VIII. ВОРМСКИЙ СЕЙМ, ПЕРЕВОД БИБЛИИ И УСИЛЕНИЕ РЕФОРМАЦИОННАГО ДВИЖЕНИЯ В ГЕРМАНИИ(1)

В конце января 1521 г. Карл открыл в Вормсе свой первый рейхстаг, на котором предстояло обсудить некоторыя государственныя дела, касавшияся устройства администрации, суда и финансов империи, а также порешить дело Лютера. По этому поводу император предложил рейхстагу проэкт своего эдикта в том смысле, что Лютер, возставший против Богом установленнаго порядка, должен быть арестован, а приверженцы его изгнаны. Но ему поставили на вид, что такая мера может привести к печальным последствиям и что благоразумнее будет выслушать Лютера. Это возражение сделано было князьями так единогласно, что ничего не оставалось делать. Решено было, однакож, еще до приглашения Лютера на сейм в Вормсе сделать попытку к соглашению путем мирным. Роль посредника взял на себя духовник императора, францисканский монах Глапион, истый представитель строгаго испанскаго католицизма, горячо принимавший к сердцу интересы церкви и сам считавший необходимым поднять клир в нравственном отношении; он не отвергал даже до известной степени необходимости церковной реформы, но только при условии неизменнаго сохранения основ римской церкви. Глапион даже решительно одобрял нападки Лютера на торг индульгенциями и на вопиющия злоупотребления духовенства при совершении церковных таинств; что же касается учения Лютера о всеобщем священстве и об отрицании церковнаго главенства папы и т. п., то, по мнению Глапиона, этого не мог одобрить ни один христианин. Сочинения Лютера, в которых проводились такия еретическия мнения, он должен был изъять из обращения или же отречься от их авторства. Для достижения соглашения Глапион не считал непреодолимым затруднением даже и папския буллы об отлучении: еслиб Лютер показать себя уступчивым, то папа мог бы взять их назад, а спорные вопросы подвергнуть новому разсмотрению со стороны компетентных и безпристрастных ученых. Чтобы вернее достигнуть своей цели, примирения с Лютером, Глапион обратился к курфюрсту саксонскому, как к единственному государю Германии, который мог еще действовать на мнения Лютера. Но и это ни к чему не привело. Как ни хитрил Глапион, однако он ничего не мог сделать: Лютер оставался тверд в своих убеждениях. «Не думайте, что я готов отказаться от своих мнений,—писал он в это время одному из своих друзей:—если императору угодно меня погубить, то я и на это готов».

В таком настроении ждал Лютер решения великаго вопроса. Карл V не мог не обратить, наконец, внимания на положение дел и тревожное настроение умов, и решено было вызвать Лютера для ответа в Вормс. «Мы постановили, мы и земские чины священной римской империи, выслушав твои объяснения по поводу твоего учения и книг, тобою изданных», писал император в приглашении к Лютеру, котораго называл при этом «почтенным, любезным и благочестивым Мартином Лютером из ордена августинцев». Приглашение послано было с императорским герольдом, который должен был сопровождать Лютера.

Известие о приглашении Лютера императором на сейм произвело в Риме крайне неприятное впечатление. Там не могли помириться с мыслью, что вопросы веры обсуждаются светским собранием и что человек, преданный анафеме, приглашается не к отречению от ереси, а к публичному объяснению. Чтобы успокоить папистов, император повелел властям отобрать все сочинения Лютера. Сторонники Лютера, видя, что паписты приобретают все больше влияния у Карла V, потеряли всякую надежду на его поддержку: они не верили даже охранной грамоте императора и стали опасаться за личную безопасность Лютера. Но в этом критическом положении Лютер обнаружил всю твердость своей воли, всю несокрушимость своей веры. Он успокоивал своих опечаленных друзей и продолжал деятельно работать над своими литературно-богословскими сочинениями.

Лютер отправился в Вормс, сопровождаемый друзьями и императорским почетным герольдом. В городах, лежавших на пути, его встречали с овациями, с триумфом. В некоторых городах он останавливался для проповеди, которая всюду производила громадное впечатление и привлекала массы народа. В Эрфурте получил он известие об эдикте, требовавшем выдачи всех его сочинений; в городах Тюрингии нашел он эдикт этот уже обнародованным. Это еще более смутило друзей Лютера. В Вормсе же в это время не только был уже провозглашен публично неблагоприятный для Лютера эдикт, но и сочинения его сожжены. Но ничто не могло смутить Лютера. Еще на последней станции один из друзей его, советник курфюрста саксонскаго, предостерегал Лютера, чтобы он лучше не показывался в Вормсе, так как в противном случае его легко может постигнуть участь Гуса. «Гус был сожжен, отвечал Лютер, но истина не погибла с ним; я пойду вперед, еслиб даже на меня целились столько дьяволов, сколько здесь черепиц на кровлях».

Так прибыл Лютер в Вормс. 16 апреля 1521 года, около полудня, Лютер совершил торжественный въезд в Вормс. На встречу ему выехали саксонские и многие другие графы и дворяне; на улицах толпились массы любопытнаго народа, с нетерпением ждавшаго видеть удивительнаго монаха. Он сидел в открытой повозке, одетый в свою августинскую рясу; впереди его ехал верхом почетный герольд в мантии с императорским гербом. Так проехали они посреди удивленной, взволнованной толпы народа. При виде ея Лютер почувствовал уверенность в успехе своего дела и сказал: «Бог будет моим помощником».

На другой день вечером Лютер позван был в собрание имперских чинов. Юный император, сидевшие по обеим сторонам его курфюрсты и в числе их Фридрих Мудрый, курфюрст саксонский, множество светских и духовных князей, множество графов, рыцарей и прелатов, знаменитые полководцы, друзья и противники реформации,—все это многочисленное величественное собрание ожидало скромнаго монаха. Когда Лютер вступил в залу заседания, то при виде этого блестящаго собрания он, по свойственной ему застенчивости и непривычности обращаться в высших кругах, был несколько смущен. Он говорил довольно слабым, невнятным голосом, так что многие полагали, что он испугался. Когда Эк прочел список сочинений Лютера и спросил, признает ли он их своими и желает ли отречься от них, то Лютер на первый вопрос ответил утвердительно; что касается втораго вопроса, то он попросил отсрочки для размышления, «так как дело идет о слове Божием и о спасении души». Император, посоветовавшись с своими советниками, согласился на отсрочку. На следующий день Лютер снова появился в собрании. Было поздно, когда его позвали. Зала осветилась множеством факелов; собрание было еще торжественнее, чем накануне; толпы народа были так многочисленны, что князья с трудом могли дойти до своих мест. Все готовились слушать с напряженным вниманием. Но теперь в Лютере незаметно было и следа прежняго смущения: на поставленные ему вопросы он отвечал твердым, мужественным голосом, в котором сказывалось непоколебимое убеждение в истине. На повторенный ему вопрос, желает ли он отречься от своих сочинений, Лютер ответил длинною речью. Он разделил все свои сочинения на три категории: на книги о христианском учении, сочинения против злоупотреблений римскаго двора и сочинения полемическия. Отречься от первых было бы делом неслыханным: это значило бы отвергнуть самую истину; отречься от вторых—значило бы дать повод папистам в конец разорить Германию; затем остаются еще полемическия сочинения, в которых он, как защитник евангелия, нападает на некоторыя личности, находящияся под покровительством Рима и защищаюшия папскую тираннию. Но и от этих сочинений он отречься не может, потому что это значило бы придавать силу врагам в помрачении истины и угнетении народа. Но, прибавил Лютер, так как он не больше, как человек, и, следовательно, может ошибаться, то он просит, чтобы писаниями пророков и апостолов ему доказали его заблуждения,—тогда он готов собственноручно бросить свои сочинения в огонь. При этом Лютер сослался на пример самого Спасителя, который, на вопрос первосвященника Анны об учении его, отвечал: «Если я сказал худо, покажи, что худо». Затем Лютер высказал сожаление, что дело дошло до раздоров и несогласий, которыя могут повести к большим бедствиям для Германии. Но тут оффициал (судья) трирский остановил Лютера, указав ему на то, что он отклонился от прямаго ответа на поставленный ему вопрос; он указал Лютеру на то, что отречение от некоторых мнений не уничтожит еще всего им сделаннаго, что еще найдется, пожалуй, возможность спасти все его книги, если он отречется от того только, что осуждено Констанцским собором и что он принял вопреки повелениям означеннаго собора». Но Лютер отверг непогрешимость соборов так же, как и непогрешимость пап; он говорил, что и собор может погрешать и что он готов доказать это настоящим и прошедшим. Тогда оффициал не продолжал более настаивать и требовал еще раз от Лютера категорическаго ответа, все ли свои мнения считает он сообразными с верою, или отречется от некоторых, и объявил, что если он не отречется, то собрание знает, как поступить с еретиком. Однако же угрозы нисколько не устрашили смелаго монаха: убеждение в правоте своего дела и явное сочувствие большинства ободряли его. Он решился бы, как говорил впоследствии, лишится тысячи голов, еслиб оне были у него, прежде чем произнесет отречение. Он повторил снова, что если текстом Св. Писания не докажут ему, что он заблуждается, то он не хочет и не может отречься от слов своих, «ибо не хорошо поступать против совести». «На этом стою я, сказал он в заключение:—иначе действовать я не могу; Бог да поможет мне. Аминь!»

Речь Лютера произвела весьма сильное впечатление на собрание. Особенно радостно забились сердца патриотов. Некоторые из наиболее известных военачальников, присутствовавших в собрании, пораженные неустрашимостью Лютера, выразили ему каждый по своему свое одобрение: старый Георг Фрундсбергский потрепал его по плечу с видимым одобрением, храбрый Эрих Брауншвейгский послал ему в самую тесноту собрания пива в серебряной чаше. При выходе его из залы собрания раздался голос: «как счастлива должна быть мать, родившая такого человека». Сам Фридрих Мудрый был доволен своим профессором и сказал о нем Спалатину: «О, как хорошо говорил доктор Мартинус перед глазами императора и империи!» и прибавил: «только он очень смел!».

Совершенно противоположное впечатление произвела речь Лютера на Карла, союз котораго с папой в это время был уже делом решенным. Его раздражали упорство Лютера и смелость его речей. Он высказал имперским чинам свое мнение относительно Лютера, объявив при этом, что более выслушивать Лютера нет надобности, так как он его считает еретиком; что и он, император, и все князья покроют себя вечным позором, если потерпят подобное оскорбление святой церкви, и что, наконец, он и жизни не пожалеет для искоренения подобнаго зла.

По выслушании такого решения, князья пришли в сильное безпокойство. И было из-за чего: возбуждение умов было так сильно, что следовало ежеминутно опасаться открытаго возстания. На стенах городской ратуши было написано воззвание к народу взяться за оружие против папистов. В виду этого решено было еще раз попытаться мирно покончить дело Лютера. Карл решился дать ему еще три дня сроку на размышление. Между тем архиепископ пригласил Лютера к себе, убеждал его не производить раскола в церкви, ради единства церкви признать постановления Констанцскаго собора и удержаться от распространения своего учения, и как бы в награду за все это, предлагал ему место приора в своей епархии. Но ничто не помогало: Лютер остался при своем. Когда его убеждали признать судьями своими императора и имперские чины, то он объявил, что не людям судить слово Божие, и заключил свой ответ тем, что если его дело не от Бога, то оно само погибнет, в противном же случае никакими силами не удастся его уничтожить. Таким образом примирение старой церкви с Лютером сделалось невозможным.

В виду непреодолимаго упорства Лютера, некоторые из приближенных к Карлу лиц советовали поступить с Лютером, как поступлено было с Гусом. Но Карл не решился на это в виду той симпатии, которую дело Лютера успело возбудить во всех классах населения, а также из уважения к Фридриху Мудрому. Он отослал Лютера в Виттенберг в сопровождении почетнаго герольда.

При отъезде, друзья намекнули Лютеру, что они его на-время отвезут в безопасное убежище.

В конце апреля Карл опять обратился к имперским чинам с запросом, как поступить с «закоренелым еретиком». Члены рейхстага предоставили дело на усмотрение императора.

Между тем в Риме заключен был формальный союз между папою Львом X и Карлом V: папа обязывался помочь Карлу изгнать французов из Италии, а император обязывался уничтожить в Германии врагов католицизма и отмстить за оскорбление святой церкви. В это же время папский легат Алеандер, находившийся при императоре, сочинил проэкт эдикта против Лютера. Карл выжидал только удобной минуты для внесения этого эдикта в рейхстаг. Действительно, Карл очень ловко воспользовался для своей цели отъездом курфюрстов саксонскаго и пфальцскаго, а также многих других влиятельных членов сейма. 25 мая он пришел в залу собрания, высказал свою благодарность собранию за его труды по разным отраслям управления и при этом прибавил, что необходимо привести в порядок еще некоторыя дела. Затем император пригласил наличных членов в свои покои и приказал Алеандеру прочесть составленный им проэкт эдикта. В эдикте этом говорилось, что так как все кроткия примирительныя меры относительно Лютера истощены, то император должен явиться прямым защитником святой церкви. Лютер выставлялся в эдикте как живое олицетворение нечистаго духа. Он обвинялся, главным образом, в поругании святых таинств и в возбуждении мирян против духовенства. В виду этого, Лютер и его приверженцы должны быть изгнаны, богопротивныя его сочинения сожжены, и, во избежание на будущее время подобных заблуждений, ни одна книга не должна была быть издана отныне без духовной цензуры.

Выслушав чтение эдикта, члены рейхстага дали согласие за себя и за отсутствующих. Алеандер тут же изготовил два экземпляра эдикта от 8 мая, т. е. задним числом, когда курфюрсты были еще все в Вормсе. На другой день в церкви, во время службы, император подписал эдикт, поднесенный ему Алеандером. Но, кроме того, император повелел всем властям, под опасением строгой ответственности, в точности исполнять эдикт. Казалось, что Карл V одним почерком пера поверг в прах стремление немецкой нации к религиозному возрождению, которое лучше люди Германии считали задатком лучшаго будущаго. Но в действительности Карл не в силах был остановить могучаго потока реформации.

Известие об императорском эдикте против Лютера вызвало в Риме необычайную радость. По этому случаю были даже всенародно сожжены два изображения Лютера. Но скоро агенты римскаго двора увидели, как мало пользы принесло им постановление, котораго они добились с таким трудом. В нидерландских владениях, где Карл присутствовал сам, исполняли его повеления и жгли сочинения Лютера. В Германии же императорский эдикт оставался без приложения. Мужество Лютера в собрании имперских чинов снискало ему новых друзей и послужило для многих доказательством истины его учения.

В конце апреля Лютер выехал из Вормса в сопровождении императорскаго герольда, от котораго ему удалось, впрочем, скоро освободиться. При этом Лютер вручил ему два послания, обращенныя к императору и к князьям. В них он уверял императора и князей в своей верноподданности и готовности повиноваться во всем, что не будет касаться его религиозных убеждений. Как и на пути в Вормс, Лютер на обратном пути в некоторых городах останавливался и, по желанию жителей, проповедывал, хотя это и было ему строго запрещено. Но прежняго торжественнаго характера путешествие его уже вовсе не имело. В душе его оставалось какое-то тяжелое, двойственное, неудовлетворенное чувство; с одной стороны, искренняя готовность пожертвовать собою за свои убеждения, с другой—естественное чувство самосохранения.

Между тем, по плану, составленному еще в Вормсе Фридрихом Мудрым при содействии его близких советников, на возвратном пути Лютера в Виттенберг, в то время, как он проезжал по лесистой дороге, повозка его была остановлена, на него напали замаскированные саксонские рыцари, схватили его и, укутав в плащ, отвезли в замок Вартбург, где он, в качестве государственнаго саксонскаго преступника, содержался в строгой тайне под надзором коменданта замка; а в то же время распустили слух, что Лютер схвачен врагами курфюрста и, вероятно, умерщвлен. Народ, опасаясь, что Лютер попал в руки римской партии, страшно волновался, особенно в самом Вормсе, где Лютер еще так недавно был предметом всеобщаго внимания. В Вартбурге жил Лютер в уединении под именем рыцаря Георга. Он стал носить и одежду рыцарскую, отпустил бороду, отростил длинные волосы, так что сделался, действительно неузнаваемым.

Тяжело было в это время душевное настроение Лютера. Он сознавал, что дело преобразования церкви едва начато, что для утверждения его нужно еще много и энергически действовать, а между тем он бездействовал и томился в какой-то почетной полуневоле, лишенный свободы действий. Не без основания сравнивал он себя в это время с птицею запертою в клетке. В предисловии к одному из написанных им в Вартбурге сочинений Лютер сравнивает место своего заключения с пустыней. Он следил еще за ходом событий, узнавая о всех важных происшествиях, касавшихся движения реформы, чрез наиболее близких друзей, знавших о тайне его заключения. Известия о ходе реформации сильно волновали его. Душа его рвалась к деятельности. Ему хотелось самому взять в руки дело реформы и руководить движением. В досаде на то, что обстоятельствами он был осужден на бездействие, в смысле общественной деятельности, Лютер нередко брался за перо и обнаруживал лихорадочную литературную деятельность.

Но и его железная физическая натура в это время надломилась, его стали опять мучить галлюцинации, и он оказывался иногда по целым неделям неспособным взяться за перо. Наконец поездки по окрестным местам, а особенно прогулка и охота по лесам освежили и укрепили его организм, и к нему опять возвратилась бодрость духа. Тогда он задумал воспользоваться своим досугом в Вартбурге для дела, имевшаго громадное историческое значение и важность котораго он и сам сознавал, а именно для перевода библии на немецкий язык. Впрочем, сначала он не считал даже возможным взяться одному за такой громадный труд, как перевод библии. В конце 1521 года он решился перевести хоть один только новый завет; в начале же следующаго года он уже собирался приняться и за перевод ветхаго завета, но только при содействии некоторых из своих наиболее близких виттенбергских друзей. В основание переводнаго языка Лютер положил наречие, употреблявшееся в саксонском судопроизводстве, именно, верхненемецкое, сделавшееся общим языком образованнаго общества всей Германии и языком литературным.

Лютер приступил к переводу библии с тщательною подготовкою: он ревностно изучал греческий и еврейский текст библии; не менее важно было для него основательное знание немецкаго народа, его образа мыслей и способа выражения. С этой целью он вращался в простонародьи, чтобы прислушаться лучше к его речи.

Какия трудности и колебания приходилось испытать Лютеру при переводе библии, видно из его последующей переписки с друзьями, в которой он касается этого вопроса. Так, ему зачастую приходилось по целым дням и неделям доискиваться одного какого нибудь слова, чтобы можно было передать на немецком языке текст ясно и толково. Из книги Иова, говорит Лютер, он с Меланхтоном и еще одним другом, усердно работая, едва успели перевести в четыре дня три строки. Впрочем, в Вартбурге Лютер перевел только пятикнижие Моисея и Новый завет; весь же перевод был окончен только в 1534 году. Библия Лютера имела громадное значение по своему влиянию на последующее развитие германской нации: она сделалась в полном смысл слова народной книгой, служившей объединяющим элементом при чрезвычайной политической раздробленности немецкой империи, племенной обособленности немцев, поддерживая сознание национальнаго единства.

Одновременно с приготовительными работами для перевода библии, Лютер трудился также над составлением книги немецких проповедей, замечательных по своей глубине и задушевности. Переведенная Лютером библия и книга проповедей сделались скоро настольными книгами всякаго грамотнаго простолюдина протестанта и всего более способствовали быстрому возрастанию популярности Лютера.

——————

В то время как Лютер в уединении своем в Вартбурге занят был переводом Евангелия на немецкий язык, услышал он о волнениях в Виттенберге, вызванных целым рядом поспешных и отчасти насильственных нововведений в католическом богослужении и католических обрядах, а также стремлением некоторых фанатиков, настроенных в духе новаго учения, к преобразованию на новых началах не только церкви, но также государства и общества. Главными представителями этой партии движения выступили Карлштадт и Фома Мюнцер. Карлштадт, друг Лютера, был сначала профессором богословия, а потом деканом и ректором в Виттенбергском университете. Это был горячий эксцентричный ревнитель новаго учения, который своим пламенным и бурным красноречием увлек за собой целую толпу молодых энтузиастов-слушателей. До Вормскаго сейма Карлштадт и Лютер долго жили и действовали дружно: оба легко увлекались мистицизмом, оба стремились к реформации, были одинаково непреклонны в своих убеждениях и равно серьезно стремились к достижению своих целей. Но они далеко расходились во взгляде на конечную цель реформации. Лютер хотел освободить новым евангелием только души, а Карлштадт желал освобождения христиан и в земной жизни; Лютер думал действовать постепенно, умеряя разсудком порывы своей страстности, Карлштадт хотел идти быстро, все ниспровергая на пути. Лютер, желая очистить церковь, искал опоры в государях, Карлштадт—в народе. Он хотел провести реформу снизу вверх. Он высоко ценил священное писание, но не считал обязательным буквальный смысл его. Кабинетная ученая деятельность не удовлетворяла его, и он старался провести на практике идею реформации.

Трудно было в самом деле предполагать, чтобы движение умов в Германии, проявившееся с такою энергиею, как только разрыв с Римом был смело и открыто провозглашен самим Лютером сожжением папской буллы и отрицанием авторитета папы и всего, что не оправдывалось буквальным смыслом священнаго писания,—чтобы движение это довольствовалось лишь теоретическим признанием новаго учения. Было, напротив, совершенно естественно со стороны наиболее горячих ревнителей новаго учения стремиться к тому, чтобы отвергнуть главнейшия основания старой церкви, непогрешимость папскаго авторитета и обязательную силу церковных преданий, отвергнуть и преобразовать все то, что в сфере старой церкви зиждилось на этих основаниях, начиная с церковных обрядов.

Первым шагом в этом направлении было нападение двух священников в окрестности Виттенберга на безбрачие духовных, нападение, смело поддержанное Карлштадтом. Уничтожение безбрачия повело к уничтожению монашества: один из монахов августинскаго ордена начал произносить в маленькой августинской церкви в Виттенберге пламенныя проповеди против принципа иноческой жизни. Это произвело сильное волнение в монастыре, и несколько августинцев тотчас же оставили его, а отсюда движение сообщилось и другим монастырям. Нововводители, и во главе их Карлштадт, требовали также насильственно перемены в богослужении и отмены частных обеден. В день Р. Х. 1521 г. Карлштадт говорил проповедь и тотчас совершил обедню, за которой молящиеся приобщались св. тайн под обоими видами, тела и крови Христовой. Не довольствуясь этим, Карлштадт шел каждый день от перемены к перемене: он уничтожил церковныя одежды; потом отвергнул необходимость исповеди пред священником; постановил, чтобы все приступали к св. причащению без предварительнаго приготовления; наконец, он вооружился против постов и св. икон. Правда, сам Карлштадт не принимал непосредственнаго участия в насильственных проявлениях иконоборства, но возбужденные его проповедями, наиболее ревностные последователи и помощники его увлеклись до такой крайности, что даже вламывались в церкви, выбрасывали образа, разоряли исповедальни и алтари.

Сильное сочувствие и поддержку в насильственном осуществлении церковных нововведений нашел Карлштадт в вожаках вновь образовавшейся секты анабаптистов или перекрещенцев, отличавшейся крайним фанатизмом. Лютер не удовлетворял потребностям этих людей и их смелым утопическим мечтаниям. Они утверждали, что не следует буквально придерживаться библии, что каждый верующий может веровать так, как учит «дух»; в своем фанатическом увлечении они утверждали, будто им самим назначено было свыше оправдать их учение и будто «Небесный отец» сам непосредственно внушает им, что им делать, что проповедывать. На этом основании они прежде всего требовали уничтожения церковных обрядов, особенно же крещения детей, так как о нем не говорится в библии; они считали необходимым крещение только взрослых, уже знакомых с религиею, и, исходя из этого, объявили вторичное крещение необходимым условием, существенным основанием христианства. Они проповедывали, что миру готовится конечное раззорение, но что затем настанет царство Божие, «новый мир», где, по истреблении всех безбожников, особенно всех безбожных государей и господ, будет царствовать справедливость. Перекрещенцы шли гораздо дальше Карлштадта, они не довольствовались церковными преобразованиями; они мечтали о совершенном преобразовании всего государственнаго и общественнаго строя, стали проповедывать общение имущества, уничтожение брака и т. п. Главным представителем перекрещенцев был горячий фанатик—Фома Мюнцер, ученый проповедник в цвикауской церкви Богоматери, стремившийся к полному преобразованию церкви и государства и возстановлению их на новых основаниях.

Когда в Виттенберг пришли товарищи Мюнцера, цвикауские пророки, Карлштадт не устоял против их проповедей и предсказаний о наступлении «новаго царства Божия» и увлекся их стремлением немедленно, быстро и насильственно утвердить на земле царство свободы и равенства. Цвикауские пророки, при появлении своем в Виттенберге, нашли там во всеобщем волнении умов, стремившихся к неведомому новому, благодарную почву для своих проповедей, особенно после того, как им удалось привлечь на свою сторону Карлштадта, который, за отсутствием Лютера, играл теперь в Виттенберге первенствующую роль и руководил общественным мнением. Поэтому волнение в Виттенберге достигло высшей степени неистовства, наиболее резким проявлением котораго было истребление фанатическою молодежью икон и алтарей.

Когда Лютер в Вартбурге, в марте 1522 г., узнал о волнениях, происшедших, в Виттенберге, он не страшась опалы ни императора, ни папы, тотчас же оставил место своего заключения, и поспешил туда, чтобы силою своего слова успокоить умы и победить те элементы разрушения, которые готовы были потрясти все общественное здание. Лютер говорил друзьям, что ничто в жизни не оскорбляло и не огорчало его так глубоко, как эти волнения, которыя казались ему поруганием св. Евангелия и его собственных мнений. В первое же воскресенье, после прибытия своего в Виттенберг, Лютер выступил с энергическою проповедью, в которой он опроверг некоторыя из произведенных перемен, хотя и остерегался лично оскорбить нововводителей. «Слово сотворило небо и землю и все вещи: то же Слово должно действовать и здесь, а не мы, бедные грешники», сказал Лютер. «Я хочу проповедывать, хочу говорить, хочу писать; но силою навязывать не хочу никому ничего, ибо вера должна быть принимаема без всякаго принуждения. Вступать в брак, не поклоняться иконам, постригаться в монахи, разстригаться, есть мясо в постные дни—все это отдается на волю, и никто не может этого запретить. Можешь все это соблюдать без отягощения своей совести—соблюдай, не можешь—не соблюдай. Есть много людей, которые поклоняются солнцу, месяцу и звездам, что же? должны ли мы хлопотать о том, чтобы низвергнуть с неба солнце, луну и звезды?» Восемь дней проповедывал в этом дух Лютер против слишком поспешных и насильственных нововведений его рьяных последователей, нападая, главным образом, на обнаруженную ими нетерпимость и уклонение от заповеди о любви к ближним. Перед пламенным красноречием Лютера стихли рьяные реформаторы и улеглись волнения в Виттенберге. Карлштадт и цвикауские пророки должны были покинуть Виттенберг, не будучи в силах побороть громадное влияние Лютера на виттенбергскую общину; но, не разубежденные его проповедями, они оставили Виттенберг с крайним раздражением против Лютера, как против крайняго консерватора. С этого времени пути умеренных и крайних проповедников реформы еще более разошлись.

Лютер был, конечно, прав, когда он выступил в Виттенберге против насильственнаго проведения церковной реформы и указывал на необходимость терпимости во имя проповедуемой Евангелием любви к ближнему. Скоро, однакож, сам Лютер оказался неверным гуманным принципам Евангелия, обнаружив крайнюю нетерпимость и даже нехристианскую жестокость, как относительно Карлштадта и Мюнцера, так и вообще относительно проповедников, несогласных с его воззрениями, словом, всех тех, которые, не довольствуясь тесными рамками церковной реформы, связывали с нею также и необходимость преобразований в сфере политической и общественной. Когда Карлштадт, вынужденный оставить Виттенберг, удалился в Орламюнде, где народ встретил его с радостью, Лютер настоял на том, чтобы Карлштадту было запрещено говорить и писать и чтобы было наложено запрещение на изданныя сочинения его. Лютера возстановлял, главным образом, против Карлштадта начавшийся в то время спор о причастии, так как Карлштадт отрицал телесное присутствие Христа в причастии. Наконец Лютер возбудил такое негодование против Карлштадта и его друзей, что они были изгнаны из Саксонии. А между тем Лютер сам вводил впоследствии те же нововведения в церкви, которыя начал Карлштадт. Еще более резко выступил Лютер несколько позже против Мюнцера и его последователей: он яростно взывал к мерам преследования против Мюнцера так же, как и против Карлштадта, и склонял правительства запрещать и истреблять их сочинения и изгонять не только самих авторов, но и лиц, печатавших их сочинения. Таким образом Лютер даже против своих последователей, отступавших в чем-либо от формулированных им самим догматов, обнаружил крайнее озлобление. «Против их скверностей и обмана, говорил он гласно, я допускаю всякия меры, ради спасения душ».

Горячо преданный делу церковной реформы, в котором ему, несомненно, принадлежит инициатива, Лютер не мог допустить, чтобы возбужденное им движение перешло границы, которыя он определил ему. Лютер чувствовал себя по временам исполненным божественнаго духа и, слушая себя, верил в эти минуты, что устами его говорит сам Бог. Убеждение это тем более укоренялось в нем, что его считали пророком не только простые люди, считавшие его «человеком Божиим», но и его ученые друзья, как напр., Меланхтон. В этом убеждении он сам поставил себя авторитетом; только догматы католицизма заменил он новыми догматами. Сам того не сознавая, Лютер желал сам сосредоточить в своем лице все умственное движение реформации. А между тем главной идеей и исходным пунктом возбужденнаго Лютером реформатскаго движения была свобода мнений, свободное толкование св. писания. Но свобода мнений в религиозных вопросах по необходимости приводила к тому же и в вопросах политических. Лютер, возстав против такой свободы мнений, таким образом очутился в явном противоречии с своей собственной основной идеей.