XII. АУГСБУРГСКОЕ ИСПОВЕДАНИЕ

(Из соч. Кольрауша: «История Германии с древнейших времен»)

В 1530 году собрался великий аугсбургский сейм, на котором присутствовал сам император, прибывший из Италии, согласно своему обещанию. Еще на дороге встретили его представители обеих партий те и другие с намерением склонить его на свою сторону; но он не открывал им своих мыслей до самаго сейма. Вечером, 22 июня, император с великою пышностью въехал в Аугсбург, в сопровождении многих курфюрстов, князей и дворян. Карл явился теперь перед ними уже не тем молодым, неизвестным еще князем, каким он был в Германии в первый раз, десять лет тому назад; он явился императором, которому равнаго не было со времен Карла Великаго. Мир полон был славою его великих доблестей. Перед ним не устоял король самый могущественный, а Рим не мог противиться даже и одной части сил его, не состоявшей под его прямым распоряжением. В наружности его замечали теперь еще более достоинства и мужественности, и уже это одно внушало к нему уважение его противников. Меланхтон, бывший в Аугсбурге вместе с курфюрстом Саксонским, в одном дружеском письме так выражается о Карле: «Всех замечательнее в этом собрании, безспорно, сам император. Его безпрерывное счастие, конечно, и в ваших странах сделало его предметом удивления; но в нем гораздо удивительнее то, что, при таком счастии и успехах, он сохраняет столько умеренности: ни одним словом, ни одним поступком он не нарушает ея. Назови мне в истории кого нибудь из королей или императоров, кого бы не изменило счастие. Он один не изменен. В нем нет и следа какой нибудь страсти, или высокомерия, или жестокости. Не говоря уже о других, он всегда выслушивает дружелюбно даже нас, хотя наши противники приложили все старания, чтобы возстановить его против нас в деле веры. Его домашняя жизнь полна прекрасных примеров воздержности, умеренности и трезвости. Строгий семейный чин, некогда соблюдаемый немецкими князьями, ныне живет только в доме императора. Порочный человек не может вкрасться к нему в общество; друзья его—только великие люди, которых он избирает совершенно сообразно с их достоинствами. Сколько я не видал его, мне всякий раз казалось, что я смотрю на одного из тех богатырей и героев, о которых мы знаем только по преданиям давних времен. И кого не порадует сочетание стольких добродетелей, особенно в таком великом властителе?»

Но, не смотря на личность императора, внушавшую столько уважения, не смотря на перевес его и католических князей, князья протестантские, собиравшиеся все на-лицо в Аугсбурге, показали столько твердости, что настаивали на своем, даже и во внешних отношениях, и принуждали императора отменить многия повеления. Так, он приказал, чтобы все князья участвовали в празднестве Frohnleicham, приходившемся на другой день после его прибытия в Аугсбург; но в самый день праздника утром протестантские князья верхами торжественно прибыли к императору с объявлением, что они не согласны исполнить католический обряд, и он должен, был принять этот отказ. Точно также воспротивились они приказанию императора, чтобы протестантское духовенство не проповедовало в Аугсбурге, и уступили лишь на том условии, чтоб и католикам не велено было говорить проповедей и по воскресеньям, при божественной литургии, читать только Евангелие и послания апостольския. Из протестантских князей всех решительнее действовал курфюрст Иоанн Саксонский, заслуживший тем имя Твердаго, данное ему потомством. Его не поколебала даже угроза императора отказать ему в ленном владении саксонским курфюршеством, которое тогда еще не было ему совсем предоставлено. Иоанн, последний из 4-х достойных сыновей курфюрста Эрнеста, принадлежал к числу простых, но одаренных твердою волею людей, которые всею силою души своей держатся раз принятых убеждений и за них готовы всем жертвовать. Он знал, что ему, с малыми его средствами, никак не устоять против могущественнаго императора; но, задав себе вопрос: «отречься ли ему от Бога, или от мира», ни на минуту не усомнился в том, как ему действовать. Много также подкрепляли его письма Лютера, который, находясь еще в опале, не мог ехать дальше Кобурга и оттуда с самыми тревожными чувствами следил за аугсбургскими делами. Говорят, что к этому времени относится сочиненный им гимн: «Бог—наша крепкая твердыня», Когда на заседаниях сейма дело дошло до вероисповедания, то протестантские князья открыто представили чинам свой символ, в котором коротко и ясно показаны были различия новой церкви от старой. Это исповедание написано было Меланхтоном в духе свойственной ему умеренности. Он взял 17 статей, написанных Лютером в Швабахе, и много других сочинений, привезенных с собою протестантскими князьями, и составил из них нечто целое. Так возникло аугсбургское исповедание веры, которое сделалось основою протестантской церкви. Оно было читано саксонским канцлером Байером 22 июня в продолжение нескольких часов. После этого император отвечал протестантским князьям через пфальцграфа Фридриха, что «он примет к соображению это дело, имеющее великую важность, и велит объявить им о своем решении».

В совете Карла и в совете католических князей мнения по этому предмету были весьма различны. Папский легат, большая часть епископов и герцог Георг Саксонский требовали, чтобы Карл решительно принудил протестантов отречься от их учения; другие, а в числе их архиепископ майнцский, бывший кардиналом, показали более умеренности. Они сознавали, что не легко заставить протестантов отречься от их учения, что такое принуждение не может обойтись без крови и междоусобной войны; они напоминали об опасности, грозившей со стороны турок (которые еще в 1529 году, при могущественном султане Солимане II, с большими силами проникли до самой Вены и нападали на нее, хотя, к счастию, без успеха) и потому советовали путем убеждения и другими кроткими средствами склонить протестантов к возсоединению с церковью; во всяком случае, вести дело так, чтобы по крайней мере, не нарушить мира внутри государства.

По их совету, некоторые католические богословы, и в числе их Эк, сочинили опровержение аугсбургскаго исповедания; оно было прочитано протестантам, но те объявили, что не могут принять его. Затем сделаны были новыя попытки к примирению и соглашению. Люди миролюбивые с обеих сторон надеялись на спокойный исход дела. Сам Меланхтон писал папскому легату: «Кажется, что только небольшое различие в церковных обрядах препятствует возсоединению. Но ведь и законы церкви говорят, что различие в обрядах не нарушает единства церкви». Но в это самое время люди фанатические мешали спокойному обсуждению вопроса; обе стороны делали незначительныя уступки, а в главном не могли согласиться. Многие протестантские князья и вольные города примешали к этому делу вопросы житейские, так как дело шло о возстановлении в их землях епископской власти. Католики, с своей стороны, упорно настаивали на том, в чем уже прежде делали уступки греческой церкви и гуситам, именно—на воспрещении священникам вступать в брак и светским людям причащаться под обоими видами. Одним словом, попытки к возсоединению, вместо того, чтобы сближать обе стороны, разделяли их еще более. Наконец император велел сказать протестантам, «чтобы к 15 числу будущаго апреля месяца они обдумали спорныя статьи и объявили, послужат ли оне препятствием к возсоединению протестантов с христианскою церковью, с папой, с императором и прочими князьями, впредь до открытия новаго собора; до истечения этого времени они не должны позволять печатать в своих землях ничего новаго и не привлекать в свою секту ни своих, ни чужих подданных. А так как между христианами, действительно, с давних пор могли вкрасться разныя злоупотребления и неправда, то император пригласит папу и всех христианских государей созвать в течение шести месяцев всеобщий собор, который начнет свои действия не далее, как по истечении года».

На это протестанты по обыкновению возразили, что их учение еще не опровергнуто священным писанием, что, следовательно, совесть запрещает им согласиться с определением сейма, препятствующим распространению этого учения; вместе с тем они представили императору апологию своего исповедания, и вслед затем бывшие еще в Аугсбурге протестантские князья выехали из города. Когда курфюрст саксонский прощался с императором, последний сказал ему: «дядя, дядя, я не думал, что мы так разстанемся!» Курфюрст не сказал ни слова в ответ, но глаза его наполнились слезами. Он оставил дворец, а вслед за тем и Аугсбург. Разрыв обеих сторон совершился. В определении сейма, обнародованном после этого, лютеранское учение порицалось в сильных выражениях и называлось ересью; строго было предписано возстановить все отобранные монастыри и духовныя учреждения; назначалась цензура над всеми сочинениями, касавшимися веры; ослушникам сейма грозила императорская и государственная опала.

Между тем, в последние дни того же 1530 года протестантские князья собрались в Шмалькальдене и соединились между собою теснее и крепче. Некоторые из них тогда же готовы были поднять оружие, но другие сохраняли еще прежнее благочестивое чувство страха при мысли, что надо будет воевать с братьями. Они благоговели еще перед священным, по их собственному выражению, лицом императора. К чести католических князей должно сказать, что они также противились войне, к которой император, под влиянием Рима, начинал уже склоняться. Они не допустили объявить над протестантами государственную опалу, чтобы не дать императору оружия в руки; они хотели, как тогда говорили, «не биться, но судиться», и надеялись с помощью рейхскамергерихта, составленнаго для этой цели из католиков и усиленнаго шестью членами, привести в исполнение решение сейма. Мы увидим скоро, как безсильно было и это средство.