XIII. ПАРАЛЛЕЛЬ МЕЖДУ ГУСОМ И ЛЮТЕРОМ

(Составлено по сочинениям Новикова: «Гус и Лютер» и Гильфердинга «Ян Гус»)

Биография Гуса и Лютера представляет много сходства как в общем ходе их жизни, так и во внутреннем развитии их; но, при множестве совпадений во внешнем и внутреннем течении их жизни, представляется также и существенное различие в характере и направлении их учения и деятельности.

Как Гус, так и Лютер родились от бедных, но свободных по своему положению поселян. Семейная жизнь начала, университет продолжал, трудная жизнь и опыт довершили воспитание обоих. Как Гус, так и Лютер получили первоначальное образование под руководством католическаго духовенства. Как Гус, так и Лютер терпели много горя и нужды в своем детстве; и тот, и другой обязаны своим образованием не только своим собственным усилиям и любознательности, но и покровительству посторонних лиц, принявших в них участие: Гус—Николаю из Гусинца, на счет котораго он воспитывался в прахатицкой школе, Лютер—семье Конрада Котта, давшей приют голодному Лютеру и помогавшей ему во время пребывания в эйзенахской школе. И Гус, и Лютер всего более были увлечены богословскими вопросами: окончивши университет, и Гус, и Лютер сделались сами профессорами университетов. Гус ослушался первоначальнаго вызова в Рим, ссылаясь на опасности от врагов своих; Лютер по тем же причинам отклонил от себя путешествие в Рим по зову папы (1518). Как Гус нашел покровительство в короле Венцеславе, так Лютер—в Фридрихе Мудром, курфюрсте саксонском. Как Гус, преследуемый духовенством пражским и изгнанный из Праги, скрывался в замке Краковце, тайно поддерживаемый Венцеславом, королем чешским, и чешскими рыцарями, так и Лютер, осужденный на соборе в Вормсе, скрывается в замке Вартбурге, благодаря Фридриху Мудрому и рыцарям. Как снисходительность Иоанна XXIII по отношению к Гусу вызывалась отношениями папы к Венцеславу, королю чешскому, так и снисходительность Льва X к Лютеру обусловливалась отношениями папы к курфюрсту саксонскому. Гус, когда настала пора отстоять свои убеждения на Констанцском соборе, отправился на собор, не дожидаясь охранной граматы, хотя и предчувствовал свою погибель; такая же торжественная минута настала для Лютера на вормском сейме, когда на предостережение Меланхтона не выезжать из города он отвечал: «Если бы они между Виттенбергом и Вормсом зажгли пламя высотою до небес и если бы в Вормсе было столько же диаволов, сколько кирпичей в городе, я не воротился бы назад». Путешествие Лютера в Вормс многим напоминает путешествие Гуса в Констанц.—Как к тому, так и к другому выходили на встречу из всех городов и заставляли их проповедывать. Как Гус жил в Констанце под охраною двух рыцарей, так и Лютер был поставлен Фридрихом Мудрым под покровительство рыцарей. Как некогда собор в Констанце, так тайные советники Карла V в Вормсе совещались о нарушении охранной граматы; но Карл V вспомнил о постыдном вероломстве Сигизмунда по отношению к Гусу и объявил, что не хочет краснеть, как Сигизмунд. Допросы Лютеру напоминают допросы Гусу в Констанце: те же ковы предубежденных судей, те же ложныя извлечения судьями статей из сочинений Лютера, как из сочинений Гуса, и тот же геройский ответ: «Помоги мне, Господи, ибо я не могу принести отречения прежде, нежели убедят меня библейскими доводами»; та же навязчивость со стороны судей вследствие желания вынудить отречение с помощию частых и утомительных, но безполезных вопросов. Кроткий Филипп Меланхтон и необузданный Гуттен напоминают друзей Гуса, смиреннаго Младеновича и строптиваго, пылкаго Иеронима Пражскаго. Ученый Эк, сначала друг Лютера, потом изменник и виновник многих бедствий, постигших Лютера на первых порах, поражает необычайным сходством с отступником от Гуса Палечем, явившимся самым ненавистным и безсовестным судьею Гуса на Констанцском соборе, тогда как в Праге он был одним из ближайших друзей его.

В самом ходе отношений к римской церкви и в разрыве с ней как со стороны Гуса, так и Лютера видна та же постепенность. Как Гус, так и Лютер относятся сначала с полным уважением как к римской церкви, так и к представителю ея, папе, и возмущаются только некоторыми частными злоупотреблениями римской церкви. Когда Гус пред сожжением книг его (1409) был призван на суд в собрание, состоявшее из архиепископа Сбинека и всего пражскаго капитула, и когда Сбинек просил Гуса отступить от ложнаго учения, распространяемаго им в народе, то Гус ответил: «учение мое не отступает ни в чем от католической христианской веры. Если я, святой отец, паче чаяния, по неразумию или забвению впал в погрешность, то я охотно исправлю свое заблуждение». Точно также и Лютер относится сначала с полным уважением к римской курии. В одной речи Лютер говорит: «Я начал писать против индульгенций не самонадеянно, а хотел только сказать первое слово в уверенности, что найдутся другие ученые, которые лучше меня порешат вопрос». В другом месте своих сочинений Лютер говорит, что он «возставал на злоупотребление индульгенций, но не на сущность индульгенций, и еще менее задевал папу или хоть волосок его головы, не понимая в то время ни Христа, ни папы». Лютер говорит также в одной из своих речей, сказанной им уже по окончательном разрыве с церковью, что Бог без ведома его и против воли вовлек его в распрю, что он надеялся даже на покровительство папы, и только тогда, когда папа заступился за продавцов индульгенций, он вызвал этим его, Лютера, к дальнейшему протесту. Наконец, в этом и следующем за ним периоде он (Лютер) принимал римскую церковь за единую, истинную и глубоко уважал ее от чистаго сердца. «Еслиб я презирал папу, я не поручился бы, что земля не разверзнет предо мной свою утробу и не проглотит меня живого». Как Гус, так и Лютер одинаково были вызваны к борьбе с римскою церковью безпощадной продажей индульгенций, не возставая, однакож, сначала против истины папскаго отпущения. Уже выступивши против продажи индульгенций, Гус все-таки утверждает, что он готов повиноваться повелениям папы, насколько они согласны с учением Христа и апостолов. Точно также и Лютер неоднократно высказывал, что начал писать против Тецеля, чтобы отстоять славу римской церкви, достоинство власти ключей, потому что видел, каким поруганиям подверглась она со стороны папских коммисаров. Как Гус, так и Лютер начали свой протест против римской церкви в форме тезисов. Как Гус в 1412 г., 6 июня, велел прибить свои тезисы ко всем дверям церковным и монастырским и подробно опровергал индульгенции, так и Лютер выступил со своими тезисами 31 октября 1517 г. Еслиб папа уступил, хотя отчасти, требованиям Гуса и Лютера и сам предпринял бы какия либо преобразования в римской церкви, прекратил бы, например, соблазнительную продажу индульгенций, то, наверно, и Гус, и Лютер не дошли бы до такого сильнаго, резкаго и скораго разрыва с римской церковью, и реформация была бы отсрочена еще на долгое время. Но неспособность римской церкви на какия либо уступки, нежелание признать за собою какую либо долю погрешимости и требование полнаго, абсолютнаго, слепого повиновения каждому слову, исходящему из уст папы, защита римской церкви и папы со стороны их ревностных, но ослепленных служителей, подозрение и обвинение Гуса и Лютера в ереси—все это привело как Гуса, так и Лютера к полному разрыву с римскою церковью. Упорство римской церкви и оспаривание ея чести и непогрешимости фанатическими защитниками ея—все это только скорее вело к гибели католицизма. Вызванные самими же папами, их буллами об отлучении и неразборчивыми на средства папскими защитниками на борьбу с римскою церковью, и Гус, и Лютер противопоставляют погрешимости преданий римской церкви и самих пап непогрешимость св. писания и опираются в своих диспутах против римской церкви на осязательные доводы из св. писания. Но тогда как Лютер мало по малу доходит до полнаго отрицания всего, что не может быть доказано буквальным текстом св. писания, Гус признает и авторитет св. отцов, и предания вселенской апостольской церкви.

Не следует забывать однако, что, при всех этих внешних чертах сходства как в жизни, так и в ходе развития Гуса и Лютера, представляется, как было замечено выше, глубокое внутреннее различие между этими двумя великими личностями и их учениями. В жизни и деяниях Гуса обнаруживается почти на каждом шагу славянское происхождение его; он был представителем коренной славянской стихии в истории Запада. Лютер же был представителем германской национальности со всеми ея хорошими и слабыми сторонами. Но, и кроме этих национальных особенностей, были также и индивидуальныя различия в личности обоих реформаторов, обусловливавшия различие в направлении их.

Гус, рано лишившийся своего отца и выросший на руках своей матери, согреваемый в своем детстве и юношестве нежной любовью матери, сопутствуемый ею в пражский университет и напутствуемый в жизни всюду ея благословением, во всей своей жизни и деятельности проявляет какую-то необычайную, можно сказать, женственную кротость и любовь ко всем близким и дорогим его сердцу. Лютер же. выросший в строгой, неприветливой школе своего отца, натерпевшийся побоев в доме родительском и в школе, и в своей последующей жизни и деятельности проявляет нередко какую-то несимпатичную жестокость сердца и резкость. Особенно обнаруживается подобная холодность и жестокость после взрыва крестьянских возстаний, когда Лютер, опасаясь за благоприятный исход задуманной им чисто-церковной реформы, проповедует безпощадное истребление возмущающихся крестьян, как бешеных собак. Гус, не будучи связан монашеским обетом, обрекает себя на подвиг воздержания; не будучи монахом, он проводил в жизни идею монашества в его чистейшем смысле: не отрекаясь от мира, он отрекается от всего мирского. Лютер же, давши обет провести жизнь иноком, сам же нарушает этот обет.

Существенное различие проходит также между сущностью учения Гуса и Лютера. Реформа Гуса отличается своим народным характером: гуситство почти не распространилось за пределы земли чешской (если не считать примкнувших к нему моравцев и словаков) и даже там было принято единственно природными чехами. Хотя, повидимому, потребность религиозной реформы могла быть одинаково ощутительна всем жителям края, и немцы, живавшие десятками тысяч в Чехии, составляли элемент относительно более развитой, чем туземцы-славяне, однако же ни один немец не сделался там последователем Гуса. К тому же реформа Гуса захватывала жизнь несравненно глубже, чем немецкий протестантизм: она произвела в Чехии полный переворот, не только религиозный, но также и политический, и общественный. Это присутствие народной стихии в гуситстве дает ему характер совершенно своеобразный, существенно отличный от западнаго протестантизма: созданный Лютером и Кальвином западный протестантизм не ограничился одним народом, а водворился во многих странах, столь различных между собою, как Англия и Венгрия, Франция, Германия и Польша, но нигде непосредственно не совершал внутренняго общественнаго переворота, не потрясал существующаго государственнаго порядка и оставался вначале в области исключительно религиозной.

Отчего же такое существенное различие в действии реформы Гуса и Лютера? Западный протестантизм был (как полагают некоторые ученые) реакцией личной религиозной мысли передовых людей своего времени против церковнаго авторитета Рима. Таким образом, западный протестантизм не затрогивал непосредственно ничего, кроме церкви, но и распространялся зато везде, где мысль реформаторов, по религиозному состоянию и степени образованности страны, могла найти себе отголосок. Гуситство же было реакцией подавленной народности, нашедшей себе проявление в мысли религиозной, и вот почему дело Гуса охватило все, что было в земле чешской: и религию, и правительство, и общество, одним словом—весь существующий порядок вещей. Но, по тому же самому, вне пределов народности, которой оно было выражением, и в людях, не принадлежавших к этой народности, хотя живших в той же земле, гуситство не могло иметь последователей.

Есть еще существенное различие между гуситством и западным протестантизмом: западный протестантизм распространялся почти всегда сверху вниз—от аристократии и горожан в массу простого народа (иногда же, становясь достоянием высших классов, оставался при них, не проникая в простой народ, как было это в Венгрии и Польше), а чешская религиозная реформа Гуса сделалась тотчас исповеданием простолюдинов, в аристократии же нашла немногих приверженцев.

Как гуситство было проявлением одной народности, так и самая религиозная идея, в нем заключавшаяся, принадлежала исключительно этой народности и отличалась от религиозной идеи позднейшаго немецкаго протестантизма. Протестантизм был преобразованием церкви во имя разума, во имя рационализма; протестантизм основан на отрицании предания в церкви и на свободном личном толковании св. писания. Все, что не оправдывается разумом и не может быть доказано из св. писания, то отвергается Лютером и другими западными реформаторами. На этом основании Лютер отверг поклонение иконам, святым, мощам и все таинства, кроме крещения и причащения; но и в этих догматах сделаны значительныя ограничения: причащение младенцев отвергается Лютером. как неоправдываемое способностью ребенка к сознательному акту при евхаристии. Протестантизм, чтобы быть вполне последовательным, не ограничился, подобно римской церкви, требованием для доступа к причастию возраста, способнаго к сознанию, но требует действительнаго сознания, доказаннаго испытанием, которое составляет сущность конфирмации. Итак, протестантизм зиждется на личном рационализме, и, стало быть, связь протестантизма с первобытной вселенской церковью порвана. Протестантизм, потерявши задерживающую, консервативную силу предания и преемственности исторической, вступил на широкий, безконечный путь личнаго, индивидуальнаго толкования и переработывания: вместо прежняго единства и абсолютизма римской церкви, протестантизм переработался в безконечное многообразие и носит в себе задатки безконечнаго разчленения, безконечнаго сектантства. Первоначальная же коренная идея гуситства—это возстановление вселенской церкви, как церкви, основанной на действительном предании, как церкви, исторически существовавшей в земле чешской. Гус провозглашал определенно и безусловно идею возстановления вселенской апостольской церкви и с тем вместе славянской народности в Чехии. Такая идея возстановления вселенской апостольской церкви была невозможна в мире германском и к нему неприменима, ибо понятие о церкви действительной, исторической, отождествлялось для германцев с католицизмом; другой церкви, которая бы предшествовала католицизму, как в Чехии, германцы не знали. Таким образом, когда католицизм сталь невыносим для германцев, по его материальному и нравственному гнету, то германцам оставался только один выход из католической церкви в построении новой церкви силами личнаго рационализма. Тогда как идеал германскаго протестантизма был впереди, в создании религии и церкви на новых началах, на началах разума и личной свободы толкования, идеал гуситства был назади— в возстановлении первобытнаго христианства, предшествовавшаго в Чехии водворению католицизма и им подавленнаго, и в возстановлении забитой, задавленной немецким элементом стихии славянской. Из этого различия идеалов, руководивших преобразовательной деятельностью Гуса и Лютера, проистекало то, что в то время, как Гус в своем протесте против римской церкви не доходил еще до полнаго, окончательнаго разрыва с ней, стоял еще на почве примирения с ней, ограничиваясь требованием очищения католичества от его злокачественных наростов, Лютер сошел с этой дороги примирения и окончательно порвал всякую связь с католицизмом, отбросивши в своем преобразовании церкви не только ея внешние наросты, чуждые первобытному христианству, но и некоторыя органически связанныя с ним части. Этот полный разрыв протестантизма с римской церковью обусловливался, однакож, не столько различием в характере и направлении Гуса и Лютера, сколько различием в общем ходе истории в начале XV и XVI столетий и в особенности ход развития национальностей чешской и германской.

Но, с течением времени, вследствие соприкосновения гуситства с западным протестантизмом, личный рационализм все более и более прививался к гуситству. В 1567 году гуситы-чешники окончательно соединились с лютеранами и кальвинистами, или же возвратились к католицизму. Религиозное движение в Чехии кончилось полным духовным подчинением чехов латинскому и немецкому миру.