XI. СУДЬБЫ РЕЛИГИОЗНАГО УЧЕНИЯ В ГЕРМАНИИ ОТ ВОРМСКАГО ДО АУГСБУРГСКАГО СЕЙМА

(Из статей Кудрявцева: «Карл V». «Русский Вестник» 1856 г.)

Карл V очень ошибался, если, возвращаясь в Германию после восьмилетняго отсутствия, думал найти страну почти в том положении, в каком оставил ее вскоре после Вормскаго сейма. С тех пор в ней многое изменилось, и что еще возможно было для центральной власти в 1521 году, над тем самым ей пришлось бы сильно задуматься в конце того же десятилетия. Благоприятная минута была пропущена навсегда. Движение, с которым нетрудно еще было управиться в начале, стало теперь великою общественною силою, против которой неверно было даже и употребление оружия. Убеждение одного лица вошло в общее сознание народа и не могло быть подавлено никакими насильственными средствами.

В восемь лет дело немецкаго реформатора не только покорило себе большую часть умов в Германии, но и привлекло на свою сторону значительную часть политических сил в империи. Направление определилось, многочисленное общество его последователей получило правильную организацию и нашло себе надежную опору в образовавшемся под влиянием новаго учения политическом союзе князей. Для законнаго существования в пределах Империи ему недоставало только признания со стороны верховнаго ея авторитета.

Единственное важное последствие Вормскаго сейма, удаление Лютера со сцены, вместо того, чтобы обратиться во вред реформации, послужило в ея же пользу. В вартбургском уединении реформатор положил начало великому труду, который должен был послужить оправданием его стремлений перед лицом немецкаго народа и дать в руки публике могущественное орудие против ухищрений римской доктрины. Известно, как велико было действие, произведенное на умы в Германии немецким переводом библии, который отчасти исполнен был Лютером во время пребывания в вартбургском замке. Многое, что доселе принималось на веру реформатора, утверждалось теперь в общем сознании по силе крепкаго разумнаго убеждения. Истина, столько времени закрытая от глаз народа покровом чуждаго языка, стала доступна его слуху и понятна его уму. Каждый мог, по желанию, поверять слова виттенбергскаго богослова, и, не останавливаясь на букве, входить в самый дух его учения.

Кроме того, учение продолжало распространяться далее своею собственною силою, по принятым им прежде направлениям, ибо оно вышло из глубины немецкаго духа и вполне отвечало высшим умственным требованиям народа. Это был протест против преобладания внешности в религии, это было обращение к лучшим силам человека именем внутренняго религиознаго чувства, почти совершенно вытесненнаго господствующим учением, которое полагало все заслуги человека лишь во внешних делах. По счастию, Вормское собрание слишком мало значения придавало новому учению и даже не позаботилось поставить какие либо пределы его распространению. Не встречая себе много внешних препятствий, оно так же легко сообщалось народному духу после Вормскаго сейма, как и до того времени. Каждый месяц, каждая неделя прибавляли что нибудь вновь к его несомненным успехам. Виттенберг попрежнему служил центром, откуда новое учение расходилось радиусами по всему протяжению Германии. Движение совершало свой естественный оборот. Каждый пункт, приобретенный вновь реформационному учению, пускал от себя его ветви далее. Всего яснее были успехи движения на севере и западе; впрочем, почти с неменьшею быстротою оно простиралось вперед и в прочих направлениях. Едва прошло несколько лет после вормских решений, как уже реформационное учение не было новостью не только в Брауншвейге, Мекленбурге, Люнебурге, но даже и в более отдаленном Виртемберге, наконец в Баварии, Австрии и Пруссии.

Движение было в полном смысле слова народное, потому что охватывало одно за другим почти все сословия. Первые следовали ему образованные классы. Через них мало по малу оно сообщалось и другим слоям общества. С особенных успехом принималось оно между городскими жителями, но, не ограничиваясь чертою города, проникало отсюда даже в массу сельскаго народонаселения. Рыцарское сословие участвовало в движении в той мере, в какой приготовлено было к нему образованием. Даже некоторыя монашеския братства не остались вовсе чужды происходившему вокруг них обращению новых идей. Везде заводились новыя школы, и умножалось число типографий. По словам Эразма, в Германии только и читали, что сочинения в защиту и против Лютера. Классическия занятия, которыя перед тем были в сильном ходу, все больше и больше уступали направлению, которое выходило из Виттенберга. Распространяясь, таким образом, вверх и вниз, оно скоро приобрело себе ревностных приверженцев между довереннейшими советниками князей и, наконец, между ними самими считало немало искренних последователей. Поколение, защищавшее реформацию из политических разсчетов, мало по малу уступало место другому, которое принимало ея интересы прямо к сердцу. Таково было особенно заметное различие между курфюрстом Фридрихом Мудрым и его преемниками, Иоганном и Иоганном-Фридрихом.

Пока Карл отсутствовал в Германии, реформации более всего угрожала опасность от нея самой, то-есть от тех крайних стремлений, которыя естественно соединяются со всяким умственным движением, как его неумеренныя и неразумныя последствия. Реформация сильно расшатала систему старых воззрений на мир, на природу, на общество, так что ни одно из прежних начал не казалось уже довольно твердым. Неизбежным следствием такого потрясения было, между прочим, то, что все стало опять вопросом, и всяк считал себя в праве не только произносить свое решение, но и навязывать его целому обществу. Со дна его поднялись самыя необузданныя страсти и увлекли большинство тех, которые уже выбиты были из старой колеи новым движением. Мечтатели, один необузданнее другого, безпрестанно выходили из толпы и, под предлогом необходимости перестроить общественный порядок, готовы были совершенно ниспровергнуть его. Спор переносился из сферы религиозной в социальную. Под влиянием Карлштадта, Мюнцера и других, мирное течение реформации едва не превратилось в бурный, разрушительный водоворот. Увлекаемая ими, она перерождалась в страшную анархию, в которой неминуемо должна была потеряться, погубив с собою и само общество. Опасность была тем выше, что реформация, в собственном смысле, не успела вполне определиться, то-есть не нашла еще твердых границ, которыя бы отделяли ее, с одной стороны, от господствовавших прежде направлений, а с другой—от тех крайностей, которыя вытекали из ея начал путем фантастических выводов. Словом, она еще не отыскала своей окончательной формулы и потому легко могла быть смешана с другими современными, хотя вовсе не родственными ей, явлениями. Но обстоятельство, которое всего боле грозило ей гибелью, также обратилось в ея пользу. Тот, кто был главным виновником реформации, носил в душе своей и настоящую ея меру. Под оболочкою, часто мистическою, его речей скрывался глубокий практический смысл. В обступавших его крайних направлениях он отыскал разумные пределы, которых до того времени не доставало его учению. Он тотчас заметил тонкую черту, где начиналось разделение, и поспешил обозначить ее, по своему обычаю, такими резкими признаками, что никто не мог смешать двух смежных, но противоположных между собою лагерей. Не только он не хотел поддерживать неумеренных нововводителей, но при всяком случае старался энергически им противодействовать. Чем больше они раздували фанатизм в народе, тем настоятельнее был реформатор в своих мирных внушениях. Когда они проповедывали буйство и насилие, он требовал от своих последователей покорности и терпения. Наконец, когда в общем возстании Германии они вздумали ниспровергнуть существующия отношения между территориальною властию и ея подданными, Лютер открыто принял сторону князей и своими патриотическими воззваниями много способствовал делу порядка и спокойствия страны.

Нет ничего несправедливее тех упреков, которые делает иногда немецкому реформатору новая историография, поставляя ему в вину то, что он ограничился чисто религиозною реформою и решительно отверг от себя все другия попытки преобразований. Напротив того, ничто столько не свидетельствует в пользу его мудрости и великаго практическаго смысла, как это умение его держаться в пределах одной задачи, тогда как легко было увлечься другими направлениями, не имевшими с нею ничего общаго, кроме современности. В том и состоит его величие, что среди всеобщаго волнения и смешения всех понятий он остался вполне верен своему истинному призванию и не хотел допустить в него ничего посторонняго. Он понял сначала, инстинктом, а потом разумом. в чем была величайшая, не терпящая никакого отлагательства, потребность времени, и, посвятив на удовлетворение ей всей силы своей души и всю ея энергию, исключил из своей деятельности все, что было в современных направлениях мечтательнаго и потому несбыточнаго и обманчиваго. Смешав с ними реформацию, он подверг бы и ее всем случайностям анархии. Не менее верно поняты были им и отношения к имперским властям. Не забудем, что со времени Вормскаго сейма очень ясно определились отношения реформатора к высшему авторитету в империи: от него реформа не могла более ожидать себе ни поддержки, ни содействия. Ставши к нему прямо во враждебное отношение, нужно ли было реформатору решиться также на разрыв и с территориальными властями и таким образом лишить себя и последняго покровительства? Не естественнее ли, не разумнее ли было с его стороны, лишившись надежды на защиту главы империи, искать себе твердой опоры в противоположном лагере, теснее примкнуть к князьям, которые составляли другую политическую силу в государстве? Пристать же к третьему, то-есть анархическому, элементу значило бы вооружить против реформации все государственныя силы и тем самым легкомысленно обречь ее на совершенное поражение.

Верный инстинкт, христианское чувство, практический смысл— все указывало реформатору на тесный союз с князьями в борьбе их с возставшими сословиями, и он ни минуты не колебался в выборе. Прочность территориальной власти и успешный ход реформации слились в одно общее дело. Как Лютер явился горячим защитником княжеских прав в борьбе с анархиею, так князья, принявшие реформу, в свою очередь, готовы были защищать ее против тех, которые захотели бы остановить ея свободное развитие. В руках своих покровителей реформация по необходимости принимала политический характер, ибо, привлекая к себе одних князей, в то же время возбуждала против себя других. Германия, как и все ея народонаселение, разделялась на два противоположные лагеря. Но в этой борьбе, в пределах самой территориальной власти, деятельная роль принадлежала уже не столько реформатору, сколько его сильным покровителям. Как обыкновенно бывает в борьбе между политическими партиями, и в этом случае каждая из двух противоположных сторон старалась обезпечить себя теснейшим соединением своих сил в один общий союз. Католические князья, предоставленные, в отсутствие императора, самим себе, сделали первый шаг к тому: герцог Генрих Брауншвейгский, герцог Георг Саксонский и курфюрст Альбрехт Бранденбургский вступили между собою в соглашение для противодействия успехам лютеранизма. Пример был подан. Князья, приверженцы реформы, тем более спешили ему последовать, что им надобно было подумать о своей безопасности. Уже в конце 1525 года происходили между ними по этому поводу совещания; в феврале же следующаго года они кончились заключением формальнаго союза, известнаго под именем торгаускаго. Главными участниками в нем были: курфюрст Саксонский и ландграф Гессенский. Но в непродолжительном времени примкнули к ним также многие князья северной Германии. Союзники обязывались деятельно помогать друг другу и стоять твердо за новое учение.

Легко было бы подавить этот союз в первом его зародыше. Но кто в Германии мог взять на себя подобное дело в отсутствие императора? Фердинанд, который вместо него управлял внутренними делами империи, не имел для того ни довольно решимости и воли, ни достаточно оффициальнаго титула, ибо в то время он не был еще избран римским королем. Только-что возникавший католический союз не получил еще прочной организации и далеко не в состоянии был выдержать своими силами открытую борьбу с своими противниками. Нельзя сказать, чтобы император не принимал никакого участия в событиях, происходивших в оставленной им Германии. Напротив, он очень живо интересовался успехами католическаго союза; он приглашал многих князей от себя лично к участию в нем; он постоянно внушал им ту мысль, что надобно стараться истребить ересь общими силами; он, наконец писал им, что сам намерен в скором времени отправиться в Рим, чтобы принять против нея надлежащая меры. Даже в статьях мадридскаго договора упоминалось о необходимости двух великих общественных предприятий—наступательной войны против турок и чего-то в роде крестоваго похода против последователей реформы. Но все пока, с его стороны, ограничивалось только советами и внушениями, то-есть одними словами. Другого, более деятельнаго, участия не мог он принять во внутренних событиях Германии потому, что внимание его по прежнему было приковано к Франции. Но что можно было сделать словами против вооруженнаго союза? Естественно, что слыша направленныя против него угрозы, которыя, однако, не сопровождались употреблением действительной силы, он старался еще более укрепиться в своих средствах и не пренебрегать никакими мерами, чтобы увеличить их размеры.

Враждебныя отношения, которыя открылись между императором и папою вскоре после мадридскаго мира, также не замедлили отозваться на внутренней немецкой политике. Когда, в июне того же (1526) года, имперские чины собрались на сейм в Шпейере, вопрос о реформе занял самое видное место в их совещаниях. Разделение между чинами не было еще так резко, чтобы требования одних, составленныя в духе новаго учения, могли встретить решительное противоречие со стороны других. Потребность реформы сознавали даже многие члены католической партии. Никто не хотел взять на себя защиты вормскаго эдикта; всякий, напротив, чувствовал необходимость смягчить прежнее суровое постановление, по крайней мере, в ожидании окончательнаго решения вопроса на предполагавшемся всеобщем соборе. В этом смысле составлены были первыя,—впрочем, довольно робкия,—предложения сейма императору. От него зависело теперь дать тот или другой оборот совещаниям чинов; он мог своим авторитетом склонить их нерешительное мнение в ту или другую сторону. Но, во-первых, самое уже отсутствие его из Германии внушало много смелости нововводителям; а во-вторых, по своим тогдашним отношениям к папскому престолу, он очень мало склонен был поддерживать папския притязания внутри империи. Ему казалось крайне несообразным с здравою политикой воевать с папой в Италии и в то же время защищать его интересы в Германии. Долго колебался Карл дать положительный ответ депутации, посланной к нему от сейма; наконец, в письме к брату, он выразил желание, чтобы отменены были понудительныя меры, положенныя вормским эдиктом против нововводителей, для окончательнаго же решения спора открывал виды на возможность национальнаго собора в будущем. В заключение своего послания он высказал надежду, что немецкие князья, конечно, в знак своей признательности, не откажутся деятельно помогать ему, когда того потребуют обстоятельства, в войне ли против турок, или в Италии. Этих намеков было достаточно, чтобы лишить католическую партию последней возможности перевеса на сейме и оставить за решениями его неопределенный характер. Фердинанд, правда, имел свои важныя причины быть против совершеннаго отменения вормскаго эдикта, но, с другой стороны, он не мог воспротивиться так ясно выраженной воле императора. Так составилось «среднее» решение, которое, впрочем, оказалось гораздо выгоднее для последователей новаго учения, чем для их противников. За недостатком других твердых начал, в основание решения положен был принцип местной, или так называемой территориальной власти, и потому принято на будущее время, в ожидании определений собора, предоставить всем чинам империи поступать в религиозных делах так, как внушит каждому из них собственная его совесть, или чувство долга по отношению к Богу и императору. Это значило признать за территориальною властию, по крайней мере на время, право распоряжаться в делах, касающихся религии, по своему собственному усмотрению. Еще вормский эдикт не был отменен формально, как уже реформа некоторым образом получила право законнаго существования в Германии.

Шпейерския решения были необыкновенно важны как для внешних успехов реформы, так и для ея внутренняго развития. Под их покровительством она невозмущаемо могла совершать свое дальнейшее кругообращение. Почти три года потом продолжалось отсутствие императора из Германии. Фердинанд все это время был занят своими отношениями к Венгрии и своим домогательством богемской короны, которую он получил не прежде, как в 1527 году. Ему было не до того, чтобы противодействовать успехам реформации в пределах чужих владений. Из уважения к требованиям своих подданных в Богемии, Моравии, Саксонии и Силезии, которые исполнены были симпатий к реформе, он нашел вынужденным следовать умеренной политике даже в своих собственных землях. Конечно, его поведение нисколько не было обязательным примером для других католических чинов империи. Там с каждым годом начала обнаруживаться все сильнее и сильнее реакция против реформы. В Баварии, например, проповедников новаго учения хватали на дорогах и предавали суду. Сначала реформисты могли откупаться деньгами; но когда герцога стали упрекать в корыстолюбии, тогда он принял другия меры. С 1528 года обвинение в реформе влекло за собою в Баварии неминуемую смертную казнь. Так, в Ландсберге девять человек осуждено было на сожжение, а в Мюнхене 29—на потопление. Не доставало только, чтобы в герцогстве формально была введена инквизиция со всеми ея ужасами. Но насильственная инквизиционная расправа никогда не была в духе немецкаго народа. Баварские герцоги могли свирепствовать сколько им угодно в своих несчастных владениях: их безполезныя жестокости ни мало не вредили успехам реформы в тех местах, где она находилась под покровительством местной власти и могла распространяться с полною свободою. Там она все глубже и глубже входила в понятия народа; там она, под непосредственным влиянием самого реформатора и его ближайших последователей, наконец, мало по малу выработала себе и определенную внешнюю форму, согласно с самим учением. Прежние обряды уступали место новым, и везде устанавливалось новое церковное управление.

Идея облекалась формою, отвлеченная мысль превращалась в живой организм, и уже никакая внешняя сила не могла более лишить ее права на бытие. Начала реформы так глубоко уже залегли в почве народнаго духа, что преследование, хотя бы оно вооружилось самою огромною материальною силою века, не в состоянии было искоренить их без упорной и с обеих сторон ожесточенной борьбы. В таких обстоятельствах открылся второй шпейерский сейм 1529 года.

Это собрание означало новый оборот в ходе событий. Впечатление, произведенное взятием Рима, несколько изгладилось. Император заметно начал склоняться к миру с папою, а союз между ними мог скрепиться не иначе, как на том условии, чтобы против еретиков, как называли в Италии последователей Лютера, приняты были более решительныя меры. Такое требование со стороны папы встречаем уже в конце 1528 года. Под этим влиянием последовало от императора приглашение немецким чинам собраться в непродолжительном времени на сейм, опять в Шпейере. Главными предметами совещаний наперед указаны были вооружения против турок и, в особенности, религиозныя нововведения. Уже по самому тону пригласительнаго патента легко можно было видеть, какого рода решений ожидали от собрания. Между имперскими чинами, явившимися на сейм, указанное направление также встретило себе много сочувствия. В последние годы разделение между двумя партиями обозначалось довольно резко, и, когда на открывшемся сейме стали собирать голоса, решительный перевес оказался на стороне исключительных католиков. Из курфюрстов только саксонский был в пользу реформы; между князьями империи пятеро духовных и трое светских были решительно против нея. Не удивительно, что распределение голосов вышло так неравномерно: не забудем, что в курфюрстской коллегии заседали три архиепископа, а между князьями было очень много епископов, которые все, естественно, были преданы интересам римской церкви. И потому, когда императорские коммисары, ссылаясь на внутреннее настроение Германии вследствие нововведений, предложили отменить решения прежняго шпейерскаго сейма и возстановить вормский эдикт во всей его силе, большинство имперских чинов объявило себя в пользу предложения. По существовавшему доселе порядку, решение, принятое большинством, становилось обязательным законом для целой империи. На этот раз оно встретило себе сильное противоречие со стороны меньшинства. Последователи реформы объявили, что они не могут допустить такого глубокаго вмешательства в дела, касающияся их совести. Они утверждали, что в подобных случаях решение не иначе может иметь силу, как с их согласия. Не забыто было ими и то, что как постановление прежняго шпейерскаго сейма, до сих пор остававшееся в силе, принято было всеми, так и противоположное решение не могло быть допущено против воли некоторых членов собрания. Саксонский посланник прямо объявил пред лицом всего сейма, что приговоры большинства не могут быть обязательны в религиозных делах. Но Фердинанд и императорские коммисары не хотели принять во внимание этого возражения. Они сослались на прежний обычай и утвердили приговор католическаго большинства, как законное решение, которому обязаны покориться даже и разногласящие с ним. Напрасно те, которые оставались в меньшинстве, просили себе хотя кратковременной отсрочки. Фердинанд отвечал им, что он должен исполнить императорское повеление и что считал все дело поконченным. Так как последователи реформы не в состоянии были изменить принятаго решения и, однако, не могли покориться ему без насилия над своей совестью и без ущерба своим правам, то им оставался только один выбор—протестация против приговора большинства. Они точно явились еще раз в собрание и прочли состоявшееся между ними решение. Протест были подписан курфюрстом Иоанном Саксонским, маркграфом Георгом Бранденбургским, ландграфом Филиппом Гессенским и некоторыми другими князьями. Их же сторону приняли, сверх того, и многие имперские города.

Случай был чрезвычайный, как отступление от обыкновеннаго порядка вещей; но и самое явление, которое выразилось в нем, также далеко не принадлежало к числу обыкновенных. Разделение между партиями и их противоположность, так сказать, заявлены были оффициально. Последователи реформы, отныне протестанты, составили внутри сейма оппозицию, которая представляла свои права на существование, независимое от большинства. Ее нельзя было обвинить в непоследовательности: она осталась верна началам, принятым, с общаго согласия, на сейме 1526 года. Точкою разделения служил религиозный вопрос; но между подписавшими протест был зародыш особой политической силы в государстве, и враждебное столкновение между нею и противоположною партией стало отныне неизбежно. Нельзя, конечно, поставить в вину Карлу того, что некоторым образом условлено было господствующими направлениями века: однако нельзя также не заметить, что все это совершилось в Германии во время его отсутствия. За глазами у него произошло образование политической партии из последователей реформы; только пользуясь его отсутствием, могли они достигнуть выгодных для себя решений на первом шпейерском сейме; да и теперь, на втором собрании, едва ли бы они решились действовать так резко, вопреки мнению большинства, если бы совещания происходили в присутствии самаго императора, и всякий знал бы, что противоречие не пройдет ему даром со стороны высшаго авторитета империи. Но Карл V находился еще тогда в Испании и только готовился к отъезду в Италию. На сейме председательствовал вместо него Фердинанд, который не имел никаких особенных титулов на то, чтобы своим именем требовать от чинов империи подчинения себе и надеяться на исполнение своей воли. Последователи реформы очень хорошо знали, с кем имеют дело, когда подписывали свой протест.

Легко видеть, к чему должна была повести такая обстановка партий внутри Германии. Твердое, неизменное убеждение легло в основу общества, которое приняло название протестантскаго. Его нельзя было более разсеять и уничтожить по произволу, а между тем, как меньшинство, оно не могло считать своего существования обезпеченным. Положение его было неверно, особенно потому, что противоположная партия имела на своей стороне высший авторитет империи. Внешняя война приходила к концу, и император, возвратившись в Германию, мог направить свои силы против протестантских князей. Им необходимо было подумать о том, чтобы по возможности расширить свой союз и скрепить его прочною внутреннею организациею. К этой цели, действительно, были направлены все их усилия после втораго шпейерскаго сейма. Хотя назначение протестантскаго союза было чисто-оборонительное, однако, при теснейшем образовании его, нельзя было не коснуться щекотливаго вопроса об отношениях территориальной или поместной власти к императорской вообще и о возможности столкновений между ними. Никто не подозревал тогда, что, касаясь этого вопроса, затрогивали в нем главное зерно величайших переворотов в будущей истории Германии. Любопытно также заметить, что в то самое время, как внутри протестантскаго союза начинало преобладать мнение о праве сопротивления со стороны князей, Лютер был решительно против него: он оставался верен религиозному началу и ни в каком случае не хотел допустить, чтобы защитники взялись за меч. По этому уже можно судить, как далеко ушло протестантское дело в своем развитии от первых своих начал: в эту минуту, по крайней мере. сам реформатор стоял уже на заднем плане; главными же представителями движения были князья, подписавшие протест на шпейерском сейме. Предположенный ими большой протестантский союз не состоялся на первое время потому, что для него взяты были слишком широкия основания. Хотели соединить в одно общее с немецкою реформою дело и параллельныя ей стремления в Швейцарии, не поняв того, что швейцарская реформа, во главе которой был Цвингли, имела свои существенныя отличия, которыя чувствовались тем более, чем более старались согласить их с учением Лютера. Попытка эта удалась, и союз, в который, наравне с Магдебургом и Нюренбергом, должны были войти также Страсбург, Базель и Цюрих, не мог составиться по первому предположению. Меланхтон и Лютер были особенно против такого, как им казалось, незаконнаго соединения. Но побуждение осталось, и так как нельзя было ожидать, чтобы обстоятельства изменились к лучшему, то образование в ближайшем будущем, во имя протестантскаго начала, значительнаго политическаго союза с воинственным характером не могло более подлежать никакому сомнению.

Знамя было готово; в течение некотораго времени не доставало только определеннаго изложения доктрины, которая давала протестантскому обществу право на самостоятельное существование. Но, как мы уже заметили прежде, в промежуток времени от вормскаго сейма до втораго шпейерскаго, идея протестанства созрела настолько, что нетрудно было найти ей и внешнее определенное выражение. Протестанты почувствовали, что приближается время, когда они должны отдать перед нациею и перед целым миром разумный отчет в своих действиях и оправдать свое исключительное положение, и, чтобы не оставить места никакому недоумению, старались прежде всего перевести свои теоретическия понятия на определенныя слова и заключить их в неизменныя формулы. Сам реформатор не годился на подобное дело: он шел в глубину идеи, разрабатывал ея внутреннее содержание, мало заботясь об ея внешности. Но, как во всем, время помогло реформе и в этом отношении. Чем больше идея переходила во внешнее явление, тем больше и самые умы склонялись к тому, чтобы искать для нея вернаго отражения в букве. Меланхтон как будто был создан на то. Благодаря его деятельности, идея германскаго протестантизма, доселе колебавшаяся между противоположными крайностями, получила ясное разграничение как по отношению к католицизму, так и другим параллельным ей самой выражениям того же духа и превратилась в определенное «исповедание», которое, будучи предъявлено впоследствии в Аугсбурге, стало с того времени известно под именем «аугсбургскаго». И так в начале 1530 года, как политическое, так и теоретическое образование протестантской партии в Германии было кончено. Оставался только нерешенным вопрос о военной ея организации; но и его решение могло быть только ускорено приближавшимся возвращением императора в Германию.