V. ПОСТЕПЕННОЕ ОТПАДЕНИЕ ЛЮТЕРА ОТ КАТОЛИЦИЗМА

(По соч. Ранке: «Deutschland im Zeitalter der Reformation»)

В то время, когда среди самой католической церкви происходили серьезныя религиозныя движения, во главе ея стоял человек, который не придавал никакого значения этим движениям и относился к ним совершенно равнодушно. Таков был папа Лев X. Он даже не считал нужным преследовать Лютера за его агитацию. Он не предчувствовал, что из искры, брошенной неведомым монахом, вспыхнет пожар, который достигнет даже до его тиары. Не придавая делу никакого важнаго значения, он желал только, чтобы оно кончилось мирно, без шума.

К тому времени в Аугсбурге собирался рейхстаг, которому папский нунций должен был представить несколько требований, опять касавшихся кармана немецкой нации. Дело шло о новых поборах для предполагаемой будто бы большой войны с неверными. При этом папой было принято во внимание, что поручение, данное нунцию, встретит гораздо меньше препятствий, если он отнесется к Лютеру, находившемуся под покровительством сильнаго курфюрста, не так враждебно. В виду этого соображения, кардиналу-легату Каэтану приказано было порешить дело Лютера мирно: он должен был убедить Лютера прекратить свои протесты и не возбуждать раздоров в лоне церкви. Но Каэтан не понял возложеннаго на него поручения: он явился не мудрым дипломатом, а надменным прелатом, для котораго даже одна необходимость вступать в переговоры с крамольным монахом считалась унижением. С своей стороны Лютер, хотя в начале беседы с Каэтаном и держал себя скромно, робко, даже боязливо, но вскоре заговорил смело, горячо, и таким образом объяснение из обыкновенной беседы перешло в богословский диспут. Об отречении от своих убеждений Лютер и слышать не хотел. Так стороны разошлись, не прийдя ни к какому соглашению.

Таким образом первая попытка— покончить дело мирно—кончилась неудачей, и положение дел ничуть не изменилось. Но папа Лев X и после этого продолжал относиться к протесту Лютера равнодушно и не считал его столь важным, чтобы необходимо было прибегнуть к каким либо решительным мерам. Он все-таки желал прекратить эти раздоры без шума. Для этого дела избран был фон-Мильтиц, ловкий дипломат, хорошо знавший свет и людей. По прибытии своем в Германию в начале 1519 года, Мильтиц, при встрече с Лютером, вступил с ним в интимную беседу. Мильтиц начал с того, что очень рад видеть в знаменитом докторе Лютере не стараго покроя теолога, а человека молодаго, полнаго жизни, и что он, Мильтиц, в сущности вполне согласен с воззрениями Лютера. Вкравшись таким образом в доверие к последнему, Мильтиц продолжал, что, по его крайнему разумению, однакож, не совсем ловко Лютеру, одиноко стоящему монаху, заявлять такие протесты против папы; что это сильно огорчает его святейшество, и что, наконец, всего лучше прекратить раздоры. Мильтиц хорошо понимал, что он все-таки имеет дело с монахом, который еще дорожит церковью и не решится прямо возставать против авторитета папы, столь чтимаго всеми монахами. Он и затронул именно эту струнку в Лютере, будучи убежден, что таким путем он и достигнет гораздо лучших результатов, чем надменным и повелительным тоном кардинала Каэтана. Мильтиц не ошибся. Соглашение, по крайней мере, формальное, было достигнуто и состоялось на следующих условиях: во-первых, ни та, ни другая сторона не должны более ни писать, ни проповедывать о предмете возникшаго раздора; во-вторых, папа должен был поручить какому-нибудь ученому епископу изследовать спорные вопросы. Сообщая об этих условиях, Лютер, по поводу последняго из них, прибавляет следующия замечательныя слова: «Когда меня таким путем заставят сознать свои заблуждения, я откажусь от своих положений, так как я отнюдь не желаю унизить честь и власть святой римской церкви». Мало того, Лютер готов был вторично написать письмо папе, извиниться в своей прежней горячности и резкости и объяснить, что никогда не имел намерения оскорблять самую церковь. Из соглашения между римскою курией и Лютером видно, что времена сильно изменились. Церковь волей-неволей должна была сознаться, что в лице Лютера имеет дело с силою, с которою ей не легко справиться. Она должна была пуститься на компромиссы, на сделки, немыслимыя при прежнем порядке вещей. Средневековая католическая церковь не знала подобных уступок, требуя безусловнаго подчинения.

Как бы то ни было, соглашение состоялось, враждебные лагери замолкли, и страсти, повидимому, на время успокоились. Но не долго продолжался наступивший мир. Он был нарушен слишком ревностными защитниками римской курии.

Лейпцигский диспут. Один из самых сильных ревнителей папскаго авторитета, профессор ингольштадскаго университета Эк, открыл в 1519 году большой диспут в Лейпциге. Хотя он как будто Лютера и не затрогивал, а вызывал на богословский диспут Карлштадта, сторонника и друга Лютера, но не трудно было тотчас заметить, что стрелы его направлены были против самого Лютера. Диспут открыт был в конце июня 1519 г. в Лейпциге. Сюда явились звезды первой величины тогдашней богословской учености: Эк, Лютер, Меланхтон и Карлштадт с своими друзьями. Диспут открыт был с тем торжеством и пышностью, какими отличались прежние средневековые диспуты. Однако все сознавали, что дело идет не о пустых схоластических словопрениях, а о примирении противоположных начал, имеющих всемирно-историческую важность. Из главных противников каждый в своем роде был великолепный диспутант. Эк был известный в то время боец в подобных богословских турнирах, ловкий диалектик, сильный в философии и богословии, превосходивший своими познаниями по истории церкви и церковному праву даже самого Лютера. Первая неделя прошла в спорах между Эком и Карлштадтом о свободе воли, то-есть о вопросе, находившемся в прямой связи с вопросом об отпущении грехов. Затем Эк вступил в спор с Лютером. Сначала они затронули вопрос о значении добрых дел. Спорили об этом два дня, но ни к какому соглашению не пришли. Вдруг Эк перевел спор на вопрос о значении папскаго авторитета. Лютер прежде всего заметил, что подлежит еще большому сомнению, действительно ли власть папы имеет такое же древнее происхождение, как самая церковь Христова, и высказал даже, что, по его мнению, власть папы с значением непогрешимаго авторитета никак не старее четырех веков. Однако Эку удалось опровергнуть Лютера на этом пункте, ибо подложность так называемых лже-исидоровых декреталий, на которыя ссылался Эк, еще не была в то время дознана. Но когда Эк добавил, что происхождение папской власти и римской церкви относится к одному времени, и что все, выходящее за пределы римской церкви, выходит, вместе с тем, за пределы самого христианства и должно быть предано анафеме, то Лютер, в свою очередь, поспешил воспользоваться таким абсурдом. Он тотчас возразил, что ни в св. писании, ни в учениях отцов церкви первых веков христианства нет ни малейшаго указания на папство. Он спросил Эка, отвергает ли он всю греческую церковь и считает ли он такия светила, как Григорий Назианзин и Василий Великий, еретиками, недостойными царства небеснаго? Таким вопросом Эк был поставлен в тупик. Однако он скоро оправился, сославшись на соборы. Он указал на то, что Констанцский собор признал власть папы, и спросил Лютера, признает ли он какую нибудь силу за соборами и справедливо ли Констанцский собор осудил Гуса и его учение? Надобно заметить, что дурное впечатление, оставленное в Саксонии гуситскими войнами, было здесь еще весьма свежо в памяти, и потому вопрос Эка вызвал особенное внимание местной публики. На диспуте присутствовали некоторые князья, отцы которых сложили свои головы в борьбе с гуситами. Лютер знал это и остановился на мгновение, но тотчас же отвечал Эку, что, по его мнению, собор осудил некоторыя такия мнения Гуса, которыя стоят на почве совершенно христианской. В публике пробежал шум от такого ответа. Эк же сказал Лютеру: «в таком случае, почтеннейший отец, вы для меня не лучше любого язычника и мытаря!»

Так кончился знаменитый спор. Направление Лютера выяснилось определенно. Отделение его от церкви не подлежало более сомнению. Лютер сам разсказывал, что однажды еще в Эрфурте попалось ему в руки какое то сочинение Гуса. Прочитавши несколько мест, он вдруг увидел, что во многом сходится с сожженным еретиком. Это обстоятельство его тогда так сильно испугало, что он быстро закрыл книгу. Его именно поразило то, что ужасный еретик все-таки прав был во многом. Но то было давно. Теперь, в Лейпциге, Лютер уже не боялся открыто стать на стороне вероотступника Гуса и отвергнуть даже тот авторитет церкви, который так недавно еще признавал. Один только непогрешимый авторитет остался теперь для Лютера—авторитет св. писания. От него он никогда не отрекался. Лейпцигский диспут ясно показал ему как горько он ошибался до сих пор насчет своих отношений к римской церкви. Он увидел, что в сущности связь с последнею у него порвана была уже тогда, когда он верил, что стоит еще на почве старо-католической. Враждебность принципов выяснилась теперь вполне. Не о мелочах толковал Лютер: он возстал и сделал нападение на весь принцип папскаго авторитета, прямо отверг его историческое основание. С этого момента соглашение сделалось невозможным, если бы даже Лютеру грозила судьба Гуса.

Сочувствие к Лютеру в массе росло все более и более. Он имел на своей стороне всю партию гуманистов, цвет тогдашней учености. Ему стала сильно сочувствовать бурная молодежь, до сих пор мало интересовавшаяся новым движением. Не смотря, однако, на это, Лютер и теперь еще продолжал бороться с самим собой. Ему тяжело было сознание, что он окончательно разрывает связь с церковью. Но, как бы то ни было, последовательное изучение истории церкви продолжало действовать на Лютера и с непреоборимой силой влекло его по пути окончательнаго отпадения от католицизма. В Лейпциге он оспаривал авторитет папы и соборов в делах веры. Но вскоре он пошел еще дальше и отверг законодательную власть папы в деле церковном, его право на канонизацию и отлучение от причастия.

В июне 1520 года Лютер издал свое «Обращение к дворянству немецкаго народа». Это было небольшое сочинение. насквозь проникнутое духом новой оппозиции против Рима, написанное с тем мастерством, которым так отличался Лютер. Главная мысль этого сочинения заключается в том, что настала крайняя необходимость возстать против римской курии, уничтожить те преграды, которыми она окружила Германию, и что дворянство немецкое призвано совершить это по истине христианское дело. Этим Лютер затронул самую живую струну немецкаго народа. Недовольство народа против Рима и его злоупотреблений было велико. Нужна была только искра, брошенная сильною рукой. Агитация Лютера сразу должна была подорвать всю власть и силу римскаго духовенства. Он прямо заявил, что в отношении священства все христиане равны между собою, что всякий христианин есть вместе и первосвященник. Отсюда возможны были два вывода: во-первых, что священник есть не более, как исполнитель церковных треб; во-вторых, что духовенство должно быть подчинено другой власти,—власти светской, которой вручен меч для карания злых и защиты благочестивых. Такие выводы сразу подрывали власть и значение духовенства и дали совершенно новую основу светской власти. Замечательно, что в своем «Обращении к дворянству» Лютер утверждал еще, что нет даже основания совершенно отвергать папство: оно может оставаться, но должно быть сильно ограничено. Папа не должен считаться верховным главой империи и не должен сосредоточивать в своих руках всю духовную власть. На нем лежит обязанность разрешать недоразумения, возникающия в среде духовенства, и контролировать последнее в исполнении им своих обязанностей. Далее Лютер требовал независимости национальной церкви от Рима, требовал для Германии особеннаго примаса с его собственным судом, как аппеляционную инстанцию для всех епископов Германии. Существование монастырей Лютер в это время еще допускал, но только в ограниченном числе, с строго определенным уставом. Далее для низшаго духовенства Лютер требовал права вступления в брак. Из всего этого видно, что и в «Обращении своем к дворянству» Лютер не разрывает еще единства латинской церкви, не требует уничтожения ея учреждений, а желает только точнее очертить круг ея деятельности, установить границы ея власти. Но главною целью Лютера в это время было—создать национальную немецкую церковь, независимую от римской курии.

Но не прошло и полгода, как Лютер пошел далее. В октябре того же 1520 года он издал в свет другое свое сочинение—«О вавилонском пленении пап». Здесь он затрогивает уже самыя коренныя основы господствующей церкви, указывает, насколько римская церковь расходится с христианством первых веков. Лютер отрицает тут право папы лишать народ чаши, ибо никто не имеет права изменять то, что установлено самим Христом. Что касается таинств, то четыре из них Лютер совсем отверг, оставляя только крещение, причастие и покаяние; но позже Лютер отверг и последнее таинство.

Лютер хорошо понимал те последствия, которыя могут проистекать из таких идей. Он знал, что авторитет целой массы сочинений и лиц должен неминуемо рухнуть, что вся система церковной обрядности должна подвергнуться изменениям. Но он не боялся этих последствий. Он смотрел на себя, как на защитника св. писания, которое, по его мнению, одно заслуживало авторитета.

В то время, как Лютер строил свое здание церковной реформы, над ним собиралась в Риме целая гроза. Эк убедил папу в необходимости издать буллу против Лютера. Папа согласился, хотя и не особенно охотно. Но теперь времена были уже не те. Булла принята была в Германии с открытым неудовольствием. Некоторыя правительства боялись обнародовать ее; другия прямо заявили, что не считают необходимым подчиняться ей. Курфюрст Фридрих открыто от нея отказался. Виттенбергский университет взял Лютера и Карлштадта под свою охрану. Ясно видно было желание стряхнуть оковы, наложенныя Римом. Дела приняли такой крутой оборот, что довели Лютера до того крайне-решительнаго шага, который он совершил 10 декабря 1520 года. Он решился публично сжечь панскую буллу, и он сжег ее торжественно, в виду всех профессоров, студентов и граждан Виттенберга. Буллы, эти крайния орудия папскаго гнева, которыми цари низвергались с престолов, реформаторы возводились на костры, теперь предавались сожжению публично смелым монахом, котораго нельзя было обуздать ни увещаниями, ни советами, ни предостережениями, ни даже отлучением.

Дело было столь великой важности, что обратило на себя всеобщее внимание. Лютер стоял прочно. Благодаря своим богословским сочинениям, отличавшимся замечательными достоинствами, он приобрел массу сторонников. Его сочинения деятельно издавались и распространялись стараниями его друзей. О них говорили с церковных кафедр. Все силы церковной оппозиции сгруппировались вокруг Лютера. Литература видела в деле Лютера свое собственное дело. Вскоре стали появляться различные проэкты и планы будущих учрежден и реформ. Одни обратили исключительно свое внимание на отношение национальной церкви к церкви римской. Никакой другой язык, кроме немецкаго, не должен был употребляться в проповедях. Все прерогативы папства и связанные с ними поборы должны были быть уничтожены. Отлучение, исходящее из Рима, должно было отныне потерять всякое значение. Папския грамоты должны были получать значение для Германии не иначе, как с утверждения собора высшаго национальнаго духовенства. Другие же обратили внимание на реформы в среде самой церкви: требовали ограничения числа праздников, определеннаго вознаграждения священникам, назначения хороших проповедников, ограничения числа постов и т. п.

Но для осуществления всех этих планов и проектов нужна была сильная рука, нужна была власть. Надежды всей Германии обращены были на германскаго императора Карла V. Все были того убеждения, что серьезныя реформы настоятельно необходимы и что без них может возникнуть страшная неурядица в стране. Император, по мнению оппозиции, должен был удалить от себя тех римских клерикалов, которыми окружил себя, и призвать к управлению национальное немецкое дворянство.