XVIII. КАРЛ V И МОРИЦ САКСОНСКИЙ

(Из статей Кудрявцева: «Карл V». «Рус. Вестн.» 1856 г.)

В Шмалькальденской войне разыгрался только первый акт великой религиозной драмы в Германии. Пораженный в лице своих вождей, протестантизм, тем не менее, остался цел, как непреклонное религиозное убеждение, как самый дух народа. Многие города легко покорились Карлу в той надежде, что их религиозная совесть не потерпит от него никакого принуждения. До сих пор он ведался, можно сказать, с отдельными лицами; теперь ему надобно было иметь дело с всенародною совестью. Но эту силу Карл мог понимать всего менее. Да и хорошо ли понимал он тех, с помощию которых надеялся привести свое дело к концу? Не обманывался ли он насчет своей опытности и знания людей? У него достало проницательности, чтобы отыскать себе ловкаго союзника даже внутри неприятельскаго лагеря в лице Морица Саксонскаго; но самый этот успех должен был вразумить его, что на сцену выступала новая порода людей, с которою надо было обращаться тем осторожнее, чем она казалась уступчивее и податливее на разныя приманки и обещания. Пример Морица служил явным доказательством, что личность начинала освобождаться от господствовавших над нею явлений, и эгоистические интересы опять брали верх над другими побуждениями. Измена заступала место открытаго противодействия, недостаток сил восполнялся тонким разсчетом и хитростью. А какое было ручательство, что эти новыя пружины, действию которых Карл обязан был главным своим успехом в Шмалькальденской войне, не будут также употреблены в дело и его противниками?

Вообще положение Карла V после Мюльберга требовало едва ли не большей осмотрительности и разборчивости на средства, чем прежде. Но он не устоял против искушения: он обольстился своим успехом и предался самоуверенности.

Звезда его ярче, чем когда нибудь восходила над империею, бросая свет свой и на окрестныя страны. Другим путем, другими средствами он, однако, достигал того же идеала, которым постоянно одушевлена была его политическая деятельность от самых первых ея начал. Не победами над мусульманским миром, как предполагалось сначала, но приведением к покорности всей Германии он высоко становился над всеми современными властителями. Разрозненная религиозною враждою, страна снова соединилась единством предписаннаго им закона. Никогда еще Карл не был так близок к осуществлению идеи той власти, которая до сих пор принадлежала ему по имени. Противоречия на имперском сейме, который он не раз собирал около себя, находясь в Аугсбурге, слышались реже и выражались весьма робко. Самые смелые из чинов теряли дух в присутствии вооруженных испанцев, которые были неотлучно при императоре и служили орудием для введения интерима(1) в непокорных городах. Тем же, которые, как курфюрсты Майнцский и Трирский, еще брали на себя смелость возражать против такого опаснаго нововведения, тотчас дано было почувствовать, что они присвоивают себе право, им не принадлежащее. Тем менее могли ожидать признания или возвращения своих прав опальные князья, которые уже лишились однажды своей свободы. С ними поступали как с военнопленными. Даже в отношении к ландграфу Гессенскому, так вероломно захваченному в плен, Карл не хотел признать за собою никаких обязательств и продолжал держать его в заключении. Тюрьма Филиппа становилась все теснее и теснее, и временное его заключение превратилось в постоянное. Долгое время возили несчастнаго пленника с места на место; наконец, вопреки всем правам, была речь даже о том, чтобы вовсе удалить его из Германии и переправить в Испанию, которая и должна была сделаться его гробом. Карл считал уже свою власть настолько обезпеченною в настоящем, что простирал свои виды даже на отдаленное будущее и думал на несколько поколений вперед обойти избирательный закон империи. Если ему не удалось тогда же провести избрание своего сына Филиппа в римские короли, то потому только, что он встретил противодействие в своем брате, который сам имел виды на императорскую корону и не хотел уступить своего права племяннику.

Так, под видом введения интерима, осуществлялась идея того единства, которая соединялась с понятием императорской власти. Но была в ней и другая, еще более мечтательная сторона, которая, однако, столько же входила в виды Карла, как и первая: власть «главы империи» была, по его представлению, первою властию в христианском мире и должна была простираться на все отношения, не исключая и духовных. И действительно, он мечтал уже употреблять эту власть, как орудие для возстановления религиознаго единства в целом католическом мире.

Когда, таким образом, мысль Карла V занята была только единством, сдерживаемым одною его властию, природа явлений, среди которых он был поставлен, требовала непременнаго разделения, двойства. В этом состояло вечное его противоречие с духом времени. За то же и терпел Карл нередко тяжелые удары, из которых последний был, конечно, самый чувствительный для его гордости и самолюбия. Удар этот приготовлен был в глубокой тайне на севере и разразился над головой Карла совершенно неожиданно. Двигателями его были прежнее недовольство, оставшееся после Шмалькальденской войны, и то новое раздражение, которое произведено было в умах насильственным введением интерима. Способное орудие для того, чтобы эти чувства стали действительно силою, некоторым образом подготовлено было самим Карлом в Морице Саксонском. Он первый возбудил честолюбие молодаго герцога и открыл ему пути для деятельной роли внутри империи; он, правда, думал воспользоваться этим орудием исключительно для себя, но в том самом обороте, которым Мориц привлечен был в одну важную минуту на сторону императора, заключалась возможность и другой измены. Морица нельзя было привязать узами благодарности. Личные интересы всегда стояли у него на первом плане; а как со времени интерима он не находил им много удовлетворения на той стороне, которой принадлежал по своим политическим связям, то ему не стоило большаго усилия над собою повернуть в другую сторону. Энергическая мысль его не могла успокоиться на одном успехе: возбуждаемая честолюбием, она постоянно занята была отыскиванием новых путей для деятельности. К тому же он способен был почувствовать оскорбление, а в дело ландграфа замешана была его собственная честь. Наконец, в предприимчивости Мориц мало кому уступал из своих современников: нисколько не пугаясь представлявшихся трудностей, он, напротив, любил занимать ими свое воображение. Нет спора, что природа его была крайне эгоистическая; но это самое открывало ему возможность таких средств, о которых его строго-добросовестные предшественники, стоявшие во главе протестантскаго дела, едва-ли могли бы и помыслить: против своего личнаго противника Мориц не задумался бы вступить в тесный союз даже со врагом своего отечества. Справедливо замечают, что чрезвычайныя обстоятельства порождают и деятелей не совсем обыкновенных. Мориц был этим необыкновенным оружием, которому назначено было развязать, тем или другим способом, один из самых запутанных узлов своего времени.

По своему положению Мориц никогда бы, конечно, не мог отважиться на борьбу с могущественным императором: так велика была несоразмерность сил между ними. Но и при совершенном равенстве средств исход борьбы был бы еще очень сомнителен, если бы на стороне курфюрста не было превосходства в том самом качестве, в котором Карл до сих пор не знал себе соперника: это его скрытность и уменье, так сказать, отводить глаза противникам. Врожденный талант скрытности и притворства Мориц образовал в себе до совершенства, до тончайшаго искусства. Сокровенныя думы его часто оставались неизвестны самым доверенным его советникам. Он избегал сообщений посредством писем, говоря, что «изустный разговор или обмен мыслей гораздо лучше, чем писанная бумага». Он не держал у себя даже чужих писем, но отдавал их на сохранение своей жене, и в разговоре, вместо того, чтобы прямо сообщить свою мысль другому лицу, он обыкновенно начинал с противнаго предположения. В его положении борьба с Карлом возможна была только хитростью и ловкостью. Но как победитель при Мюльберге и сам был силен в этом искусстве, то Морицу надобно было довести его до истиннаго мастерства, чтобы перехитрить противника. На все это у него достало уменья, и произведение, действительно, вышло мастерское—в том смысле, что предприятие было совершенно готово прежде, чем Карл получил о нем подозрение. Видимым образом он продолжал вести осаду Магдебурга, в интересах столько же своих, сколько и императора; втайне же он заводил новыя связи для защиты религии и политических прав с протестантскими князьями северной Германии и сносился для той же цели с Генрихом II французским, который ждал только случая, чтобы вмешаться в дела Империи. Последовавшая наконец сдача Магдебурга, повидимому, отдавала в руки Карла и последний оплот протестантизма; в самом же деле этим событием окончательно утвердилось единство новаго протестантскаго союза на севере, так что союзники вслед за тем могли непосредственно приступить к исполнению своего обширнаго плана и начать наступательныя действия против неприготовленнаго к ним противника.

Как искустно было задумано это второе действие религиозной войны, так быстро совершалось его исполнение. Самая Шмалькальденская война могла бы показаться слишком медленною перед походом Морица в южную Германию. В ноябре 1551 года последовала сдача Магдебурга. В начале следующаго года подписан был договор с Генрихом II, а через месяц потом Мориц выступил уже с союзным ополчением из Тюрингии во Франконию и держал с ним путь прямо на Аугсбург. Карл V, между тем, спокойно оставался в Инспруке. Со времени взятия Магдебурга все внимание его обращено было на тридентския события. Он упорно отвергал все доходившие до него темные слухи о протестантском союзе на севере. Даже узнав о движении союзников, он все-еще думал, что дело идет только об освобождении ландграфа, и так далек был от всякой мысли об опасности, что грозился, вместо ответа, послать защитникам пленника разрубленныя его части. Это было почти в то самое время, как союзники подступили к Аугсбургу и с торжеством вступили в него, встреченные сочувствием жителей. Еще шаг Морица вперед—и императору был бы отрезан вход в Германию с юга. На западе было не лучше. По соглашению с союзниками, Генрих II также направил свои силы в Германию. Монморанси подступил к Мецу и занял город без сопротивления. Карлу наконец открылись глаза на опасность, когда она почти уже подошла к воротам его резиденции. Он увидел, что имеет дело не с одним только оскорбленным зятем ландграфа, но с религиозными и политическими антипатиями целой страны, которая боялась участи Испании. Недавно еще грознаго императора могла спасти только быстрая, энергическая помощь. Но духовные курфюрсты, к которым он прежде всего обратился за нею, сами чувствовали себя в весьма затруднительном положении. Получив тот же отзыв, Фердинанд отвечал, что он должен употребить все свои силы в Венгрии, которой османы снова угражали нападением. По своим трудным обстоятельствам, он отклонил от себя даже честь дать в своих землях временное убежище императору. В тылу у Карла было не больше опоры. Внутри Италии Карл не видел для себя безопасности, а переправа через море в Испанию, в случае встречи с турецкими или французскими кораблями, могла стоить ему личной свободы. Может быть, впервые в целой жизни у Карла дрогнуло его по истине неробкое сердце. Он упал духом и видел для себя возможность спасения только в бегстве. Уже в начале апреля он тайно собрался в дорогу и с немногими верными спутниками пытался бежать во Фландрию.

Из признания самого Карла в письме к брату Фердинанду видно, что Карл решился на бегство потому, что чувствовал себя в самом безпомощном состоянии, и что для него гораздо менее было опасности бежать, чем оставаться на месте. В ночь на 7 апреля он действительно выехал из Инспрука, в сопровождении двух каммергеров и нескольких служителей, надеясь горными путями пробраться к Ульму. Но на половине дороги странники узнали, что Мориц находится недалеко оттуда, и, чтобы не попасться ему в руки, должны были поворотить назад, к Инспруку. Тогда Карлу не оставалось ничего более, как стараться отвратить от себя опасность какою нибудь сделкою с неприятелем. По счастию для императора, брат его Фердинанд успел до сего времени сохранить дружественныя отношения к Морицу, и между ними, действительно, положено было открыть в следующем месяце переговоры о мире; в ожидании же того времени обе стороны согласились наблюдать перемирие. Но Карл был далек от мысли заключить мир с своим противником при таких невыгодных обстоятельствах: он думал только воспользоваться состоявшимся перемирием для того, чтобы выиграть время, и, как только собрал несколько денег, тотчас начал делать вооружения. Они происходили близ Франкфурта и Ульма, главным же сборным пунктом назначено было местечко Реитти, близ Эренбергскаго горнаго прохода (на реке Лехе), ибо Карл всего более желал обезопасить для себя выход из Тироля. Будь Мориц менее бдителен, он мог бы в короткое время лишиться всех выгод своего положения; но он внимательно следил за каждым движением Карла и прежде, чем тот успел сосредоточить свои силы, ударил на ту часть ополчения, которая стояла лагерем у Реитти. Имперцы не выдержали натиска и бежали в безпорядке. Через несколько времени господствующее возвышение и самый горный проход были в руках Морица. Дорога к Инспруку лежала открытою перед ним, и только мятежное состояние войска, вдруг потребовавшаго себе жалованья, остановило на время его движение. Но Карл не мог долее оставаться в Инспруке. На другой день после дела при Реитти он призвал Иоганна Фридриха, объявил ему свободу и, не смотря на припадок свой постоянной болезни, выехал из города. Уходя от Морица в противоположном направлении, он все более и более углублялся в горы и остановился только в Виллахе (в Каринтии). Через пять дней потом Мориц занял город, который недавно еще служил резиденциею императору. Преобладающее влияние одной мысли и одной воли чувствовалось на всей линии от Магдебурга до Инспрука.

Личная свобода Карла V была в безопасности; но позора, пережитого им в Инспруке и на пути от него к Виллаху, он не мог смыть во все остальные дни своей жизни. Повелитель империи и нескольких королевств, державший столько лет в своих руках судьбы нескольких народностей, дал застать себя врасплох новичку в политическом искусстве! Карл V позволил сделать себя смешным в глазах целаго света какому нибудь Морицу саксонскому! Одна минута в настоящем бросала черную тень на все славное прошедшее. Но еще хуже было то положение, в котором находился Карл после бегства из Инспрука. Он должен был держаться вдали от всех, скрываться в недоступном убежище, когда внутри империи готовились величайшия решения, которым суждено было иметь огромное влияние на всю будущую судьбу ея, он не мог подать прямо своего голоса, когда дело касалось важнейших вопросов внутренней политики, которой он один хотел давать направление.

Между тем, переговоры о мире открылись в Пассау. Сюда съехались все курфюрсты и многие, как духовные, так и светские князья империи. Не будучи правильным сеймом, это собрание, однако, должно было заменить его собою и, по чрезвычайным обстоятельствам, в которых находилась империя, приобретало особенную важность. Пользуясь отсутствием главы, сходившияся здесь партии положили решить спорные пункты прежде всего между собою. Благодаря такой независимой постановке, обе стороны легко могли достигнуть соглашения в самых главных пунктах. Никто более не настаивал на необходимости единства: все, напротив, проникнуты были убеждением, что надобно разделить интересы партии и, во что бы то ни стало, положить конец внутренней войне, которая неизбежна была при прежней системе. К тому клонились требования протестантской партии сначала, и если она бралась за оружие, то единственно с тою целию, чтобы отстоять свое отдельное существование. Католические же чины, которые до сих пор держались противоположнаго мнения, принуждены были отказаться от него, потому что не имели более поддержки со стороны императора и не надеялись располагать прежним большинством голосов. Таким образом, протестантское начало, то самое, которое назад тому более двадцати лет вызвало шпейерский протест и с тех пор было предметом преследования, нашло себе в пассауском собрании общее признание со стороны имперских чинов. В таком же духе составлены были и прочия решения. Большая часть предложений шла от самого Морица, которому вообще принадлежала самая видная роль в собрании. Мнение курфюрста, что Тридентский собор не может считаться способным орудием религиознаго единения, было принято и католическими чинами. Не отвергая вовсе возможности соглашения в будущем, они, впрочем, нисколько не противоречили Морицу в том, что, каково бы ни было последнее решение спора, ни в каком случае оно не должно служить поводом к нарушению внутренняго мира в империи. Вопрос религиозный все больше и больше отдалялся от политическаго. Это величайшей важности постановление, которым начало религиозной свободы обезпечивалось против возможных случайностей, вскоре утверждено было и согласием Фердинанда. Не менее успешно действовал Мориц, чтобы провести свою мысль о тех облегчениях для протестантов, которыя зависели от состава имперскаго суда. За все эти уступки католических чинов протестанты обязывались, с своей стороны, не покушаться на права духовных князей, по крайней мере тех, которые до того времени сохранили свои владения.

Карл не принимал непосредственнаго участия ни в совещаниях пассаускаго собрания, ни в его решениях, но, как всякий легко может себе представить, был к ним весьма неравнодушен. Он имел посредника в своем брате, с которым вел постоянную переписку из Виллаха. Он не был решительно против переговоров, потому что надеялся через них выиграть время, и, в самом деле, не оставался в продолжение их недеятелен, на всякий случай производя в разных местах посильныя вооружения. Но, благодаря миролюбивому духу, господствовавшему в собрании чинов, переговоры между ними сладились гораздо скорее, чем внешнее положение Карла сколько нибудь изменилось к лучшему. Он по-прежнему ничего еще не был в состоянии предпринять, когда ему предложены были состоявшияся в Пассау постановления. Трудно представить себе положение более тяжелое и почти безвыходное для того, кто недавно еще мечтал обнять своею властию полмира. Принять пассауския решения значило для него отказаться от системы, которая занимала все его мысли, которой он посвятил столько трудов и усилий, для которой наконец, пожертвовал грандиозными планами своей молодости. К политическому и религиозному единству Германии приводился в последнее время весь смысл его царствования. Если бы оно не удалось, то к чему служили все жертвы, все труды и подвиги прошедших лет, наконец, самыя победы? Но что установлялось сделкою, заключенною между чинами в Пассау, как не начало разделения? Карл не в состоянии был уничтожить этих решений и, однако, не мог отклонить их от себя. Ему не оставалось почти никакого выбора. Тогда он, за недостатком силы, противопоставил пассауским предложениям свое упорство,—загородился от них решительным отказом. Он стоял на том, что вопрос, каким способом лучше покончить религиозный раздор, может быть решен только на правильном сейме, в присутствии самаго императора, и соглашался на мир лишь временно, в ожидании будущих решений.

Протестанты поняли, что в этом упорстве был свой расчет, и что им не переломить его иначе, как разве с оружием в руках. Неутомимый Мориц, действительно, опять взялся за оружие и нечаянным нападением на Франкфурт, где было одно из сборных мест императорскаго ополчения, думал подновить то впечатление, которое за несколько времени перед тем заставило Карла бежать из Инспрука. Притом же, владея Франкфуртом, он держал бы в своих руках сообщения императора с Нидерландами. На этот раз, однако, счастие изменило Морицу: он потерпел неудачу при нападении. Но это самое обстоятельство открыло ему глаза на перемену в положении, из которой могли вырости для протестантов новыя опасности. Если Карл не в состоянии еще был предпринять против них наступательное движение, то, по крайней мере, располагал уже достаточными силами, чтобы отразить возможное нападение с их стороны. Морицу оставался выбор между новою сомнительною войною, в которой он мог встретить между своими противниками и прежняго курфюрста, и принятием измененных условий мира, как они были начертаны в Виллахе. Он предпочел последнее. Близ Франкфурта же были подписаны Морицом предложения, которыя шли от Карла чрез посредство Фердинанда, а примеру курфюрста не замедлили последовать и другие члены протестантской лиги.

Повидимому, согласием Морица устранялось последнее препятствие к примирению, хотя бы оно было только временное и потому весьма ненадежное. Но Карл никогда истинно не разделял мысли о мире с протестантами. Постоянная цель его была выиграть время переговорами и мало по малу занять прежнее положение в империи. Чем больше переговоры приближались к концу, тем больше он оправлялся от страха и получал доверенности к своим силам, и, когда ему оставалось только скрепить свои же условия мира, Карл обратился к брату с тайным предложением, которое имело смысл вызова на войну с протестантами. Но Фердинанду в то время было лишь самому до себя. Турки снова угрожали ему в Венгрии, а в этих обстоятельствах для него всего дороже была помощь Морица, на которую он мог разсчитывать только в случае мира. Получив решительный отказ брата, Карл, наконец, увидел себя вынужденным подписать мирныя условия с протестантами. Так состоялось знаменитое Пассауское перемирие.

Сделка была только временная и потому не решала еще спора окончательно. Карл нисколько не связал себе руки на будущее. У него остались еще некоторыя надежды на свое искусство, ловкость и опытность в делах; частию он мог разсчитывать также, что, с переменою обстоятельств, изменятся и самыя отношения между ним и чинами империи, что вражда утихнет и ему опять удастся привлечь на свою сторону прежнее большинство. Главною его заботою стало поэтому отдалить, как можно более, созвание большого имперскаго сейма. Тем временем он хотел воспользоваться, чтобы завязать новыя связи в империи и по возможности возстановить свою военную репутацию, которой также нанесен был сильный удар последними событиями. Конечно, Германия была не в таком положении, чтобы можно было думать о каком нибудь завоевательном предприятии: она сама терпела в это время от чужого нашествия и нуждалась в крепкой обороне как на востоке, так и на западе. Но в таких обстоятельствах не маловажною заслугою со стороны императора было бы даже успешное отражение неприятеля из пределов империи, хотя бы оно не сопровождалось никакими новыми приобретениями. Особенно больно было Карлу видеть успехи французов на немецкой земле; овладевши Мецом, они продолжали свои завоевания далее. Как переменились обстоятельства! Давно-ли Карл торжествовал над Франциском и угрожал ему в самом Париже? И вот, через каких нибудь пять лет после его смерти, победитель при Павии не в состоянии был ничего предпринять, чтобы защитить свои собственныя владения от вторжения его сына! Надобно же было императору воспользоваться возстановлением внутренняго мира хоть для того, чтобы отомстить Генриху II за его дерзкое покушение и возвратить империи отторгнутые им города.

Предприятие имело за себя все вероятности успеха. К тому времени у Карла собрались значительныя военныя силы. Соперник его не отличался особенными военными талантами. Протестантские князья, в силу вновь заключеннаго перемирия, отступились от Генриха. Кроме того, Мориц взялся помогать Фердинанду в Венгрии, так что Карл, не опасаясь более за свой тыл, мог обратить все свои силы против французов. Кампания открылась вскоре после внутренняго замирения. Карл лично принял начальство над войском и повел его прямо против Меца. Гордый дух его не мог вынести мысли, чтобы этот старый имперский город оставался еще в руках неприятеля. В возвращении Меца он видел, сверх того, необходимое средство для обезпечения своих Нидерландов. В октябре началась правильная осада города. В императорском лагере почти не сомневались в ея успехе, а на стороне составилось даже такое убеждение, что, как скоро Мец будет взят, Карлу не трудно уже будет совладать с прочими своими противниками. Но, не смотря на все усилия осаждающих, работы их медленно подвигались вперед. Карл дождался еще под стенами Меца наступления 1553 года, но вскоре потом снял осаду и со стыдом удалился во внутренния владения. Это значило почти тоже, что отказаться от Меца навсегда.

Поражение внутреннее, унижение перед внешним врагом... Так разбивались одна за другою великолепныя мечты Карла, так изменяла ему самая действительность, и каждый год уносил что нибудь из того ореола, в котором он обыкновенно являлся своим современникам. Можно себе представить, как все это должно было действовать на его дух. В случае успешнаго хода мецской осады, Карлу предсказывали покорение и «прочих» его врагов: неуспех ея, конечно, не менее должен был отразиться на внутренних событиях Германии. Своим безсилием в империи Карл скоро был поставлен в весьма фальшивое положение. Вскоре по возвращении его из похода закипела вражда между Альбрехтом, воинственным маркграфом Бранденбургским, и некоторыми духовными чинами, терпевшими от его самоуправства и насилия. Естественно было ожидать, что в этом споре император примет сторону слабых. Иначе, в чем же бы состояло особенное значение высшаго авторитета в Империи? Но вышло наоборот: Карл остался на стороне маркграфа, с которым вступил в связи во время мецскаго похода, между тем как Мориц принял на себя защиту притесненных католических князей, не смотря на то, что отделялся от них своими религиозными убеждениями. Впрочем, когда дело дошло до открытой борьбы, Карл устранился от всякаго участия в ней, так что союз с ним не принес ни малейшей пользы маркграфу. Он принужден был защищаться лишь своими собственными силами и потерпел одно за другим несколько поражений. Союз с императором не спас его даже от приговора, который был произнесен над ним имперским судом, и борьба кончилась тем, что стесненный со всех сторон Альбрехт бежал из Германии и искал себе убежища во Франции (1554). Под конец всего Карлу досталось еще утвердить собственноручною подписью те распоряжения, которыми предписывалось неукоснительное исполнение приговора, произнесеннаго над бывшим его союзником.

В битве при Сиверсгаузене, где Альбрехт понес первое поражение, смертельный удар поразил и самаго опаснаго его противника. Мориц жил только один день после сражения, в котором еще раз доказал силу своей руки. Он умер, как жил, в союзе со врагом своего отечества и не признавая над собою никакого высшаго авторитета в империи. Как бы то ни было, протестантское дело лишилось в нем самой сильной руки и головы вместе. Но таково уже было общее настроение умов в Германии, что самая смерть курфюрста не произвела никакой ощутительной перемены в положении партий. Потребность мира взяла в общем мнении решительный перевес над всеми другими интересами, и религиозное разделение никому не казалось более серьезным препятствием к окончательному примирению, и дальнейшая отсрочка давно обещаннаго сейма для принятия неизвестных решений сделалась более невозможною. Наконец он назначен был на первые месяцы 1555 года. Непременное присутствие на нем императора составляло одно из главных условий, на которых Карл согласился принять пассауския предложения; но после того надежды его упали до такой степени, что он отказался явиться на заседания сейма и поручил председательство на нем своему брату. Он не ожидал более ничего хорошаго для себя и хотел, по крайней мере, избавиться от стыда присутствовать при составлении своего приговора и не быть в состоянии ни отвратить его, ни дать ему другого направления.

Карл вовсе отступался от сейма и уполномочил брата действовать совершенно самостоятельно. Конечно, такое самоотречение обошлось его гордому духу весьма не дешево. И в самом деле, что другое оставалось ему делать? Положение изменилось до того, что он не мог не сознаться в своем безсилии, а между тем, взгляды его на вещи, понятия и убеждения остались те же самыя, и ему, который прошел с ними большую часть своей жизни, невозможно было переломать себя на старости лет. Мысль Карла так же мало вмещала в себе религиозное разделение, как и политическое, и продолжала отвергать его теоретически, когда уже оно готово было утвердиться в действительности.

Таким образом, когда в Аугсбурге, на большом собрании имперских чинов, решалась судьба Германии, Карл V оставался в Нидерландах. Отсутствием его устранялось и последнее затруднение к соглашению между партиями, которыя давно уже склонялись к миру между собою. Мы не будем излагать всего хода аугсбургскаго сейма 1555 года. Всего важнее решение главнаго спорнаго пункта, котораго сущность состояла в том—победит-ли единство, или одержит верх разделение. Соглашение относительно этого вопроса последовало довольно скоро. Начало религиознаго разделения, которое отчасти восторжествовало уже на пассауских переговорах, одержало в Аугсбурге окончательный верх. Не только подтверждена была вновь формула, принятая в Пассау, но и постановлен относительно религиозных дел непреложным образом «постоянный, неизменный, безусловный, другими словами—вечный мир» в империи. Разногласие обнаружилось между чинами, когда от основнаго начала перешли к приложению его к частностям; однако, и здесь, с помощию взаимных уступок, мало по малу успели достигнуть соглашения. Независимость протестантскаго начала признана была во всем, только дальнейшее распространение подвергнуто некоторым стеснительным условиям. Но это был вопрос не столько настоящаго, сколько будущаго. Меры, принятыя относительно внутренней администрации, также мало соответствовали видам императора: оне передавали в руки чинов большую часть исполнительной власти, как им уже принадлежала по праву почти исключительно и власть законодательная. Впрочем, оба эти вопроса, религиозный и внутренней политики, так тесно были связаны между собою, что торжество протестантскаго начала необходимо влекло за собою и возвышение территориальной власти, или политическое раздробление Германии.

Так совершилась развязка великаго религиознаго спора, несколько десятилетий к ряду державшаго в напряжении все умственныя и материальныя силы Германии. И не было-ли это вместе развязкою целаго царствования? Решения аугсбургскаго сейма не были-ли и ему последним приговором? На протестантском вопросе сосредоточены были в последнее время все усилия Карла, ему пожертвовал он другими, более привлекательными своими планами, на нем надеялся видеть торжество своей внутренней политики и твердое основание для успехов внешних предприятий, а вместо того, потерпел на нем самое сильное поражение. Когда Карл надеялся видеть венец своих усилий в сохранении строгаго единства, вопрос безвозвратно был решен в пользу разделения. Всякая попытка изменить это решение в противоположном смысле отныне была бы безумием. Но вместе с тем для Карла закрывалась почти всякая деятельность, ибо только при условии крепкаго единства Германии мог он возобновить свои мечты о всемирном владычестве, только ея соединенныя силы могли дать ему средства для успешной борьбы с внешними врагами, особенно с Турцией. Ожидать всего от времени было уже поздно. Жизнь Карла склонялась уже к закату, недуги его росли с каждым годом, и самая мысль заметно теряла свою первоначальную энергию. Ему оставалось только постоянно питаться горьким чувством своего унижения, без надежды новыми славными подвигами изгладить его из памяти современников. Он, правда, сохранял свою власть в Старом и Новом Свете; при нем оставались все прежние его титулы. Но к чему бы они послужили ему впредь? Карл вовсе не был так суетен, чтобы довольствоваться одними громкими титулами. Душа его была славолюбива, она жаждала деятельности, она успокоивалась только в стремлении к высоко-поставленной цели, а какая высокая цель еще возможна была в его положении?

По всему надобно было ожидать какого нибудь необыкновеннаго оборота. Сильная душа, недовольная миром, мстит ему тем, что отворачивается от него. Так случилось и с Карлом после аугсбургскаго сейма. В сентябре произошло его открытие, а в октябре того же года Карл писал уже брату о намерении своем отречься от престола, как о деле совершенно решенном.