IX. ФОМА МЮНЦЕР И ОТНОШЕНИЕ ЕГО К ЛЮТЕРУ

(По соч. Циммермана: «История великой крестьянской войны», т. I)

Тяготевшее на народе иго было причиною нескольких возмущений еще задолго до реформации Лютера и постепенно подготовляло всеобщее возстание. Реформация только подлила в огонь масла. Не смотря на то, что уже с давних пор весь народ терпел притеснения, ни одно из всех местных возстаний не сделалось общим до тех пор, пока религиозный вопрос не затронул всего общества. Евангелие стало знаменем, под которым угнетенный народ соединился для общей цели.

Реформация распространила идею свободы и пробудила до тех пор неизвестныя чувства, ожидания и надежды; она сделала любимым занятием, даже потребностию—анализ всего того, что люди считали до тех пор святым. Смелость, с которою она разбирала религиозныя истины и религиозные обряды, дала возможность обратиться столь же смело к изследованию гражданских обычаев и прав, возбудила пламенное чувство, выразившееся в сочинениях и песнях, которыми утешались крестьяне. Реформация не могла бы возбудить этих порывов без помощи долговременнаго гнета; но точно также и долговременный гнет не вызвал бы без помощи реформации всеобщаго возстания.

Нельзя сказать, чтобы простой народ не понял учения Лютера,—нет; но он верно понял учение других проповедников, не согласных с Лютером и шедших дальше его: они выразительно и ясно предлагали новое евангелие религиозной и гражданской свободы всем, стремившимся к спасению и освобождению, и доказывали несовместность крепостнаго состояния с учением Христа.

В то самое время, когда Лютер начинал умерять свои революционныя вспышки, люди, бывшие частью его сотрудниками, частью продолжателями, действовали одновременно с Ульрихом фон-Гуттеном и по смерти его именно в этом смысле. Они делали из слова Божия смелые политические выводы. То были люди с сердцем теплым, горячо бившимся за народ; но между ними были и дикие фанатики.

В 1521—24 г. множество воззваний постепенно настраивали народ в революционном смысле. Но живое слово странствующих проповедников действовало несравненно сильнее. Подобно апостолам, странствовали эти люди всех сословий, ученые и неученые, дворяне и недворяне, с места на место, из страны в страну. Эти странствующие проповедники были представителями демократическаго движения. Целью их была революция и основание новой христианской республики. В их проповедях политика сливалась с религией. Они разъясняли библейскими изречениями положение народа и современные спорные церковные вопросы. Их любимой темой была безпощадная критика нравов светских и духовных властей.

Первым и главным деятелем в этом отношении был Фома Мюнцер.

Он родился в Штольберге, у подножия Гарца, в 1490 г.; повидимому, он рано лишился отца. Существует сказание, что графы Штольберги приказали повесить его отца, бывшаго человеком зажиточным.

В Мюнцере рано проявились реформаторския наклонности. Он учился прилежно, вероятно, в Виттенберге и Лейпциге и достиг степени доктора. Даже противник его, Меланхтон, сознавался, что он был очень искусен в священном писании. Он мог при всяком случае подкрепить свои слова библейскими текстами. Совершенно независимо от Лютера и от всех прочих вождей реформации, Фома Мюнцер начал действовать гораздо раньше их и так решительно, что сразу отделился от государственной церкви и вступил с нею в борьбу. Еще до Лютера он считал библию единственным источником познания и религиознаго учения. Он полагал, что существование верховнаго главы видимой церкви и его высших и нисших служителей противоречит тому идеалу Христовой церкви, который указан в библии.

Еще юношей, занимая место учителя в одной латинской школе, он основал тайное общество с целию преобразования духовенства. Число членов его было незначительно. В 1515 г. Мюнцер сделался священником одного женскаго монастыря близ Ашерслебена. Уже тогда он отступал в отправлении своей должности и в служении обедни от догматов римской церкви. Вскоре он сделался учителем брауншвейгской гимназии Мартина: в 1519 г. стал снова духовным отцом в женском монастыре близ Вейсенфельда, а в 1520—проповедником в цвикауской церкви Богоматери. Здесь еще энергичнее, чем в Галле и Брауншвейге, начал он проповедывать против «слепых пастырей слепых овец, которые во время своих безконечных молебствий успевают прибрать к рукам имущество вдов и у одра умирающих думают не о религии, а об удовлетворении своей ненасытной алчности». В проповедях Мюнцер ссылался на Евангелие.

В то время Мюнцер был в восторге от Лютера. Он надеялся, что доктор богословия и виттенбергский профессор, действуя под покровительством могущественнаго имперскаго государя, может иметь более значительные успехи, чем он в своем незначительном положении и живя в стране, владетель которой был так враждебен всяким нововведениям.

Но вскоре Мюнцер заметил, что Лютер не делает всего, чего он ожидал от него. Лютер не делает ни шагу к тем реформам, которыя, по мнению Мюнцера, были необходимы христианам, а именно—полное преобразование государства и церкви и возстановление их на новых основаниях. Мюнцер был твердо убежден в необходимости разрушить старую церковь до основания и уничтожить все существовавшия государственныя отношения.

Деятельность Лютера побудила Мюнцера снова обратиться к богословским занятиям. Дух сомнения усиливался в нем.

Лютер отрекся от этой видимой церкви, но продолжал держаться многих догматов ея, защищая непогрешимость древняго церковнаго учения и ставя его наравне с библейским.

Мюнцер видел эту непоследовательность Лютера. Обломки церковнаго предания, за которые держался Лютер, не имели значения в глазах Мюнцера. Лютер считал их непогрешимыми, между тем как сам отрицал непогрешимость церкви.

Неудовлетворенный богословием, недовольный христианством, Мюнцер бросился в мистицизм. Он предался чтению средневековых мистиков. Мюнцер был поэт и эксцентрик. Чувствительность и воображение преобладали над его обширным умом. Он читал преимущественно истории о таких личностях, которым приписывались лицезрение Бога и тайныя откровения.

В это время Мюнцер с успехом проповедывал в разных местах. Простому народу нравилось, что он толкует о деятельном христианстве, о христианской жизни, а не о вере, как лютеране.

Еще в Цвикау он понимал, что церковная реформация должна обратиться в национальную революцию; однако публично он не высказывал этого прямо, хотя не скрывал, что в религиозных вопросах идет дальше Лютера. Он не приписывал большого значения отрицанию папской власти, индульгенций, чистилища, заупокойных обеден и других злоупотреблений. Мюнцер желал больше энергии, хотел полнаго разрыва с церковью, требовал основания вполне чистой церкви истинных детей Божиих, которая имела бы в себе дух Божий и управлялась Им самим. Он называл Лютера человеком изнеженным, любящим тешить плоть на пуховиках, и упрекал его в том, что для него вера все, а дела ничего, и что он оставляет народ в его прежних грехах. По мнению Мюнцера, эта мертвая проповедь веры вреднее евангелию, чем учение папистов. Он говорил, что нужно чаще помышлять о Боге, который и теперь, как прежде, действует на людей откровением.

С того самаго времени, как Мюнцер в первый раз начал размышлять и присматриваться, сердце его сильно сочувствовало «позору и бедствиям его народа». Он чувствовал в себе призвание свыше освободить народ и отомстить за него.

Враги его приписывали его деятельность честолюбию. Правда, в нем было честолюбие; его желания парили высоко, сливаясь с его энтузиазмом; но славолюбие не было главным побуждением в его поступках. В душе Мюнцера было много мрачнаго, дикаго, но в этом мраке ярким пламенем горело жаркое чувство любви к народу, к человечеству. Честолюбец и мечтатель, он был честный человек.

Чем глубже вникал он в ветхий и новый завет и его мистиков, тем больше казался ему контраст между существующим порядком и тем, чем ему следовало бы быть. Он полагал, что государство должно быть одушевлено духом христианства. По его мнению, общество и его нравы должны быть организованы по учению Христа. Дабы осуществить, таким образом, христианство в мире, следовало обратить законы царства Божия в государственныя постановления и равенство людей перед Богом—в равенство их на земле.

В своем юношеском увлечении Мюнцер забыл, что невозможно сразу произвести такой переворот и что полное равенство вообще неосуществимо. Его влекли вперед страстность его желаний и надежд для народа, его воображение и, быть может, также честолюбивое стремление сделаться освободителем своего народа. Эти чувства до того овладели им, что он сам не мог дать себе отчета, действует ли он по личному убеждению, или его влечет вперед высший дух, вселившийся в него. Он ожидал основания Новаго Иерусалима не за гробом, не в будущей жизни, а на земле, на германской почве; царство свободы и радости должно было возникнуть, по его желанию, немедленно, быстро и насильственно. В нем было что-то огненное, неудержимое, насильственное. Он принял безусловно заветы мести и разрушения, данныя в библии израильтянам.

Мюнцер был не простым мечтателем, который способен только бредить и мечтать. Он действовал с разсчетом, хотя ошибался в нем; он мыслил, разсуждал, создавал планы; он возвещал шансы и делал дело. Он вложил в свои мечты и предначертания всю свою полную душу, но политический разум его был незрел; поэтому он решился на такое дело, которое было не по силам ни ему, ни его веку.

Из Цвикау, где Мюнцер вступил в сношения с фанатиками и мистиками, хотя и не верил в их пророчества, он обратился прежде всего в Богемию, эту колыбель учения таборитов. В Праге он издал воззвание на латинском и немецком языках, названное им «Протестом». «Я хочу,—говорил он, между прочим,—огласить вместе с великим поборником Христа, Яном Гусом, своды храма новым гимном. Долго голодали и жаждали люди святой справедливости, и сбылось над ними пророчество Иеремии: «Дети просили хлеба, и никто не дал им его». «Полный скорби и сострадания, я от всего сердца оплакиваю гибель истинной церкви Божией; среди развалин ея христианский мир не видит, что его объемлет египетский мрак. Когда народ перестал избирать проповедников, начался обман; с тех пор учение церкви и порядок перестали быть в Германии гласом Божиим». «Но возрадуйтесь! заключает он после страшных нападок на духовенство и учение церкви:—всходы ваших пашней побелели и готовы к жатве. Небо наняло меня в поденщики по грошу в день, и я точу мой серп, чтобы жать колосья. Голос мой возвестит высшую истину, уста мои проклянут безбожников; я пришел в ваши благословенные пределы, о любезные чешские братья, чтобы обличить и истребить этих безбожников. Не мешайте, но помогите мне! Я обещаю вам великую славу и честь; здесь начнется новая апостольская церковь и изыдет отсюда во все стороны мира. Церковь будет молиться не немому, а живому, глаголющему Богу. Если я солгу в живом слов Божием, которое ныне исходит из моих уст, то готов понести бремя Иеремии и предаться мукам здешней и вечной жизни».

Нужно было большое мужество, чтобы высказывать такия речи, из которых мы привели самыя умеренныя слова, в незнакомой, чужой стране, в большом городе, среди духовенства, снова сделавшагося могущественным. Мюнцер—вполне юноша, полный доверия к себе, безрасудно отважный юноша; у него нет ничего, кроме самого себя, веры в свое предназначение и убеждения, что настало время действовать. Но в Богемии он не нашел приверженцев: его встретили презрением, и он был принужден покинуть эту страну. Это не поколебало его веры в самого себя и в свое призвание. Если бы им руководило только честолюбие юношескаго легкомыслия, то встреченныя им препятствия устрашили бы его. Но Мюнцер серьезно желал исправить мир; он безпрестанно помышлял о терновом венце спасителя народов и считал безбожным не желать уподобиться страданиями Христу. Он был готов, как говорил в заключении своего пражскаго воззвания, пожертвовать жизнью за свое дело; впоследствии он доказал это на деле.

В конце 1522 года он сделался проповедником в Альтштедте, в Тюрингии. Здесь он приказал отправлять богослужение на общепонятном немецком языке; он постановил, чтобы в церквах читали не только отрывки из Евангелия и посланий, но и все прочия библейския книги, чтобы говорили об них проповеди. Из Эйслебена, Мансфельда и многих других городов стекался народ в Альтштедт слушать проповеди Мюнцера, как на богомолье.

Народу нравились его резкия поучения духовенству и светским владетелям. Он быстрыми шагами шел вперед, с каждым шагом все более увлекаясь. Он намеревался даже склонить государей силою распространить новую проповедь. Мюнцер неоднократно настойчиво склонял к тому саксонских братьев, курфюрста Фридриха Мудраго и герцога Иоанна. «Драгоценные и любезнейшие правители, писал он им, если вы видите и понимаете бедствия христианства, то вами должно овладеть такое рвение, как царем Иудеев (Кн. Цар. 4, 9, 10). Поэтому должен возстать новый Даниил и показать вам откровение, и пророк этот должен, как учит Моисей (Пятикниж. 20), стать во главе народа. Он примирит гнев государей и негодующаго народа. Господь говорит: «Я пришел не с миром, а с мечом.—Но на что вам меч?—На то, чтобы истреблять и удалять злых, препятствующих Евангелию; вот что вы должны делать, если хотите служить Богу».

Теперь он энергически требовал того, на что сперва только намекал, а именно—освобождения от ига буквы не только церковных догматов, но и библии. Он требовал, чтобы библию понимали и толковали с духовной стороны; он даже прямо противопоставил библейскому авторитету святой дух, действующий в человеческой душе, даже просто разум человеческий, который он считал чистейшим и непосредственнейшим источником истины для человечества.

Увидя, что государи глухи к его требованиям, Мюнцер обратился с энергическими воззваниями к народу, убеждая его пособить самому себе. Он старался поддержать силу своих слов устройством обществ. Он учредил тайное общество в Альтштедте, которое обязалось торжественной клятвою действовать заодно и основать новое царство Божие, царство братскаго равенства, свободы и радости. Мюнцер считал единственным средством спасти человечество—возстановить первобытное равенство посредством возвращения христианской церкви к ея прежнему характеру. Для этого необходимо уничтожить все «губящее правление Христово», все, что повергает народ в бедствие и держит его в нищете—господ, священников и деспотию буквы; все германские народы, все христиане должны вступить в общий союз, предпринять общими силами борьбу для освобождения всего христианства, самих себя и всего мира. Государей и господ следует также приглашать вступить в этот союз. Все должно быть общим—работа и имущество; каждому следует давать по нуждам и потребностям его.

Чтобы распространить свое общество, Мюнцер послал во все германския области доверенных людей, втайне действовавших в его видах. В то же время он издал несколько возмутительных сочинений. Эти сочинения и проповеди его сильно распространяли его учение в простом народе. Он говорил почти всегда об одном: о необходимости завоевать для народа свободу и для царства Господня власть на земле. Содержание его речей и проповедей было не столько религиозное, сколько политическое с религиозным оттенком; он возвещал наступление новаго гражданственно-счастливаго времени, скорое исполнение пророчеств ветхаго и новаго завета и начало порядка, где не будет ни тираннов, ни барщины, ни мертваго поклонения букве закона, ни духовнаго рабства, ни каст, где церковь и государство сольются в царство свободных и святых, и настанет истинное священство,—священство всего рода человеческаго. Он вменял каждому в обязанность всячески, словом и делом, содействовать утверждению этого порядка.

Мюнцер был очень красноречив, хотя не такой великий оратор, как Лютер. Речь реформатора, ясная, как солнце, могущественная, мгновенно создающая для каждаго понятия настоящее, понятное всем выражение, была несвойственна Мюнцеру. Лишь впоследствии приобрела его речь ясность. Но для массы неясность его выражений вполне выкупалась декламацией, полной пророческаго пыла, увлекавшаго и оратора, и слушателей. Он не только начитался древних пророков, но имел в самом себе их дух и чувство. Кроме прелести устной проповеди, речь его обладала другим блестящим свойством, общим ему с Лютером. Вполне знакомый с священным писанием, он умел выковывать из него орудие для своей цели, громовыя стрелы против существующаго порядка, против церкви и государства, и, когда он гремел с кафедры пламенными текстами и картинами, народ стоял очарованный и в каждом движении уст, в каждом взоре, в каждом движении демократическаго проповедника узнавал своего пророка.

Так проповедывал он однажды против «идолопоклонства иконопочитания». Богомольцы во множестве посещали меллербахскую капеллу близ Альтштедта. Народ, разгоряченный проповедями Мюнцера, начал делать грозныя заявления против часовни. Мюнцер посоветовал келейнику, ожидавшему в часовне богослужения, уйти, чтобы не потерпеть от народной ярости. Келейник во время послушал Мюнцера: только что он ушел, как пришли толпы альтштедтцев, разбили иконы и сожгли капеллу.

Фридрих и Иоанн Саксонские прибыли лично в Альтштедт и приказали Мюнцеру произнести проповедь в их присутствии в замке. Он говорил перед ними так же смело как всегда. Он снова убеждал их истребить идолослужение и ввести силою Евангелие. «Безбожники не имеют права жить,—говорил он,—разве только избранные захотят пощадить их (Моис. II, 23); если государи не истребляют безбожников, то Бог отымет у них меч».

Мюнцер считал себя настоящим ветхозаветным пророком, призванным говорить, во имя Иеговы, там, где все молчат. Он напечатал свою проповедь. Но герцог Иоанн, недовольный ея изданием, велел изгнать из страны мюнцерова типографа. Мюнцер был этим очень оскорблен. Он писал в 1523 году, требуя чтобы ему позволено было распространять между всеми людьми то, что ему открыто свыше, и прося государей обратить внимание на его боговдохновенныя речи.

Лютер издал против Мюнцера «послание к курфюрсту саксонскому о мятежном духе». Он просил государей положить конец безчинствам и предупредить возстание, так как лжепророки не расположены ограничиться словами и обнаруживают намерение пустить в ход кулаки и начать действовать против властей силою.

Мюнцер упрекал виттенбергскаго реформатора в намерении отдать церковь, исторгнутую из власти папы, в руки государей и сделаться новым папой. Лютер, говорил он, бранит только бедных монахов, священников и купцов, а безбожных правителей не судит и не наказывает.

Лютер был раздражен против Мюнцера за его нападки на свою особу и свое учение; кроме того, ему не нравились революционныя стремления Мюнцера, потому что они могли иметь невыгодное влияние на дело самого Лютера. Меланхтон писал Спалатину: они обращают Евангелие на служение мирской политике. Лютер написал оффициальное послание саксонским государям, советуя им «противиться духу мятежа».

16 августа курфюрст издал альтштедскому совету строгое повеление удалить проповедника из города. В городе еще прежде распространился слух, что хотят схватить Мюнцера и выдать «злейшим врагам Евангелия». Узнав об этом, он надел панцырь, шлем и щит, взял алебарду и на ночь окружил себя друзьями для безопасности. Магистрат, как верные подданные, «более уважал присягу и обязанности свои, чем слово Божие», и не заступился за Мюнцера; убедившись в этом, Мюнцер понял невозможность оставаться долее в Альтштедте и в ту же ночь удалился из города. Он отправился в соседний имперский город Мюльгаузен. Лютер поспешил предостеречь мюльгаузенский совет против Мюнцера и его учения, советуя ему не терпеть в городе ни пророка, ни его проповедей.