III. ЛЮТЕР ДО ВСТУПЛЕНИЯ ЕГО В БОРЬБУ ПРОТИВ ИНДУЛЬГЕНЦИЙ

(По соч. Гейссера: «Geschichte des Zeitalters der Reformation»)

Мартин Лютер был вполне сын того тревожнаго времени, в которое он жил и действовал, истинный сын своего народа, вождем котораго ему суждено было сделаться. В нем отразились все отличительныя свойства немецкой национальности: правдивость, терпеливость, сосредоточенность и склонность ко всему мистическому.

Ни в одной исторической личности не выступают с такой рельефностью, как в Лютере, резкия противоположности того переходнаго времени, к которому относится его деятельность. Детски-наивное добродушие и крайнее упорство духа, мучительныя страдания души, запуганной сознанием своей греховности, и замечательная смелость в борьбе за свои религиозныя убеждения, мягкость, уступчивость при столкновениях с практическими вопросами жизни и, рядом с этим, непоколебимая безпощадная строгость монаха—вот те противоположности, которыя представляет характер Лютера.

Лютер родился в 1483 г. в горной местности Тюрингии, близ Эйслебена, куда отец его, по ремеслу рудокоп, отправлялся на работы. Крепость натуры, непринужденность, бодрость, живость духа—эти свойства сынов Тюрингии заметно сказываются в Лютере на каждом шагу. Эти свойства беззаботнаго тюрингийца нередко сталкивались в его личности с мрачным настроением монаха средневековаго закала.

Не весела была жизнь Лютера в родительском доме: она ни в каком случае не могла способствовать развитию в Лютере той гармонии, той бодрости духа, которая не оставляла его во всю его последующую жизнь. Не легко доставалось родителям Лютера воспитание детей своих. Сам Лютер разсказывает, как его мать таскала на спине своей вязанки дров, а отец работал в поте лица; это был человек нрава суроваго, энергический и всею душой преданный вере отцов своих и потому именно смертельно ненавидевший нравственно-развращенное монашество того времени. Благодаря такой обстановке, Лютер рано выучился пробивать себе дорогу собственными усилиями. Впоследствии уже Лютер, возвращаясь мысленно к своему прошлому, не раз говорил о том, как много пришлось ему выстрадать, как часто—нравственно съеживаться, молча и терпеливо переносить всякое горе, и как рано должен он был научиться уповать на Бога.

Не смотря на свою бедность, отец Лютера намеревался сделать из своего сына нечто более, чем рудокопа. Но для этого родители Лютера, особенно же отец его, считали необходимым обращаться с ним как можно строже. За малейшие проступки он подвергался телесным наказаниям. Он во всю свою жизнь не мог забыть этой незаслуженной строгости, вследствие которой робкая мать не затруднялась собственноручно до крови сечь розгами сына из-за какого-нибудь съеденнаго ореха. «Крайняя строгость развила во мне какую-то запуганность, говорит о себе Лютер, и я, не будучи долее в силах переносить эту жестокость обращения, поступил в монастырь и постригся в монахи. Конечно, у родителей моих были добрыя намерения, но они не съумели соблюсти должной умеренности в своих наказаниях». Так изображает сам Лютер влияние на него полученнаго им воспитания домашняго. В школе, в Мансфельде, где родители Лютера прожили почти от самаго рождения Лютера до его 14-ти-летняго возраста, было ему не легче: учителя обращались там со своими учениками, как тюремщики с заключенными. Лютер был однажды в этой школе в продолжение одного дня пятнадцать раз больно высечен. Он всю жизнь вспоминал с отвращением об этом чистилище, где дети из-за каких-то грамматических ошибок подвергались мучениям, и где эта страшная порка, развивая в детях страх и робость, ни к чему путному их не приводила.

Воспитание Лютера было строго-религиозное. Если в ком либо еще жила живая искренняя вера в средневековую церковь, то это было именно в Лютере. Он сам не раз говорит о том сильном влиянии, какое имела на него католическая церковь. Это особенно заметно было в нем по переход его из Мансфельда в Магдебург (1497 г.).

Магдебург в то время был самым значительным городом северной Германии, резиденцией епископа, блестящим центром католической церкви на севере. Здесь-то 14-ти-летний Лютер поступил в славившуюся в то время школу францисканцев. Во время пребывания Лютера в этой школе испытал он на себе первыя неизгладимыя впечатления величия католической церкви. Ему довелось быть свидетелем потрясающей сцены, запавшей глубоко в его душу: он видел как немецкий принц, сын князя Ангальтскаго, постриженный в припадке меланхолии отцом своим в монахи, босой, с непокрытой головой, с нищенским посохом в руках, ходил по широким улицам города, истомленный постом, бдением и бичеванием, бледный, исхудалый, и Христа ради просил хлеба у прохожих. Это зрелище не оттолкнуло Лютера; напротив, оно привело его в такую экзальтацию, что он тогда же дал себе обет пойти по той самой дороге, по которой шел Ангальтский принц. «Я был так настроен, что охотно стремился к посту, бдению, молитве, добрым делам, дабы я мог освободиться этим от грехов своих». Он тут же дал себе обет отправиться пилигримом в Рим и достигнуть благочестия.

Таким образом проявившееся потом в Лютере оппозиционное отношение к католической церкви не вытекло у него из склонности к скептическим мудрствованиям, как это было у гуманистов. Протест Лютера исходит из души, преданной господствующей церкви до тех пор, пока ложь не открылась для нея.(1)

Из Магдебурга Лютер перешел в Эйзенах. Здесь приходилось ему жить милостыней и подаянием добрых людей. В Тюрингии до сих пор сохранился обычай, что беднейшие ученики поют духовныя песни на улицах и за это получают милостыню. Лютер разсказывает, что он сам был в числе таких попрошаек, обивал пороги, выпрашивая хлеба и часто получая грубый отказ. Хороший прием встретил он только в доме богатаго Конрада Котта, жена котораго давала ему обед у себя и даже позволила ему учиться вместе с ея детьми. В этой семье он впервые познал, что значит родительская любовь, семейная радость. С ним обращались, как с родным, и дали возможность получить дельное образование. В этом же доме стал он заниматься музыкой, которая ему впоследствии доставила столько радостных минут. Об этих благодеяниях не раз вспоминал потом Лютер и был очень рад, когда мог потом отплатить за них сыну вдовы Котта, пришедшему к нему в Виттенберг.

Между ты, для молодаго Лютера наступило время для поступления в университет, и необходимо было выбрать какую нибудь специальность. Отец Лютера очень желал видеть его юристом и, не смотря на свою строгую религиозность, меньше всего думал о духовном звании для своего сына; на монашество же смотрел он, как на последнее дело.—И вот именно в этом последнем пункте Лютер впервые обнаружил непослушание относительно отца. В 1501 году Лютер поступил в Эрфуртский университет, славившийся как резиденция гуманизма. Юристы, медики, богословы—все здесь были люди новаго направления. Лютер прилежно изучал филологию; однако, нельзя сказать, чтоб он в этом видел свое жизненное призвание. Он изучал юриспруденцию, но его душа не лежала к этой науке. Этим объясняется плохой успех его в изучении права. Его тянуло в другую сторону. Он часто впадал в грустное, меланхолическое настроение. Он чувствовал, что ничто его не удовлетворяет. Наступил период возмужалости, тот перелом в нравственном существе здравых натур, когда оне чувствуют какое-то загадочное безпокойство, необъяснимое стремление к чему-то неизведанному, когда человек везде ищет удовлетворения и нигде его не находит.—Лютер не находил этого удовлетворения ни в изучении классической древности, ни в науке права. Бедность, строгость обращения с ним в его детские годы, гнет домашняго воспитания рано развили в нем внутреннюю сосредоточенность, а тщательное изучение писателей, вполне соответствовавших его религиозному настроению, навело его на размышление о предметах, не имевших ничего общаго с правом. Он как-то сам собою натолкнулся на теологию и предался изучению ея со всем пылом своей души. Он накинулся на изучение творений отцов церкви, мистиков и других богословов, составлявших резкую противоположность с направлением господствовавшей церкви. Не с сомнением в душе изучал Лютер богословие, а с полною верой в католицизм. Таким образом в нем росло убеждение, что он должен посвятить себя изучению богословия, отказавшись от внешняго мира.—Разсказывают, что случившаяся в это время внезапная смерть друга Лютера побудила его дать обет монашества. Нет сомнения, что это обстоятельство могло послужить только поводом, но не причиной такого решения, которое является в человеке не вдруг, а складывается постепенно под влиянием способствующих к тому обстоятельств—Лютеру приходилось сильно бороться по поводу своего пострижения с отцом своим, привыкшим к строгому послушанию сына. Лютер решил, что он не может, что он не должен в данном случае слушаться отца. Ему казалось, что от этого зависит душевное его спасение.—Так совершился разрыв между Лютером и его отцом, который в отчаянии махнул рукой на сына, считая его потерянным для себя.—Лютер вступил в орден августинских отшельников (1505), и едва ли кто-либо давал монашеский обет с таким пламенным желанием сделаться монахом в полном смысле слова, как Лютер. Он подвергал себя всевозможным лишениям, бичевал свое тело, морил себя по нескольку дней безсонницей, голодом и жаждой, подвергал себя, словом, всем тем монашеским пыткам, на которыя средние века были так изобретательны. Он усвоил себе все мрачныя стороны монашества: упорство, необщительность, презрение ко всем жизненным интересам, и бывали минуты в его жизни, когда эти черты преобладали в нем исключительно.

Несмотря, однако, на это мрачное настроение духа, Лютер не переставал работать над своим умственным развитием. Он продолжал ревностно изучать науки, что крайне не нравилось монахам. Они говорили, что его ученость приведет его к господству над ними; но Лютер не обращал никакого внимания на эти толки и продолжал заниматься.

Процесс развития, совершавшийся в нем, вращался вокруг одного жизненнаго для церкви вопроса, который имел тогда особенное значение. Сознание греховности всего человечества, отсутствие всякой возможности искупить первородный грех теми способами, которые для этого были тогда в употреблении,—вот вопросы, которые тяготили тогда его душу с невероятной силой. Воззрения господствовавшей церкви не давали ему ответа на эти вопросы. Его здесь пугал образ мстительнаго ветхозаветнаго Бога, а, с другой стороны, оскорбляло учение о том, что отпущение грехов дается внешними делами. Строгое покаяние, подвергавшее мучительной пытке его душу и тело, не могло принести ему утешения, ибо он не мог помириться с мыслью, что правда Божия есть гнев Божий.

Подобную же душевную борьбу испытывали все великие умы христианства, и никто из них не испытывал ее в такой степени, как Августин. После бурной, тревожной жизни, полной заблуждений и проступков, нашел он успокоение в искренней вере, плодом которой была выработанная им строгая догма. По учению Августина, только искренняя вера может спасти человека. Все известные мыслители мистической школы XIV и XV веков также учили, что нечего полагаться на добрыя дела. Это же учение овладело всем существом молодаго Лютера. Ни о чем он так часто не говорит, как об этом внутреннем перерождении, озарившем его внутреннее существо. Дело шло не о схоластическом словопрении в области догматики: вопрос шел о безплодной борьбе между строгим учением Августина и господствовавшим воззрением католическаго духовенства, которое, не заботясь нисколько о вере, о чистоте помышления, о нравственном достоинстве, одно строгое исполнение внешних обрядов считало настоящим служением Богу. Именно XV век и начало XVI в отношении религиозном представляют чуть-ли не самый печальный период в истории церкви: тогда нравственное растление служителей церкви достигло крайних пределов, учение о Христе Спасителе было забыто, и наглое злоупотребление святыней господствовало всюду. Такое направление церкви, исполненное внутренних противоречий, преисполняло сердца одних верующих страшною злобой, а в других создавало душевную пустоту. Поэтому человек, раскрывший эту внутреннюю ложь и стремившийся возстановить истинное понимание религии и истинную веру, затевал не пустое схоластическое словопрение, а совершал переворот, имевший значение для всего христианскаго мира. Таким образом, внутренняя борьба, испытанная Лютером в тихой келье, была борьбою не за себя одного, а за весь тогдашний католический мир.

В монастыре в Эрфурте завершилось внутреннее развитие Лютера. Он обрел душевное спокойствие. Однако, в монастыре великие дары природы заглохли бы в нем. Сила слова, как плод глубокаго убеждения, и магическое влияние, производимое его личностию на всех, кто с ним сталкивался,—все это могло получить свое развитие только в столкновении с действительною жизнью. В 1508 году представился для того счастливый случай. Он был назначен во вновь открывшийся университет в Виттенберге профессором и проповедником.

Мы видели, что до прихода Лютера в Виттенберг настроение его было мрачное, сосредоточенное. В Эрфурте он совершенно отказался от внешняго мира, подвизаясь во имя Бога и совести. Несмотря, однако, на это, Лютер способен был действовать на мир и людей с такою силою, как лишь весьма немногие, и новое его положение в Виттенберге выдвинуло его именно на такое поприще, для котораго он обладал всеми природными средствами: внутренний огонь, сила слова и перо—все это мог он развернуть в своей настоящей деятельности. Он сначала даже и сам не подозревал, как богато он одарен был природой. В продолжение целаго года он не мог отделаться от давившей его робости. Еще в 1519 году признавался он, что, только подчиняясь настояниям других и воле Божией, он остается проповедником. Не мало стоило Лютеру труда и усилий преодолеть в себе ту робость, которую вынес он еще из родительскаго дома. Однако, уже с первых шагов Лютер обратил на себя внимание. Литературная известность в те времена росла не так быстро и легко, как теперь; но Лютер, в своем кругу по крайней мере, скоро сделался известным. Его проповедь производила необыкновенное впечатление, и не столько содержанием своим, сколько силою убеждения. Видно было, что слово исходит из глубины убежденной души, что оно есть плод глубокой внутренней тревоги и строго-взвешенной мысли. Во время его проповеди церковь вся наполнялась народом, который прислушивался к каждому слову Лютера с крайне напряженным вниманием. Этот период и для него самого имел не мало значения. Он успел мало по малу отделаться от необщительности и жесткости и вообще от многих непривлекательных свойств, невольно приобретенных в монастыре. Он сделался уже не тем монахом, каким был вначале. Молодой преподаватель и проповедник сделался баловнем и публики, и курфюрста. Убеждения, выработанныя в Эрфурте, здесь еще более выяснились и вполне созрели. Учение об искуплении—главный пункт его богословской системы—было им здесь самостоятельно разработано. Он горячо принялся за изучение той части Новаго Завета, в которой наиболее говорится об этом предмете. «Послание к римлянам» сделалось для него предметом тщательнаго изучения.

В 1510 году Лютер отправился в Рим. Цель этого путешествия достоверно не известна: было ли то по поручению от своего ордена, или это было исполнение даннаго еще в детстве обета? Может быть, и то, и другое вместе. Это путешествие имеет большое значение в жизни Лютера. Оно заканчивает первый фазис в жизни реформатора. Монаху, жившему до тех пор в незначительном княжестве, пришлось увидеть свет и людей. На пути в Рим он побывал в большей части своего отечества, увидел южную Германию, Австрию, Италию, и, наконец, знаменитый Рим.

Некоторые ошибочно думают, будто одно это посещение Рима превратило Лютера из горячаго приверженца папизма в смертельнаго врага его. Напротив, он и после этого путешествия еще надолго оставался в тех же строго-религиозных отношениях к авторитету папы, в каких пребывал в прежние годы своей жизни. Даже в 1517 и 1518 годах он не отрицал папства в принципе, а только напирал на различие между современным ему папством и тем назначением, которое оно имело в своем первоначальном виде, как высшее главенство католической церкви. Он сам разсказывает, что, увидя пред собою в первый раз вечный город, он кинулся на землю и, простирая руки, воскликнул: «Приветствую тебя, священный град, трижды освященный пролитою здесь кровью мучеников!» Он прибавляет: «Не знал я тогда, что мне суждено быть тем отшельником, о котором пророчествовали, что он возстанет против церкви». Однако, нет сомнения, что такой строгий наблюдатель, как Лютер, не мог не заходить в своих наблюдениях несколько далее, чем позволяло его благочестие. Эти наблюдения не успели еще поколебать его основных религиозных воззрений. Он только впоследствии убедился в неисправимости старой церкви. На этот же раз лишь резко обнаружилось в нем нерасположение немца к итальянцам, обнаруженное потом не раз в сочинениях Лютера.

Таким образом до катастрофы 1517 года Лютер писал, изучал, проповедывал, по временам путешествовал, оставаясь в существе тем же истинно-католическим проповедником и учителем, каким был в 1508 и 1509 гг.

Лютер выступил с своими тезисами не против папства, а только против индульгенций, к которым он, по своим убеждениям, относился вполне враждебно. Ничто так глубоко не возмущало его в старой церкви, как это злоупотребление.