XIX. ОТРЕЧЕНИЕ КАРЛА ОТ ПРЕСТОЛА

(По соч. Мотлея «История нидерландской революции», т. I).

25 октября 1555 года государственные чины Нидерландов собрались в главной зал брюссельскаго дворца. Их созвали присутствовать при отречении от престола Карла V, который уже давно решился на это дело, долженствовавшее совершиться в этот день. Подобно многим государям прежних и позднейших времен, император любил великия государственныя зрелища. Он знал, какое влияние имеют они на народныя массы. Хотя его собственный, по большей части черный, костюм был обыкновенно прост и поношен, но никто не умел лучше его устроивать подобныя зрелища с поражающим артистическим эффектом. Последнюю сцену своего долгаго и энергическаго царствования он глубоко обдумал и приготовил так, чтобы она могла произвести желаемое впечатление. Он хотел, чтобы конец его правления и начало царствования его любимаго Филиппа выразились в драматической форме, достойной как возвышеннаго положения самих актеров, так и великой сцены, на которой им приходилось играть свои роли.

Живая столица Брабанта, провинции, пользовавшейся тогда либеральною конституциею, была достойна служить ареною предстоявшаго эффектнаго зрелища. Уже более пяти веков прошло с тех пор, как Брюссель стал городом, и в этот день в нем было около ста тысяч душ. В отличие от большинства нидерландских городов, расположенных на обширных равнинах, Брюссель выстроен по бокам и окраинам обрывистой горы. Подошву ея омывает небольшая река Сенн, а неправильныя, но живописныя улицы подымались вверх по крутым склонам горы, как полукруги и лестницы амфитеатра. Почти в самом центре города возвышалась смелая, покрытая изящной резьбой башня ратуши. Вершину горы занимали башни древняго дворца герцогов Брабантских с его обширным лесистым парком по левую и с величественными чертогами Оранских, Эгмонтов и других фламандских вельмож по правую руку.

Дворец, где в нынешнем случае собрались государственные чины, служил резиденциею герцогов Брабантских с начала XIV столетия. Главный вход дворца вел в обширную залу, которая славилась громадностью и гармониею размеров и богатством украшений. Стены были покрыты аррасскими обоями, изображавшими жизнь и подвиги Гедеона. В настоящем случае стены были, сверх того, украшены цветами и гирляндами. На западном конце залы было выстроено обширное возвышение или платформа, на которую вели шесть или семь ступеней, а пониже находился ряд скамей для представителей 17 провинций. Над срединой платформы красовался великолепный намет, украшенный бургундским гербом, а под ним стояли три золоченыя кресла. Платформа была пока пуста, но скамьи внизу, назначавшияся для провинциальных депутатов, были уже заняты. Многочисленные представители всех провинций уже заняли свои места. Важные судьи в мантиях и с цепями на груди и должностныя лица в блестящих парадных костюмах, которыми славились Нидерланды, уже наполняли все представленное им пространство. Остальную часть залы занимала более счастливая часть публики, которой удалось получить дозволение присутствовать при зрелище. Стрелки и алебардщики лейб-гвардии стояли на часах у всех дверей. Итак, театр был уже полон; слушатели горели нетерпением, но не было еще актеров.

Когда часы пробили три, герой пьесы явился. Цезарь, как всегда называли Карла V на классическом языке того времени, вошел, опираясь на руку Вильгельма Оранскаго, а вслед за ними явились Филипп Второй и королева Мария Венгерская. Затем вошли эрцгерцог Максимилиан, герцог Савойский и другия знатныя особы, в сопровождении блестящей толпы воинов, советников, губернаторов и кавалеров Золотого Руна. На этой платформе, где теперь занавес должен был опуститься над могущественнейшим императором со времен Карла Великаго и где, вместе с тем, должна была разыгрываться первая сцена длинной и страшной трагедии царствования Филиппа, собрались заранее, как-бы по начертанному плану, многия лица, уже достигшия знаменитости или которым предстояла еще известность в истории Нидерландов,—лица, имена которых так знакомы всем изучавшим эту эпоху. Тут был епископ аррасский, вскоре сделавшийся известным всему христианскому миру под более знаменитым титулом кардинала Гранвеллы. Тут был цвет фламандскаго рыцарства, прямой потомок древних фризских королей, уже во многих сражениях отличавшийся храбростью, но еще не одержавший тех двух знаменитых побед, которыя вскоре сделали имя Эгмонта громким, как звук трубы. Высокий, в великолепном костюме, с темными волнистыми волосами, мягкими карими глазами, пухлыми щеками, маленькими усами и чертами почти женскими—таков был храбрый и обреченный судьбою Ламораль д’Эгмонт. Граф де-Горн с смелым лицом, развевающейся бородой, храбрый, честный, недовольный, сварливый, непопулярный человек—вот лица, отличавшияся среди этой блестящей толпы придворных. Впереди всех испанских грандов, возле Филиппа, стоял прославленный любимец его, Рюй Гомес. То был человек с южною физиономиею, с черными, как смоль, волосами и бородой, искрившимися глазами, лицом, побледневшим от постоянных умственных занятий, тщедушный, но красивый собою, а возле императора стоял безсмертный принц Оранский.

Карлу V было тогда пятьдесят пять лет и восемь месяцев, но он был уже хил и слаб от преждевременной старости. Он был средняго роста и когда-то атлетическаго и пропорциональнаго сложения. Широкия плечи, высокая грудь, узкия бедра, мускулистыя руки и ноги давали ему возможность бороться со всяким противником на турнирах или на гимнастическом ристалище; он мог собственной рукой победить быка в любом народном увеселении испанцев. На походе он мог исполнять обязанности и вождя, и простаго воина, переносить усталость и суровость стихий, подчиняться всякому лишению, кроме голода. Теперь все эти личныя преимущества прошли. Руки, колена и ноги его болели, и он с трудом поддерживал себя костылем, опираясь в то же время на чужое плечо. Черты его лица были всегда крайне некрасивы, а время, конечно, не улучшило его выражения. Его волосы, когда-то светлые, а теперь от старости белые, были коротко острижены и торчали во все стороны: седая борода была груба и запущена. Лоб был обширен и благороден; глаза темно-голубые, с выражением величественным, но в то же время ласковым. Он имел орлиный, но кривой нос. Нижняя часть его лица была известна своим уродством. Нижняя губа, бургундское наследство, переходившее из рода в род также неизменно и правильно, как герцогство и графство, была тяжела и отвисла; нижняя челюсть до того выдавалась вперед, что он не мог ни сблизить оба ряда еще остававшихся у него немногих зубов, ни внятно произнести целую фразу. Еда и разговор, два занятия, которым он всегда предавался охотно, с каждым днем становились для него более затруднительными вследствие этого прирожденнаго недостатка, который казался искусственным уродством.

Таким был собою отец. Сын, Филипп II, был небольшой, худощавый человек, низкаго роста, с худыми ногами, узкою грудью и застенчивым робким видом человека, постоянно страдающаго телесными недугами. Лицом он был живой снимок с отца, с таким же широким лбом и голубыми глазами, с таким же орлиным, хотя более пропорциональным носом. Нижняя часть лица сохранила и у него замечательное бургундское уродство. Его нижняя губа была также тяжела и отвисла, рот велик, а челюсть безобразно торчала вперед. Цвет его лица был бел, волосы светлы и редки, борода желтоватая, короткая и клинообразная. Наружностью он походил на фламандца, но имел чопорныя манеры испанца. На публичных выходах он вел себя тихо, молчаливо, почти мрачно. Во время разговора он обыкновенно смотрел вниз, говорил мало, застенчиво и даже неловко. Это приписывали отчасти природному высокомерию, которое он иногда старался победить в себе, а отчасти почти постоянной боли в желудке, которая происходила от его необыкновеннаго пристрастия к пирожному.

Таков был собою человек, в руки котораго теперь должны были перейти судьбы полмира, воля котораго должна была влиять на судьбу всех присутствовавших и многих других людей в Европе и Америке.

Когда три венценосныя особы уселись в кресла, поставленныя под наметом в виде треугольника, те из присутствовавших, которым были приготовлены скамьи, заняли их, и церемония началась. По приказанию императора, Филиберт де-Брюссель, член тайнаго совета Нидерландов, встал и произнес длинную речь. Он говорил о горячей любви императора к стране, в которой он родился, об его сожалении, что разстроенное здоровье и потеря сил, как телесных, так и умственных, заставляют его сложить с себя верховную власть и искать подкрепления своего слабаго здоровья в более теплом климате. Но он утешается тем, что сын его крепок и опытен, и что недавний брак его с королевой английской доставил провинциям столь важную союзницу. Затем оратор еще раз упомянул о безграничной любви императора к своим подданным и в заключение обратился к Филиппу с энергическим, но совершенно излишним увещанием о необходимости хранить католическую веру во всей ея чистоте. После этой длинной речи, сообщенной нам сполна несколькими историками, присутствовавшими при церемонии, советник сталь читать уступительную грамоту, в силу которой Филипп, уже владевший Сицилиею, Неаполем, Миланом и носивший титул короля Англии, Франции и Иерусалима, получал теперь все герцогства, маркграфства, графства, баронии, города, местечки и замки, составляющие бургундское наследство, со включением, разумеется, и семнадцати нидерландских провинций.

Когда де-Брюссель кончил свою речь, по собранию прошел шум удивления, смешанный, однако, с выражениями сожаления, что в такую опасную минуту, когда границам угрожает уже объявивший войну французский король со своей воинственной и безпокойной нацией, провинции будут лишены своего давнишняго могучаго защитника. Тогда поднялся император. Опираясь на свой костыль, он знаком руки подозвал к себе человека, на плечо котораго опирался входя в залу. К нему подошел высокий, красивый юноша двадцати двух лет,—человек, имя котораго с тех пор и впредь, пока будет существовать история, было и будет дороже всякаго другого имени для каждаго нидерландца. В этот день он походил скорее на уроженца юга, чем на немца или фламандца. Черты его были испанскаго типа, смуглыя, тонко обрисованныя и правильныя. Небольшая голова изящно покоилась на плечах. Его волосы были каштановаго цвета, как усы и борода. Лоб его, высокий и обширный, уже носил преждевременные следы забот и дум. Большие карие глаза выражали глубокий ум. На нем был великолепный костюм, которым нидерландцы славились перед другими народами и котораго в настоящем случае требовал торжественный характер церемонии. Так как присутствие его считалось необходимым, то его недавно вызвали, из лагеря на границе, где не смотря на его молодость, император назначил его главнокомандующим своею армиею, противопоставив его таким противникам, как адмирал де-Колиньи и герцог де-Невер.

Опираясь, таким образом, на костыль и на плечо Вильгельма Оранскаго, император обратился с речью к государственным чинам, заглядывая по-временам в мелко-исписанную бумажку, которую держал в руках. В немногих словах он охарактеризовал события с того дня, когда ему было семнадцать лет, по нынешний. Он говорил о своих девяти экспедициях в Германии, четырех во Франции, десяти в Нидерландах, двух в Англии, двух в Африке и о своих одиннадцати морских путешествиях. Он кратко описал свои разныя войны, победы и трактаты, уверяя своих слушателей, что благоденствие своих подданных и безопасность римско-католической веры были всегда главными целями его жизни. Пока Бог даровал ему здоровье, продолжал он, одни только враги могли быть недовольны тем, что Карл жив и царствует; но теперь, когда все силы его истощились и жизнь быстро уходит, его любовь к государству, привязанность и попечения о благе их заставляют его удалиться. На место дряхлаго человека, одною ногой уже стоящаго в гробу, он оставляет им монарха в лучшей поре жизни и в полном цвете сил. Обращаясь к Филиппу, он заметил, что отец, завещая сыну такое государство при смерти, заслуживал бы полную благодарность его, но что если отец преждевременно и добровольно сходит в гроб и, хороня себя заживо, думает достигнуть этим благоденствия своей державы и величия своего сына,—то такая заслуга должна, без сомнения, считаться еще более высокою. Он прибавил, что этот долг благодарности будет уплачен ему с лихвой если Филипп захочет руководствоваться в управлении провинциями мудрым и любящим вниманием к их истинным интересам. Потомство будет хвалить его за отречение, если сын его окажется достойным этой любви; но этого результата Филипп может достигнуть не иначе, как живя в страхе Божием и охраняя, как единственную основу своей державы, закон, справедливость и католическую веру во всей их чистоте. В заключение, император просил государственные чины, а через них всю нацию повиноваться своему новому государю, жить мирно и нерушимо хранить веру католическую, прося их в то же время простить ему все ошибки или обиды, совершенныя им против них в продолжение своего царствования, и уверяя их, что он непрестанно будет поминать их послушание и любовь в своих молитвах Тому, Кому он посвящает остальную часть своей жизни.

Столь выразительныя слова, столь сильныя уверения в старании добросовестно исполнять свой долг, столь горячия надежды касательно благодетельнаго управления сына должны были подействовать на чувствительность собрания, уже тронутаго и находившагося под величавым впечатлением происходившаго. Рыдания раздались по всей зале, и слезы лились изо всех глаз. Сам император, заключив свою речь, чуть не в обморок упал на свое кресло. Смертельная бледность покрыла его лицо, и он заплакал как ребенок. Даже ледяной Филипп, который встал теперь, чтобы исполнить свою роль, был почти тронут. Упав на колени у ног отца, он почтительно поцеловал его руку. Карл с важностью положил руку на голову сына, перекрестил его, благословил во имя Пресвятой Троицы. Потом, приподняв его, он нежно обнял его, сказав окружавшим его вельможам, что искренно жалеет сына, на плечо котораго свалилось бремя столь тяжкое, что, чтобы совладать с ним, едва достанет неусыпных трудов целой жизни. Затем Филипп произнес несколько слов, в которых выразил свое повиновение отцу и любовь к своему народу. Затем встала Мария, королева венгерская, бывшая правительницею Нидерландов в продолжение последних двадцати пяти лет; ей предстояло теперь сложить с себя эту должность. В краткой речи она выразила любовь свою к народу, сожаление о том, что ей придется оставить его, и надежду, что ей простят все ошибки, которыя она сделала во время своего долгаго правления.

Этим кончилась церемония. Император, опираясь на принца Оранскаго и графа де-Бюрена, медленно оставил залу; вслед за ним удалились Филипп, королева венгерская и весь двор.

Спустя месяц, без шума произошла передача Филиппу других владений и достоинств. Испания, Сицилия, Балеарские острова, Америка и другия страны света перешли в его руки без всяких формальностей. В империи встретились некоторыя затруднения; Фердинанда уже уведомили, что брат его отрекается в его пользу от императорскаго престола, и Вильгельм Оранский доставил ему императорския регалии. Кроме того, была отправлена депутация к курфюрстам; она имела поручение объявить курфюрстам решение императора. Однако прошло два года, прежде чем это дело уладилось формально: помехою были— отчасти смерть курфюрстов, отчасти же война, вскоре вспыхнувшая в Европе. В феврале 1556 г. курфюрсты собрались во Франкфурте, чтобы принять отречение Карла и приступить к избранию Фердинанда. В марте Фердинанд был коронован и немедленно отправил депутацию к папе с известием о своем вступлении на престол. Всего мене можно было ожидать оппозиции со стороны папы; но старый брюзга, занимавший в то время престол св. Петра, ненавидел Карла и всех его родных; поэтому он отказался признать законность избрания Фердинанда, так как оно не было предварительно утверждено папой, от котораго зависли все престолы. Фердинанд, послушав несколько времени через своих послов смешныя разсуждения папы, прекратил наконец переговоры, обнародовав формальный протест против Павла IV. Но он добился признания своего достоинства только от преемника Караффы, Пия IV.

Карл V не дождался конца этих споров. Он прожил до августа 1556 г. в Брюсселе, в частном доме. 27 августа он написал из Гента рескрипт президенту шпейерской палаты, объявляя в нем о своем отречении в пользу Фердинанда и требуя, чтобы во время междуцарствия Фердинанду повиновались, как самому императору. Десять дней спустя, Карл написал о том же императорскому сейму и 17 сентября 1556 г. отправился морем из Зеландии в Испанию. Однако эти отсрочки и затруднения повели к некоторым недоразумениям; многие считали отречение императора безпримерным подвигом великодушия; но нашлись и такие, которые не видели в нем ничего великаго и даже утверждали, что Карл вовсе не намерен отказываться от престола империи. Такое мнение свидетельствует, как трудно верилось в то время такому необыкновенному поступку и как несообразен он казался с истинными политическими потребностями. Однако современники прилагали все старания, чтобы узнать тайныя причины, побудившия Карла к отречению, и мир до сих пор не перестает удивляться его поступку. Но было бы гораздо удивительнее, если бы, при своем характере, Карл остался на престоле. Конец, не увенчав дела, развенчал деятеля. Первая и большая часть его поприща была непрерывным рядом триумфов. Ему не удалось одно: осуществить заветную мечту своего деда и своей собственной юности, присоединив тронную тиару пап к своим наследственным венцам. Но Карл был слишком практичный фламандец, чтобы долго увлекаться химерами. Зато он покорил себе грозных противников и не только побеждал, но даже брал в плен почти каждаго государя, который вооружался против него. Он приковал к своей колеснице Климента и Франциска, герцогов и ландграфов Клевскаго, Гессенскаго, Саксонскаго и Брауншвейгскаго и долго унижал и томил их в неволе. Но конец его царствования омрачил всю его прежнюю славу; вся деятельность его не привела ни к чему. Оказалось, что он обманулся в большей части своих планов. Он унизил Франциска, но Генрих блистательно отомстил за отца. Он попрал Филиппа Гессенскаго и Фридриха Саксонскаго, но один из этих немцев, Мориц Саксонский, которых он называл «мечтателями, пьяницами, простяками», обманул хитрейшаго человека и обратил пред собою в позорное бегство победителя всех народов. Удар, нанесенный императором при Мюльберге, был последним. Турецкий султан Солиман Великолепный владел большею частью Венгрии и готовил, в союзе с Франциею и папой, флот против Неаполя. Таким образом, против Карла соединились неверные, протестанты и святая церковь, и ему приходилось встретить их удары не с гордым видом завоевателя а с жалким—монарха побежденнаго, обманутаго, разочарованнаго.

Если бы император продолжал жить и царствовать, ему пришлось бы вмешаться в смертельную борьбу по поводу религиознаго движения в Нидерландах, котораго он не мог бы далее подавлять,—борьбу, завещанную им сыну, как кровавое наследство. Карл, родившийся в самом начале своего века, был в пятьдесят пять лет уже дряхлым стариком, тогда как славный век этот, в который человечество навсегда сбросило с себя так долго опутывавшия его пеленки, только-что проснулся и сознал свою силу.

Пора была императору удалиться со сцены; планы его рушились. Он понял, что ни власть его, ни слава не могут увеличиться, если он будет продолжать безполезно влачиться по тому пути, где впереди его ожидало только унижение. В физическом отношении он был развалина; сорок лет безпримернаго обжорства сделали свое дело. Император страдал подагрою, одышкою, желудочным катарром, каменною болезнью; шея, руки и колена его тряслись; его безпокоила хроническая накожная сыпь. Аппетит остался, но желудок не мог более варить пищу и постоянно причинял ему страдания. Он давно намеревался отречься перед смертью от власти и условился с императрицею, что под старость они разстанутся и будут проводить остаток жизни в монастыре. Однажды, будучи еще сравнительно молод, он был глубоко поражен ответом одного стараго служаки, котораго спросил, зачем он так настоятельно просить об отставке. «Затем,—сказал ветеран,—чтобы провести в размышлении промежуток времени между земною жизнью и загробною».

Это-то решение Карл приводил теперь в исполнение, хотя еще медлил. Но пока, отрешись от престола, он продолжал жить в Брюсселе, на небе явилась комета, как-бы напоминая ему, что пора покончить с жизнью. В продолжение всей его жизни кометы и другия небесныя явления имели сильное влияние на его поступки и предприятия. Он знал, зачем пришла комета. Император знал, говорит один современный немецкий летописец, что она предвещает мор, войну и близкую смерть монархов. «Судьба зовет меня!»—воскликнул Карл и сталь поспешно готовиться к отъезду.

К сожалению, поэтическая картина его философскаго уединения в монастыре Юста—не боле как вымысел.

Он не только не был погружен в глубокое набожное созерцание, далекое от всей мирской суеты, но, напротив, мысли его ни на минуту не покидали политической арены. Он читал только депеши, писал и диктовал только безконечные ответы на них, самые тяжелые и многосложные, какие когда либо выходили из-под его пера. Современная политика так занимала его, как будто мир все-еще был в его руках. И не мудрено: Карл был исключительно человек дела. Он не имел тех склонностей и способностей, которыя могут сделать человека великим и в уединении; из уст этого отшельника не вышло ни одной возвышенной мысли, ни одного благороднаго чувства, ни одного глубокаго замечания. Карл писал жестокия инструкции инквизиторам, поощряя спешить истреблением еретиков. Он неистово взывал об этом к Филиппу, как будто Филипп нуждался в поощрении к подобному делу. Он писал ему, чтобы он принялся лично «искоренять ересь самыми решительными и строгими мерами».