VI. ИЗБРАНИЕ КАРЛА V ИМПЕРАТОРОМ

(Из статьи Кудрявцева «Карл V». «Рус. Вестн.» за 1856 г.)

Истекало второе десятилетие XVI в. Максимилиан слабел и дряхлел с каждым годом; открывались новые виды на самую почетную корону во всем образованном европейском мире. Не одно дотоле спокойное честолюбие возбуждено было к необычной деятельности приближавшеюся кончиной императора. К счастью для претендентов и к несчастью для Германии, никакое особенное право не ограничивало выбор лица для замещения немецкаго королевскаго престола. Наследственное право представлялось первое, но оно вовсе не имело безусловнаго значения и, по воле курфюрстов, легко могло быть заменено свободным избранием. От их взаимнаго соглашения зависело провозгласить императором Германии того или другого короля, или даже принца, хотя бы он был чужестраннаго происхождения. Прямое наследственное право неоспоримо принадлежало Карлу испанскому; но Франция совершенно на равной ноге могла противопоставить ему,—если бы оно выпало на ея долю,—согласие курфюрстов на избрание ея короля в немецкие императоры. Искусная дипломатическая интрига значила тут гораздо более, чем законность, основанная на наследственном праве.

Карл нисколько не обманывал себя насчет своих прав престолонаследия в Германии. Он хорошо понимал, что ему, может быть, прийдется иметь дело с самыми близкими своими соперниками, королями французским и английским, и заранее принимал меры, чтобы обезпечить за собою избрание. Первая трудность заключалась в воле самого Максимилиана, который желал передать после себя немецкий престол другому своему внуку, Фердинанду, считая Карла уже достаточно награжденным. Это неудобство было отвращено, благодаря особенно содействию папы, который, в случае разделения австрийскаго дома, имел причины опасаться усиления Франции. Следующия затем меры, принятыя Карлом, относились к князьям-избирателям. С этою целью, в августе 1517 года, нарочный посланный Виллингер отправлен был из Нидерландов в Германию. Он имел поручение условиться по тому же предмету с императором, и старался склонить на сторону Карла князей империи. Для успешнейшаго действия, ему отданы были в распоряжение, сверх обыкновенных, и некоторыя чрезвычайныя средства. Так, он имел в своих руках банковые билеты на значительную сумму на знаменитый аугсбургский банкирский дом Фуггеров. Трем духовным курфюрстам велено было обещать от имени Карла очень выгодныя бенефиции в Испании, а трем светским—пенсионы по 2,000 гульденов; о четвертом не упоминалось в инструкции, потому, вероятно, что его считали слишком честным для подкупа: это был славный покровитель германскаго реформатора, Фридрих Саксонский. Об нем вместе с герцогом баварским и маркграфом бранденбургским поручено было посланному разведать, не согласны ли они, может быть, принять от Карла более почетную награду—орден Золотаго Руна.—Другия значительныя лица в империи также получили разныя лестныя обещания, соответствующия их положению и влиянию.

При содействии Максимилиана, внутри империи дело Карла мало по малу устраивалось по его желанию. Задолго до наступления кризиса он имел уже на своей стороне большую часть владетельных князей Германии. Некоторое время можно было сомневаться за Фридриха Саксонскаго. Между тем, его голос принадлежал к числу самых решительных. Не столько по объему своей власти и сил, сколько по своим высоким нравственным качествам, это был первый авторитет в целой империи. На его стороне было и врожденное благоразумие, и многолетняя опытность. Не раз, в отсутствие императора, управлял он Империею и своими действиями заслужил себе всеобщее уважение. Прозвание Мудраго, данное ему современниками, было не случайное: во всех обстоятельствах своей жизни Фридрих в самом деле отличался неизменным здравомыслием. Для своего времени он был, безспорно, самым верным представителем лучшей стороны немецкаго народнаго характера. Отсюда—почти всеобщая к нему доверенность и внимание к каждому его действию. Потому и в деле избрания его решение было бы самое важное: он мог увлечь за собою многих единственно силой своего авторитета, который высоко ценился во всей Германии. Фридрих долго не обнаруживал своего мнения относительно выборов. Частью природное благоразумие, частью же некоторыя сомнения, имевшия свой корень в его патриотическом чувстве, не дозволяли ему прежде времени высказаться в таком важном деле. Он не имел ничего личнаго против Карла, но не совсем твердо уверен был в благовременности избрания его на германский престол. Однако, благодаря личному вмешательству Максимилиана и его хорошим отношениям к Фридриху, и эта важная трудность была побеждена. Когда на последнем аугсбургском сейме (1518 года) напомнили императору, как необходимо, при настоящих выборах, иметь на своей сторон согласие саксонскаго курфюрста, Максимилиан отвечал с довольною улыбкою: «я уже имею от него добрый совет».

Но и после того оставалось еще сделать очень многое для успеха предположеннаго избрания. Последовавшая вскоре затем смерть Максимилиана обнаружила скрытыя доселе трудности во всей их силе. Не только Франциск, но и Генрих английский открыто выступили с своими притязаниями на немецкий престол. Генрих, правда, мало встретил себе сочувствия в Германии, но король французский, с помощью интриг, денег и обещаний, успел составить себе значительную партию между немецкими князьями и нашел себе партизанов в самой коллегии курфюрстов. Когда князья съехались во Франкфурт на выборы, тогда особенно почувствовалась нерешительность положения. В нем не было более ничего вернаго и определеннаго; уж готовы были жребии, и одна минута могла положить конец всем сомнениям; но даже накануне избрания никто не поручился бы, что оно падет на того, а не другаго претендента. Под конец их осталось только два. Генрих VIII ограничился лишь тем, что в собственноручном письме к курфюрстам искал чести избрания. Но Франциск не хотел допустить ни одного лишняго шага вперед со стороны короля Испании. Между тем как посольство Карла расположилось на время выборов в Гехсте (в Нассау, близ Майна), французское посольство с конною свитой во сто человек стояло близ Рейна, в Кобленце. Оба влияния сходились во Франкфурте и боролись между собой внутри самаго сейма. Избирательные голоса покупались на вес золота. Если один из совместников давал много, то другой обещал еще более. Таким образом, оба влияния уравновешивались между собою на сейме, следствием чего было то, что ни одно имя не могло соединить на себе большинства голосов. Тогда из самаго равновесия партий и невозможности подвинуть их вперед неожиданно возникло новое имя, гораздо более скромное, чем громкия имена властителей Франции и Испании, но всем хорошо знакомое и давно пользовавшееся заслуженным уважением целой империи. Это было имя Фридриха Мудраго, который один из всех курфюрстов остался недоступен подкупу. Предложивший его собранию, архиепископ майнцский, конечно, разсчитывал больше на его отказ, чем на согласие, и имел притом совсем другие виды. Но едва только предложение было пущено в ход, как оно привлекло к себе большую часть голосов. Интрига падала сама собою перед магическим действием популярнаго имени. Ни папа, ни Генрих английский не были против такого выбора. Решение было теперь в руках самого Фридриха. От него зависело принять делаемое ему приношение и предвосхитить венец Германии у своих неутомимых и самонадеянных его искателей. До сих пор Фридрих не высказывался перед другими. Он молчал, потому что не мог еще победить всех своих сомнений. Но он не мог боле упорствовать в молчании, когда от него, именем государства и народа, требовали категорическаго ответа на сделанное ему предложение. Фридрих просил себе только срока на размышление.

Как мы дали заметить выше, мнение саксонскаго курфюрста давно уже склонялось в пользу Карла. Руководясь, главным образом, мыслью о необходимости сильной руки для защиты империи от внешних врагов, благоразумный курфюрст отдавал в этом отношении полное преимущество испанскому королю перед французским. Притом же он принимал в соображение все же более немецкое происхождение Карла в сравнении с его совместником. Если у Фридриха еще оставались сомнения, то они происходили от недостатка уверенности, что у Карла, по вступлении его на престол, найдется довольно доброй воли, чтобы сохранить старыя немецкия привиллегии неприкосновенными; но в последнее время получены были из Гехста положительныя уверения в готовности претендента подписать капитуляцию, которая будет предложена ему избирателями (Wahlcapitulation). Во мнении папы симпатии к австрийскому дому опять начали перевешивать наклонность к французскому союзу. И все-еще, однако, Фридрих держал решение в своих руках и мог каждую минуту поворотить его в ту сторону, куда хотел. С каким же замиранием сердца должны были ждать его речи все присутствующие, когда, в день, назначенный для окончательнаго выбора, он явился в торжественное собрание! Курфюрст майнцский, действуя по соглашению с Фридрихом, опять выступил с предложением в императоры Карла австрийскаго, на что курфюрст трирский держал ответ и старался, в свою очередь, склонить мнение в пользу короля французскаго. Тогда возстал Фридрих саксонский. «В годину опасности—сказал он, имея более всего в виду грозу турецкаго нашествия—мы должны желать себе властителя, с которым нам не страшны были бы никакия невзгоды». Далее Фридрих продолжал: «Пусть носит скипетр тот, кто всех могущественнее, кто один гораздо крепче, чем все наши немецкия силы, соединенныя вместе. Из двух предложенных кандидатов мы должны держаться одного: каждый из них в состоянии защищать нас; но король испанский происходит от немецкой крови, имеет свое местопребывание в немецкой земле (в Нидерландах), носит титул наследственнаго имперскаго князя и, по праву наследства, владеет в Германии теми самыми землями, которыя прямо подвергаются опасности нападения; поэтому он имеет больше прав на нас, чем король французский, котораго исключают наши законы, ибо он чужд нам по крови и языку и не имеет ничего общаго с нашим отечеством. Итак, да будет Карл императором, а свобода и безопасность империи да оградятся твердыми постановлениями».

Когда Фридрих кончил, в зале наступило глубокое молчание. Впечатление, произведенное его речью, было глубоко и сильно. Всякому из слушателей почувствовалось, что между ними упало тяжелое, полновесное слово, котораго тяжесть они могли поднять и понести лишь соединенными силами. Решалась судьба великаго народа, империи, в некотором смысле— судьба мира. Произнесено было слово неотразимаго решения, ибо оно вместе было словом самоотречения. Перед таким словом не могло устоять никакое противоречие. Скоро и курфюрст трирский взял назад свой голос, лучше сказать—присоединил к другим, которые Фридрих увлек за собою. Вскоре после того дворянство и народ созваны были в церковь, и там архиепископ майнцский объявил всенародно о последовавшем избрании Карла австрийскаго, на место умершаго Максимилиана, главою Римской империи. Событие было великой важности не только для Германии, но и лично для Карла. Он торжествовал в одном из самых щекотливых для своего самолюбия положений, но торжествовал благодаря не столько употребленным им средствам, сколько благоразумию и великодушию третьяго лица, как безкорыстнаго посредника между ним и избирателями, и пройдя, сверх того, через опасное совместничество одного из своих прежних союзников. В продолжение выборов была не одна минута, когда казалось, что германская корона не минует рук победителя при Мариньяно. Не того хотел, не того ожидал Карл от своего союза с Франциею. Напрасно Франциск, смягчая начинавшееся раздражение, старался представить свое столкновение с королем в виде благороднаго соперничества двух рыцарей, заискивающих один перед другим благосклонности одной дамы, что, впрочем, не мешает им оставаться друзьями между собою. «Ваш повелитель и я—говорил он испанским послам—мы точно соперники, но отнюдь не враги между собою. У обоих нас одна и та же властительница сердца, но, как следует благородным любовникам, мы оспариваем друг у друга обладание ею не в кровавом бою, а стараемся превзойти один другаго в ея глазах ревностью нашего служения и столько же нежным, сколько почтительным ухаживанием за нею». Франциск мог говорить эти слова от полнаго сердца: они вытекали из его воспитания и постояннаго образа мыслей. Но для Карла подобныя речи не имели никакого смысла: оне были вовсе чужды его обыкновенным понятиям и не могли найти себе в душе его отзыва. Одно только было понятно ему, что другие хотели перебить у него дорогу, по которой он шел к самой возвышенной цели своей, и что самое опасное совместничество угрожало ему от ближайшаго соседа и союзника. С политической точки зрения—а Карл не допускал другой—такой поступок казался изменою, предательством. Как бы ни велико было чувство самоудовлетворения, испытанное Карлом после избрания, он не мог простить Франциску покушения устранить его от наследственнаго престола Германии. Сын Хуана особенно был чувствителен к тем обидам, которыя считал своими личными. Он обыкновенно мало говорил о них, потому что носил их глубоко в душе своей. Он мог надолго подавить чувство своего оскорбления и заставить его молчать в себе, но никогда не отказывался от своего права на возмездие. Кто хоть раз имел несчастие встретиться на одной с ним дороге, тот заранее мог быть уверен, что никогда не заслужит себе от него полнаго прощения.