследуют каждое несогласное с ними мнение; далее, нападает на невежество, нечистоту, странныя и смешныя потребности католических монахов, их грубыя и ругательныя проповеди; смело задевает она также и римский двор, и самаго папу, объясняя, что он призванием своим почитает одни удовольствия.

Дух времени ясно выразился в этом отношении. Потому-то оно и произвело необыкновенное действие: еще при жизни Эразма разошлось 27 изданий этого творения; оно переведено было на все языки и послужило к большому развитию анти-католическаго духа, характеризующаго ту эпоху. Вместе с влиянием народным, Эразм соединил глубокое влияние ученое. Эразму понравилась идея итальянцев, что науками заниматься должно по древним: географиею по Страбону, медициною по Иппократу, философиею по Платону, а не по сухим и неполным учебникам, бывшим тогда в общем употреблении; он пошел еще далее,—требовал, чтоб правила религии преподавались не по книгам Скота и Фомы, но по писаниям св. отцов греческой церкви и преимущественно по книгам Новаго Завета. По примеру Лаврентия Валлы, имевшаго большое влияние на философа роттердамскаго, Эразм доказывал, что невозможно придерживаться латинской библии, наполненной множеством ошибок, и приступил сам к великому делу издания греческаго текста, который до тех пор не был основательно известен на Западе. Он желал, по его собственному выражению, обратить теологию к ея источникам; хитро-построенной системе он указал простоту начала, из котораго она произошла и к которому необходимо должна возвратиться. Он тем более мог успеть в своих предприятиях, что показывал злоупотребления, им порицаемыя, а за ними—не страшную пропасть, но улучшение вовсе незатруднительное, и сверх того тщательно остерегался оскорбить начала, на которых основаны были религиозныя верования; остальное совершено его необыкновенным литературным дарованием. Образ его выражения и ныне пленяет читателя, а тогда увлекал, очаровывал каждаго.

Пример Эразма служит уже доказательством, как опасно было новое литературное направление для исключительнаго богословия факультетов; университеты вооружились, как могли. Если Кельн незадолго до этого с ожесточением возстал против введения новой элементарной книги, то можно судить, какия притеснения претерпели преследователи новой школы, и, не смотря на это, заря новаго учения ярким лучем осветила мрак схоластики.

Но мир ученый не мог преобразоваться вдруг, без жаркаго боя.

Дивно было начало этого боя: он закипел не от грознаго врага, не от опаснаго нападения, против котораго необходимо было бы изготовить оружие: самому спокойному, самому мирному из всех неофитов судьба назначила раздуть пламя сокрушительной распри. Неофит этот был Иоганн Рейхлин.

В лице Рейхлина литературная оппозиция одержала победу. Радостно смотрел вокруг себя Эразм в 1518 году; повсюду ученики и последователи его, втеснились в университеты, и все были преподавателями литературы древних. Во все отрасли знания вторгнулась новая жизнь. «О, славный век!—восклицает Гуттен:—учение процветает, умы пробуждаются, жить так весело!» Преимущественно же это проявилось в области богословия. Первое духовное лицо нации, архиепископ майнцский Альбрехт, приветствовал Эразма, как возстановителя теологии.

Скоро настало совершенно другое движение. Не извне должны были возникнуть опаснейшия противодействия: в самых недрах их обнаруживалась вражда, долженствовавшая сокрушить могущество деспотизма католической церкви; внутри богослово-философскаго мира появились несогласия, с которых начинается новый период жизни и мышления. Мы не должны упускать из вида, что учение Виклефа, распространившееся из Оксфорда по всему западному христианству и принявшее такой грозный характер в Богемии, имело большое влияние на Германию; долгое время после того видны были следы его: в Баварии, Швабии и Франконии подозревали существование гуситов, а в Бамберге считали за нужное отбирать у жителей присягу, что они не принадлежат к последователям Виклефа и Гуса, и даже в Пруссии, где наконец-таки и покорились, хотя только для вида, приверженцы этого учения. Еще важнее то обстоятельство, что из диких мнений и партий Гуса образовалось общество богемских братий, которое старалось представить собою христианскую общину, которой главный тезис, давший новую религиозную жизнь оппозиции, состоял в том, что Иисус Христос сам есть краеугольный камень, на котором зиждется церковь, а не апостол Петр и его преемники. Из тех стран, где проявились германские и славянские элементы,—вестники новых идей незаметно пробирались в отдаленныя области и находили себе единомышленников: Николай Кус в Ростоке, получивший два такия посещения, начал (1511) открыто говорить против папы.

Наконец, в самых университетах возникла оппозиция против владычества доминиканской системы. Партия эта была еще малочисленна и часто претерпевала гонения от врагов своих, бывших владыками инквизиционных судов; но в тишине пускала она могучие корни, становилась все сильнее и сильнее. Представителями ея явились Лютер и Меланхтон.

Но, может быть, важнее всех разсказанных нами перемен было принятие в XV веке многими богословами строгаго августинскаго учения.

Иоанн де-Везалиа проповедовал о предопределении; он говорил о той книге, в которую заранее внесены имена избранных. Учение его было также приготовлением к реформации, потому что он отвергал все позднейшия постановления западной церкви и советовал следовать древним, а вместе с тем оспаривал право священников разрешать и связывать, в чем ясно выказывается идея невидимой церкви. Вообще о нем можно сказать, что он был человек смелый и даровитый, потому и мог играть некоторое время важную роль в таком университете, каков был эрфуртский; не смотря, однакож, на уважение, которым пользовался, он не мог удержаться на своем месте: за сношения с богемскими выходцами его потребовали к суду инквизиции, и он умер в одной из темниц ея.

Правила оппозиции, развиваясь более и более, приняли вид ученой системы. В творениях Иоганна Весселя можно видеть, каким образом новыя идеи прокладывали себе путь сквозь все многочисленныя препятствия. Вессель говорит утвердительно, что прелатам и докторам можно верить тогда только, когда учение их согласуется с догматами св. писания, единственными правилами веры, стоящими выше папы.

К довершению успеха, стремления нововводителей не были раздроблены.

Во время Базельскаго собора августинские пустынники составили отдельное братство и с тех пор всеми силами старались поддерживать строгий устав своего ордена, чем они обязаны были Андрею Пролесу, бывшему в продолжение полувека их викарием. К этому направлению в начале XVI века, присоединилось другое, родственное с ним. Владычеству схоластики также враждебны были мистические взгляды на жизнь: проповеди Таулера, полныя кроткой важности, глубокомыслия и истины, нашли себе многочисленных читателей; следствием этих проповедей была явившаяся в то время книга немецкаго богословия, которая доказывала невозможность достигнуть совершенства посредством собственнаго я и поучала искать внутренняго успокоения в вечной области. Много влияния произвели эти идеи, распространенныя Иоганном Штаупитцом. Разсматривая его образ воззрения, когда он говорит, например, о любви, «которой изучить нельзя ни самим собою, ни чрез других, ни чрез св. писание, которая только посредством Св. Духа нисходит на человека», легко можно заметить в нем тесное соединение божественнаго промысла, веры и свободной воли. Нельзя сказать утвердительно, чтобы все монастыри августинскаго ордена или члены их распространяли одне и те же идеи; несомненно только, что между ними возникли и развились идеи независимости, которыя поддерживали оппозицию против школьных мнений того времени.

В 1502 г. Фридрих, курфюрст саксонский, основал университет в Виттенберге; с разрешения папскаго, он превратил придворную церковь в аббатство и соединил звание священника в нем с званием профессора; в богословском факультете этого заведения принимал деятельное участие знаменитый августинский монастырь, находившийся в городе. Необходимо вспомнить, что университеты были в то время не только учебными заведениями, но вместе и высшими трибуналами ученаго мира; в статуе виттенбергскаго университета Фридрих изъяснил, что это заведение основано для того, чтобы все окрестные народы обращались к нему, как к оратору, «чтобы мы, говорит он, приносили туда свои сомнения, решали их там и возвращались домой полные веры».

В основании университета деятельное участие приняли два человека, принадлежавшие к оппозиции: доктор Мартин Поллих, первый ректор, и Иоганн Штаупитц, декан богословскаго факультета. В 1508 году последний оставил место молодому Лютеру.