XVI. ОТНОШЕНИЕ ЦВИНГЛИ К ЛЮТЕРУ И СПОР ИХ ОБ ЕВХАРИСТИИ

(Из соч. Ранке: «Deutsche Geschichte im Zeitalter der Reformation». B. III).

Если мы сравним между собою Цвингли и Лютера, то увидим, что первому не приходилось переносить таких сильных душевных бурь, какия потрясали последняго до глубины души. Так как Цвингли никогда не был безусловно предан существующей церкви, то и отделение от нея не стоило ему таких громадных и болезненных усилий, как Лютеру. Он сделался реформатором не вследствие более глубокаго понимания идеи христианскаго учения и его отношения к искуплению, что служило исходным пунктом для Лютера, но прежде всего потому, что, при своем изучении св. писания, проникнутом глубоким стремлением к истине, он увидал, что церковь и жизнь находятся в противоречии с общим смыслом писания. Равным образом Цвингли не был, подобно Лютеру, и университетским ученым: он никогда серьезно не разделял господствующих учений. Задачу своей жизни он полагал в том, чтобы преобразовать в религиозном и нравственном отношении принявшую его республику и возвратить союз швейцарский к его первоначальным основам. Тогда как Лютер прежде всего стремился к возвышению учения, предполагая, что затем само собою должно последовать улучшение жизни и нравов, Цвингли, напротив, ставил целью своих стремлений непосредственное улучшение жизни: он принимал во внимание, главным образом, практическое значение общаго смысла писания; его исходная точка зрения была морально-политическаго характера; несомненно, что вследствие этого и его религиозныя стремления получили своеобразную окраску.

Касаясь вопроса о первенстве по времени реформаторских стремлений Цвингли, нельзя не признать, что он еще до 1517 года развивал такия мысли, высказывал такия положения, которыя указывали уже на дальнейшую цель его стремлений. Но воззрения, высказываемыя им, в то время были общи многим. Самую же существенную сторону дела составляла борьба с церковною властью, отделение от римской церкви, и эту-то борьбу выдержал впервые один Лютер; он впервые проложил путь своему учению в одно из значительных немецких княжеств и начал дело освобождения. Когда Лютер был уже отлучен Римом, Цвингли получал еще от Рима пенсию. Лютер уже исповедал свое учение пред императором и целым государством прежде, чем Цвингли встретил возражение на свое учение. Весь круг деятельности последняго был совершенно иной. Там в борьбе участвуют высшия светския власти, здесь дело идет прежде всего об отложении одного города от его епископства.

Как личное развитие обоих реформаторов, так и внешния условия их деятельности (отношение к ним властей и те препятствия, с которыми они должны были бороться) были весьма различны. Равным образом и в направлении идей, и в понимании евангельскаго учения, при всей аналогии, очень скоро оказалось существенное разногласие в воззрениях того и другаго реформатора.

Главнейшее различие заключается в том, что Лютер желал удержать из существующаго церковнаго строя все, что прямо не отвергалось св. писанием; Цвингли, напротив, положил отбросить все, что недоказывалось писанием. Лютер опирался на существующия основы римской церкви: он желал только очистить учение церкви, согласить его с Евангелием; Цвингли, напротив, считал необходимым возстановить, насколько возможно, первоначальное простейшее церковное устройство; он стремился к коренной реформе.

Мы знаем, насколько Лютер был далек от мысли об уничтожении икон: он возставал только против суеверия, которое связывалось с иконопочитанием. Цвингли, напротив, смотрел на иконопочитание, как на идолопоклонство, и отвергал иконы совершенно. Согласно с его мнением высказался и городской совет в день Св. Троицы 1524 г.: он отверг иконы, считая это богоугодным делом. По счастью, при этом удалось избежать безпорядков, возникавших при подобных обстоятельствах во многих других местах. Три священника с двенадцатью членами совета, по одному от каждаго цеха отправились по храмам, чтобы под своим надзором привести в исполнение решение совета. Кресты с главных алтарей исчезли. Иконы были вынесены из алтарей, фрески на стенах были стесаны и стены выбелены. По селам в различных местах даже самыя драгоценныя иконы сожигались «во славу Божию». Равным образом не пощажена была и игра на органе,—по причине суеверия, которое связывалось с ней. Богослужение должно было отличаться первоначальной простотой. Относительно всех церковных обрядов имелось в виду достижение той же цели. Был установлен новый обряд крещения,—без всяких тех прибавлений, «которыя не основывались на слове Божием». Затем приступлено было к изменению мессы. Лютер удовольствовался опущением слов, относящихся к учению об агнце (в евхаристии) и возстановлением употребления чаши. Цвингли на Пасху 1525 года—устроил формальную вечерю любви. Участвующие сидели в особом отделении храма, между хором и проходом, мужчины направо, женщины налево) хлеб разносился в больших деревянных блюдах, и каждый отламывал себе кусок; затем разносилось вино в деревянных сосудах. Таким образом старались по возможности приблизиться к первоначальному устройству вечери любви.

Здесь мы встречаем еще более глубокое различие, которое касается не одного только применения, но и понимания слов писания, относящихся к этому важнейшему из всех священнодействий.

Известно, как различно было понимаемо это таинство и в прежния времена, именно с девятаго до одиннадцатаго столетия, прежде чем учение о пресуществлении получило всеобщее признание. Неудивительно поэтому, если теперь, когда это учение было поколеблено, является новое разногласие в понимании.

Вскоре, после того как Лютер отверг чудо пресуществления, в умах многих возникла идея о том, не следует ли, вообще, помимо этого, придавать иной смысл словам, произносимым при совершении таинства. Сам Лютер признается, что он склонялся к подобным же воззрениям; но так как с самаго начала во внешней и во внутренней борьбе его победоносным оружием всегда являлся текст св. писания, буквальное понимание его смысла, то и в данном случае он оставил свои сомнения, твердо держась прямаго смысла текста, и признал присущность тела и крови Христова в евхаристии, не вдаваясь в определение того, как это происходит.

Но не все были так сдержаны, так безусловно подчинены буквальному значению текста, как Лютер.

Прежде всех осмелился выступить с новым объяснением Карлштадт, в то время, когда он в 1524 г. должен был бежать из Саксонии; хотя объяснение оказалось несостоятельным с экзегетической стороны и впоследствии он сам отказался от него, тем не менее он высказал при этом несколько веских аргументов и дал новый сильный толчек движению умов в этом направлении.

В Базеле скромный, благочестивый Эколампадиус, пришедший к подобнаго же рода воззрениям, стал стыдиться того, что так долго скрывает свои сомнения, проповедует учение, в истине котораго сам не вполне убежден, и наконец мужественно решился не скрывать более того, как он понимает смысл слов, произносимых при совершении таинства евхаристии.

Цвингли же, который при изучении св. писания вникал более в смысл целаго, чем в смысл отдельных мест, и считал необходимым постоянно возвращаться к классической древности, пришел к тому убеждению, что слово «есть» в словах, произносимых при совершении таинства причащения, означает не что иное, как «знаменует». Уже в июне 1523 г. в одном из писем своих он заявляет, что истинный смысл евхаристии может быть правильно понят только тогда, когда хлеб и вино, употребляемые при этом, будут разсматриваемы так же, как вода при крещении.

Когда он приступал к изменению литургии, то намеревался также, как он говорил, возстановить настоящее значение евхаристии.

Когда же Карлштадт высказал мнение, весьма близко подходящее к его собственному мнению, хотя и не мог доказать его более вескими доводами, то Цвингли решил, что он не может и не должен долее молчать. Прежде всего он высказал свое объяснение в печатном письме к одному священнику в Рейтлингене (в ноябре 1524), а затем подробно изложил его в своем сочинении «об истинной и ложной религии». Как ни мало придавал он значения объяснению Карлштадта. тем не менее воспользовался некоторыми из его аргументов, напр., тем, что тело Христово, находясь на небеси, не может быть прямо, реально предлагаемо верующим на земле. Главным же образом он опирался на шестую главу Евангелия от Иоанна, которая, по его мнению вполне уяснила ему истинное значение евхаристии.

1524 год является одним из важнейших моментов в истории западной христианской церкви: в этом году произошло отпадение евангелической церкви от католической, а вслед затем обнаружилось и то учение, которое, в свою очередь, произвело резкое раздвоение в самой новоотделившейся евангелической церкви.

Лютер нисколько не колебался объявить и Цвингли одним из тех мечтателей, с которыми ему так часто приходилось бороться; он совершенно не принял во внимание того, что уничтожение иконопочитания в Цюрихе было санкционировано авторитетом общественной власти и что Цвингли удалился от существовавших доселе постановлений церкви только несколькими шагами далее, чем он сам. Вообще Лютер имел только смутное понятие о положении дел в Швейцарии. С большой горячностью начал он борьбу.

Здесь неуместно было бы приводить политическия сочинения и аргументы, которыми обменивались оба реформатора: мы ограничимся только несколькими замечаниями.

Несомненно, что спор не мог быть решен одним экзегетическим путем, т. е. толкованием текста св. писания. Что слово—«есть» может иметь переносное значение, этого в сущности нельзя отвергать, и не отвергает даже сам Лютер. Он придает подобное переносное значение, напр., выражениям: «Христос есть камень, виноградная лоза», потому что Христос не может быть действительным «камнем». Он отрицает только, чтобы это слово имело и должно было иметь такое же значение в данном случае.

Отсюда становится ясным, что причина разногласия заключалась в общем понимании писания.

Против буквальнаго понимания текста Цвингли приводит прежде всего то возражение, что Христос сам сказал: «я не всегда буду с вами»; следовательно, невозможно Его всегдашнее присутствие и в евхаристии; далее, так как Он должен быть вездесущ, то местное вездесущие немыслимо.

Лютер, вследствие как-бы врожденной боязни отступить от простого, яснаго смысла текста, отвечает обыкновенно, что он держится непреложнаго изречения: для Бога нет ничего невозможнаго. Но несомненно, что Лютер не остановился бы на этом, если бы, вследствие боле глубокаго понимания смысла текста, не чувствовал себя выше подобных возражений. В своих воззрениях на этот предмет и в прениях о нем, Лютер исходит из учения о соединении во Христе божескаго и человеческаго естества. Он находит, что это соединение более тесное, чем соединение души с телом: оно не могло быть разрушено и смертию. Человеческое естество во Христе, чрез соединение с божеским, стало превыше всей природы,—вне и над всем созданным.

По учению Лютера, тождество божеской и человеческой природы Христа выражается в евхаристии. Тело Христово есть сам Христос божескаго естества, стоящее выше условий всего созданнаго, и потому-то оно и может быть сообщаемо верующим в хлебе. Возражение, что по словам самого Христа, он не всегда будет на земле, Лютер с полным основанием опровергает тем объяснением, что Христос разумел при этом только свое земное существование.

Мы неоднократно замечали, что Лютер уклоняется от установленных положений религии лишь настолько, насколько его безусловно вынуждают к этому слова писания. Внести что либо новое, или ниспровергнуть существующее, если оно не прямо противоречит писанию,—это такия мысли, которыя чужды его душе. Он признавал бы латинскую церковь в ея историческом развитии, если бы ея учение не было искажено чуждыми, противоречащими прямому смыслу Евангелия, позднейшими изменениями и добавлениями; он признавал бы самую иерархию, если бы она допускала свободу слова. Но так как этого не могло быть, то он по необходимости принял на себя миссию—возстановить чистоту христианскаго учения. Не без сильной внутренней борьбы освободился он от случайных и неоснованных на писании добавлений, ибо душа его сжилась с церковными преданиями. Но тем непоколебимее он стоял за евхаристию, насколько она согласовалась и подтверждалась словами писания. Он в состоянии был проникнуть в тот глубокий смысл, который первоначально состовлял основу таинства; он был возприимчив к величественной мистике и был проникнут ею.

Несомненно, что Лютер отпал от римской церкви, или, скорее, был отвергнут ею, и что он нанес ей вреда более, чем какой либо другой человек. Тем не менее он никогда не отрекается от своей первоначальной коренной связи с римскою церковью. Если мы вникнем во всемирно-историческое движение религиозной мысли и учения, то увидим, что Лютер является органом, посредством котораго римская церковь преобразовалась в новую, более свободную, менее иерархическую и снова ставшую вне противоречий с первоначальными стремлениями христианства.

Мы должны признать, что понятия Лютера, в особенности в данном случае, заключали в себе нечто индивидуальное, что не каждому могло быть понятно, как не каждый мог разделять его положение. По настроению своих мыслей Лютер остался более верен церковным воззрениям, чем кто либо из личностей с глубоким и сильным умом, принимавших горячее участие в умственном движении века. Как доводы Цвингли не могли убедить Лютера, так и воззрения Лютера не могли произвести глубокаго впечатления на Цвингли.

Цвингли, как замечено, не был глубоко проникнут идеею кафолической церкви, связью с доктринами протекших столетий. Его, как природнаго республиканца, занимала мысль об общине и обо многом другом, ибо и теперь он старался скрепить свою цюрихскую общину строгой церковной дисциплиной. Он стремился удалить из общины преступников, уничтожить дома терпимости, изгонял из города непотребных женщин и нарушительниц брака. С такими воззрениями он соединял свободное, чуждое всякаго предвзятаго догматизма, изучение священнаго писания. Если мы не ошибаемся, то он действительно выказал тонкое и глубокое понимание первоначальнаго смысла писания. На евхаристию он смотрел, как на вечерю воспоминания и любви, что показывает и введенный им обряд. Он основывался на словах апостола Павла, что «мы одно тело, потому что едим единый хлеб». Ибо каждый, говорит он, чувствует себя членом общины, признающей Христа своим Спасителем, и в которой все христиане составляют как-бы единое тело: это есть именно община крови Христовой. По крайней мере, сам Цвингли не говорит, чтобы он считал евхаристию только за простой хлеб. «Когда разделяется (между верующими) хлеб и вино, тогда,—говорит он,—не чувствуется ли, что предлагается как-бы сам Христос?» Ему особенно было приятно, что он этим путем непосредственно достигал практическаго результата. Ибо каким образом можно не радеть о христианской жизни и христианской любви, сознавая, что принадлежишь к единому Телу? Недостойный становится повинным в теле и крови Христовой. И ему, действительно, привелось испытать счастие видеть,что введенный им обряд и смысл, вложенный в него, способствовали прекращению даже давнишней, закоренелой вражды между членами общины.

Хотя Цвингли сам выставляет на вид ту долю сверхъестественнаго понимания, которое осталось еще в его воззрениях на евхаристию, тем не менее ясно, что евхаристия уже не есть для него то таинство, которое доселе служило средоточием богослужения в латинской церкви.

Лютер с перваго же момента своей реформаторской деятельности был очень резко отвергнут римской курией, тогда как к Цвингли относились первоначально с величайшим снисхождением: еще в 1523 году он получил от Адриана VI чрезвычайно милостивое бреве, в котором игнорировались все цвинглиевы нововведения. Не смотря на это, ясно, что впоследствии Цвингли явился более резким и непримиримым противником установлений римской церкви, чем Лютер. Служение и догма, выработавшияся в течение века, более не производили на него никакого впечатления: уклонения, сами по себе несущественныя, но к которым примешивались злоупотребления, он отверг с такою же решительностью, как самыя злоупотребления; он стремился возстановить древнейшие обряды, в которых впервые выразился христианский принцип; правда, он стремился к возстановлению только форм, а не сущности, но форм первичных, следовательно, наиболее чистых и наиболее соответствующих духу христианскаго учения.

Лютер, каким ни был горячим противником папы и светскаго господства иерархии, оставался в самом своем учении и обрядах, насколько возможно, консервативным, глубоко чтущим все учреждения, возникшия исторически; он был глубоко проникнут значением таинства. Цвингли был решительнее, радикальнее в преобразовании церковных установлений; он более обращал внимания на потребности обыденной жизни, был прост, благоразумен.

Если бы Лютер остался один с своими учениками, то принцип реформации скоро сделался бы неподвижным; его живая, прогрессивно развивающаяся сила, может быть, скоро изсякла бы. Относительно Цвингли этого нельзя предположить! Но если бы возникло только одно его учение, то это было бы резким перерывом в постепенном ходе историческаго развития церковных установлений.

Таким образом, уже как-бы божественным провидением было предназначено, чтобы эти два церковных воззрения развивались единовременно. И действительно, оба они, возникши и развившись каждое само по себе, в силу своей внутренней необходимости, дополняли одно другое.

Но еще со времени возникновения инквизиционных судилищ и с утверждения господства догматической системы и свойственной ей нетерпимости укоренилось такое закоснелое понятие о правоверии, что оба вновь возникшия исповедания прежде всего, оставляя в стороне своего общаго противника, католическую церковь, вступили между собою в ожесточенную борьбу.