IV. БОРЬБА ЛЮТЕРА ПРОТИВ ИНДУЛЬГЕНЦИЙ

(Составлено по сочинениям Гейссера: «Geschichte des Zeitalters der Reformation» и по Ранке: «Deutschland im Zeitalters der Reformation»)

Учение об отпущении, существовавшее в древне-христианской церкви, ни в теории, ни на практике не заключало в себе ничего предосудительнаго. Там главным делом было нравственное покаяние. Правда, уже и в древней церкви придавалось значение внешнему покаянию и считалось возможным заменить посты, умерщвление плоти, паломничество и т. п. денежными пожертвованиями. Но истинный смысл таких пожертвований состоял не в том, что они разрешают от грехов, а в том, что они наводят на чистыя помышления. Это-то древнее учение подверглось впоследствии замечательным изменениям, и уже в XIV столетии, во время вавилонскаго пленения пап, дело отпущения приняло совершенно внешний, денежный (фискальный) характер, отодвинув нравственный элемент на задний план. Папы, живя в изгнании в Авиньоне, облегчали свое горе обогащением папскаго престола. В начале XV века торговля индульгенциями достигла таких размеров, что обратила на себя серьезное внимание. Члены Констанцскаго собора потребовали безусловнаго прекращения такого соблазна, резко осуждая пап за установление таксы за грехи, как на предмет торговаго обмена. Но и после Констанцскаго собора, не смотря на обещание избраннаго им папы Мартина V прекратить продажу индульгенций, зло это продолжало существовать. Протесты собора повели не к искоренению зла, а лишь к временному ограничению его. Но вскоре безчиние дошло до того, что дело отпущения грехов получило даже правильную финансовую организацию: составлены были списки всевозможных грехов с обозначением установленных цен за индульгенции на них; целыя области отдавались на откуп купцам, банковым и вексельным учреждениям, которые занимались сбором денег за грехи. Требования собора были изъяты, и безобразия, наиболее возбудившия его протест, доведены были теперь до крайних размеров.

С другой стороны, зло было тем опаснее, что народ не мог не кинуться на приманку, предлагаемую продавцами индульгенций. За деньги можно было приобретать высшия небесныя блага. Грешник мог во всякое время примириться с Господом и освободиться от ожидавших его в будущей жизни испытаний чистилища; кроме того, индульгенции давали право избрать себе духовнаго отца, который мог разрешать от всяких грехов, освобождать от данных прежде обетов; наконец, индульгенциями можно было освобождать из чистилища души умерших предков.

В продолжение перваго десятилетия XVI века наложены были быстро один за другим пять чрезвычайных сборов за индульгенции, и это делалось в такое время, когда умы были наиболее возбуждены. Продавцы отпущений провозглашали возмутительныя положения в роде следующих: «Отпущение очищает человека более, чем самое крещение, и приводит в состояние более безпорочное, чем состояние Адама в раю». «Дающий отпущение создает больше праведных, чем сам св. Петр», и т. д.

До такого безумия доходили злоупотребления, и все это повторялось пять раз на глазах одного и того же поколения. Немцы считали для себя крайне унизительным, что именно Германия, благодаря своей государственной разрозненности, наиболее подвергалась постыдным вымогательствам со стороны папских прислужников. Последние, обирая народ, прибегали ко всевозможным предлогам: говорили о необходимости средств для войны с неверными; убеждали народ жертвовать на построение храма св. Петра, необходимаго будто бы для защиты останков св. мучеников. Однако этим предлогам плохо верили. Не верили им прежде всего местные духовные князья и епископы. „Они говорили, что деньги, потребныя будто бы для войны с неверными, с легкостью пера перелетают за Альпы и массами уплывают в Рим, где ненасытность пап не знает границ. Местное духовенство не могло равнодушно смотреть на это: оно видело в этом сильный ущерб своим собственным интересам. Не удивительно также, что и светские люди были недовольны исчезновением такой массы денег из страны без всякой производительности.

Папа Лев X, при том положении, которое он занимал, при тех видах, которые его дом имел на всю территорию Италии, заботился больше всего об увеличении своих материальных средств. Одновременно со взиманием десятины в пользу папскаго престола действовали три коммисии, заведывавшия индульгенциями и собиравшия обильную дань в Германии. Ни один здравомыслящий человек не сомневался в то время, что эти вымогания имели целью своею лишь одну личную наживу папы и его дома. И, действительно нет сомнения, что дом Медичи, из котораго происходил папа Лев X, сильно пользовался доходами его.

Единственным средством против поборов папских были сопротивление и контроль со стороны местных властей. Такой контроль существовал, например, в Англии и в Испании, где папские сборщики обязаны были приносить присягу в том, что собираемыя деньги отнюдь в Рим отосланы не будут. Такой же контроль существовал даже в строго-католической Испании. Даже кардинал Хименес, духовный глава Испании, самый пламенный католик и поклонник папы, заявил (на Лютеранском соборе 1517 г.), что прежде, чем выдавать десятину в пользу папы, необходимо точно уяснить себе, на какия потребности пойдут эти доходы. Но что же оставалось делать Германии, которая не имела самостоятельнаго представителя своих интересов? В Германии император, благодаря шаткости своей внешней политики, находился в зависимости от влияния папы. Влиятельный духовный курфюрст Альбрехт Майнцский был лично заинтересован в папских доходах, так как часть их поступала в его собственную казну. Остальная Германия подчинена была в отношении сборов одному римскому прелату и генералу францисканскаго ордена, преданному интересам римской курии.

Таково было положение дел в то время. Высокое представление о церкви, как общине, вмещающей в себе живых и мертвых, в которой грехи отдельнаго члена могут быть прощены во имя заслуг всех остальных,—это поэтическое представление было положено в основу теории, на которой основана была продажа индульгенций. Прежнее возвышенное значение папства было втоптано в грязь ради своекорыстных временных материальных выгод. Папские коммисары, открыто наживавшиеся с собираемых ими индульгенций, думали, что, угрожая страшными церковными наказаниями, они могут зажать рот всякому, кто вздумал бы протестовать против их наглости.

Однако они ошиблись в своем разсчете. Нашелся наконец человек, который осмелился им воспротивиться. То был Мартин Лютер. В то время, как он успел уже насквозь проникнуться своими новыми воззрениями о покаянии и ревностно распространял их в монастыре на проповедях и с университетской кафедры, в окрестностях Виттенберга проводилась на практике церковная теория об отпущении, против которой Лютер и его друзья так сильно возставали. К тому же постыдный торг индульгенциями производился в окрестностях Виттенберга доминиканским монахом Тецелем, превосходившим наглостью всех остальных сборщиков. Между покупателями были также и виттенбергцы, и Лютер таким образом почувствовал себя сильно оскорбленным в лице своей собственной паствы. Такое столкновение диаметрально противоположных направлений не могло кончиться мирно. 31 октября 1517 года, в храмовой праздник местной соборной церкви, Лютер прибил к дверям последней свои 95 тезисов, готовый защищать против всех и каждаго высказанное в них убеждение о значении отпущения.

Выступая с своими тезисами, Лютер не думал отрицать вообще учения о церковной благодати, на котором основывалось учение об отпущении; он отрицал только то значение, которое приписывали себе папы, как раздаватели церковной благодати. По мнению Лютера, всякий христианин и без посредства папы имеет свою долю в заслугах церкви. Раздавать же индульгенции, не требуя покаяния, считал он прямо противным христианству. Шаг за шагом опроверг он инструкции папы, дававшия полномочия на продажу индульгенций.—Связанное с учением о ключах св. Петра понятие о власти пап, разрешающей в делах совести, Лютер признавал, но только не безусловно. По мнению Лютера, здесь все зависит от того, в какой степени человек покаялся: если раскаяния на самом деле нет, то никакия разрешительныя папския грамоты делу не помогут, ибо отпущение папы имеет силу настолько, насколько оно выражает милосердие Божие. Таким образом, нападения со стороны Лютера оказались тем сильнее, что он боролся против злоупотреблений католической церкви ея же оружием, ея же аргументацией и вовсе еще не отрицал основнаго значения папы, как наместника Христа и св. Петра. Лютер только решительно отвергал учение о сосредоточении в лице одного папы всей власти церковной.

К этому протесту, вытекавшему первоначально из идеи чисто-религиозной, вскоре присоединился элемент чисто политический. Фридрих Саксонский не особенно был доволен папскими поборами. Известно, что он удержал у себя деньги, следовавшия папе с Саксонии, и объявил, что внесет их тогда, когда, действительно, настанет та война с неверными, на которую будто бы деньги эти собирались. Напрасно папа впоследствии настоятельно требовал этих денег и лично, и чрез посредство императора. Фридрих стоял на своем, ибо он был убежден, что эти поборы составляют тяжелую дань для его подданных. Вообще эти поборы были противны ему столько же по соображениям финансовым, насколько Лютеру по соображениям чисто религиозным. Так совершился союз между Лютером и курфюрстом. Впрочем, на самом деле никакого видимаго соглашения между ними не состоялось. Они до этого времени никогда не знали друг друга; но совпадение интересов указало обоим один путь. Смелый монах напал на папу, но недовольный курфюрст не обещал ему никакой помощи, ничем даже не ободрил его; он только не мешал и дал совершиться факту. В этом отношении очень характеристичен разсказ о сне, который будто бы снился курфюрсту в замке Швейниц в ночь праздника Всех Святых, когда Лютер прибил свои тезисы к дверям соборнаго храма в Виттенберге. Фридрих видел, как монах что-то писал в придворной церкви в Виттенберге такими огромными, резкими буквами, что писанное можно было прочесть в Швейнице. Перо монаха росло все более и более; вот оно, наконец, достигает Рима, вот оно касается тиары на голове папы; тиара пошатнулась; Фридрих только что протягивает руку, чтобы поддержать зашатавшуюся тиару, как вдруг в это время просыпается.

Протест Лютера имел многознаменательное значение и совершенно соответствовал настроению общества. Всеми чувствовалась необходимость такого протеста. Но, с другой стороны, протест вызвал немало противников, интересы которых были задеты. Первый возразил Лютеру Иоанн Тецель, который в своих тезисах старался отстоять силу папских индульгенций и значение папы, как естественнаго истолкователя св. писания и всех возникающих религиозных сомнений. Хотя Тецель и не называл Лютера по имени, однако довольно ясно говорил о нем намеками, как об упорном еретике. Громы проклятий раздавались против Лютера и с другой стороны: в его сочинениях видели яд учения Гуса и говорили, что такой еретик достоин смерти. Но Лютер не оставался в долгу у своих противников, и эта полемика выдвинула его еще более. Богословский мир в Германии сильно зашевелился.

Среди голосов, раздававшихся против Лютера в Германии, послышался, наконец, и голос из Рима. Министр папскаго двора, доминиканец Сильвестр Мазолини, возвысил свой голос против Лютера. Хотя Лютеру не трудно был опровергнуть Мазолини, однако то обстоятельство. что даже Рим заговорил о Лютере, произвело на него сильное впечатление.

Ему не хотелось прямо возстановлять против себя папу. 30 мая он отправил папе послание с объяснениями к своим тезисам. В этом послании он еще не прерывает связи с преданием и говорит, что ни от отцов церкви, ни от папских декретов он никогда не думал отказываться... «Я могу ошибиться, восклицает он, но еретиком я никогда не сделаюсь, как бы ни свирепствовали против меня враги». Послание не помогло: возбуждение против Лютера не уменьшилось. Между тем, в Германии недовольство против папы было уже сильно в народе, хотя об отделении от церкви никто еще не думал. Защитники папства потеряли значительную долю своего кредита в глазах немецкаго народа: догмат о непогрешимости папы, сила и крепость его были значительно поколеблены, а стремление народа к национальному единству шло совершенно в разрез с интересами римскаго двора в Германии. Словом, оппозиция уже возникла, правда, сравнительно еще слабая, но находившая сильную поддержку в настроении народа и в могущественном курфюрсте Фридрихе Мудром, задетом нападками Тецеля и имевшем, таким образом, кроме общих мотивов, еще и личныя причины поддерживать дело Лютера.