XX. ПОДОБИЕ ПРОТЕСТАНТИЗМА В ИТАЛИИ И ПОПЫТКИ ВНУТРЕННИХ РЕФОРМ

(По соч. Ранке: «Римские папы»).

В то самое время, как в Германии возникло протестантское движение, в Италии появились литературныя собрания, принявшия некоторый религиозный оттенок.

Когда при Льве X в тоне общества было подвергать сомнению и отрицать христианство, в противодействие этому, в кругу умнейших людей, которые вполне владели образованностью своего времени, но не потерялись в ней, возникла реакция. Было весьма естественно, что люди эти сблизились между собою.

Еще во времена Льва некоторые достойные люди основали в Риме, для обоюднаго назидания, «ораторию божественной любви». Собирались они для богослужения, проповеди и духовных упражнений в Транстевере, в церкви св. Сильвестра и Доротеи, недалеко от того места, где, как полагали, жил св. Петр и руководил первыми сходками христиан. Членов «оратории» былое от 50 до 60 человек. Контарини, Садолет, Джиберто, Караффа, которые все были кардиналами, Липпомано, славный и деятельный духовный писатель, и некоторые другие замечательные люди принадлежали к этому обществу; Юлиан Бати, священник этой церкви, был центром союза.

Многаго, конечно, не доставало, чтобы направление этого общества, как легко заключить из места его собрания, приблизилось к протестантизму, но в известном отношении оно было однородно с ним, именно—в намерении противодействовать всеобщему упадку церкви обновлением учения и веры, откуда вышло также учение Лютера и Меланхтона. Союз этот состоял из людей, хотя развивших впоследствии весьма различныя мнения, но в то время соединившихся одним общим чувством. Однако в начавшемся движении весьма скоро обнаружились боле определенныя и разнородныя стремления.

Чрез несколько лет мы снова встречаемся с частию римскаго общества в Венеции.

Рим был опустошен, Флоренция завоевана, Милан сделался сборным пунктом, где толпились армии; среди общаго разрушения одна Венеция оставалась еще гостеприимною для иноземцев. Она считалась общим местом убежища. Там собрались разсеянные римские литераторы, флорентинские патриоты, для которых отечество их было на веки закрыто. В среде их обнаружилось теперь сильное духовное направление, между прочим, под влиянием учения Савонаролы, особенно между флорентинцами, как это видно на историке Нарди, переводчике библии Бруччиоли. Это направление разделяли и другие эмигранты, как, напр., Регинальд Поль, оставивший Англию, чтобы удалиться от нововведений Генриха VIII. У своих венецианских друзей они встретили теперь радушный прием: в Падуе, у Петра Бембо, который принимал у себя эмигрантов, трактовали преимущественно об ученых вопросах, о цицеронской латыни; беседы более глубокия были у учеников умнаго Григория Кортезе, аббата церкви St. Gorgio Maggiore, близ Венеции; в садах St. Gorgio Maggiore излагал свои разсуждения Бруччиоли. Недалеко от Тревизы была вилла Тревилье, принадлежавшая Луиджи Приули. Это был человек с чисто-венецианским характером, каких и в наше время еще иногда случается встречать,—полный спокойной восприимчивости к истинным и высоким чувствам и к безкорыстной дружбе. Здесь занимались преимущественно духовными изследованиями и беседами. Между прочим, был там и бенедиктинец Марко Падуанский, человек глубоко набожный. Но главою общества следует считать Гаспара Контарини, который, по словам Поля, знает все, что только открыл человеческий дух непосредственно или по благодати, и который был исполнен добродетелей.

Если спросим, на каком основном положении сходились между собою эти люди, то увидим, что это было преимущественно то же самое учение об оправдании, которое у Лютера было началом всего протестантскаго движения... Контарини написал об этом особый трактат, который весьма одобряет также и Поль. Обращаясь к Контарини, он говорит: «ты извлек на свет драгоценный камень, который церковь хранила полускрытым». И сам Поль находит, что св. писание в глубине своей сущности содержит лишь одно это учение; он называет своего друга счастливым, что он начал выводить на свет эту «святую, плодотворную, необходимую истину». К кружку друзей, который к ним присоединился, принадлежал также и Фламинио. Он жил некоторое время у Поля; Контарини хотел взять его с собою в Германию. Фламинио излагает свое учение уже весьма определительно. «Евангелие—говорит он в одном из своих писем—есть не что иное, как счастливая весть, что единородный Сын Божий, воплотившись, оправдал нас перед правосудием вечнаго Отца. Кто верит этому, тот внидет в царствие Божие, получит полное отпущение грехов, из существа телеснаго сделается духовным, из сына гнева сделается сыном милосердия, и в этой жизни верующий наслаждается спокойствием своей совести». Едва ли можно было выражаться по этому предмету более лютеранским образом.

Учение это распространилось по большей части Италии в виде литературнаго мнения или тенденции.

Замечательно, однако, как внезапно спор о мнении, о котором прежде лишь изредка заходила речь в школах, теперь занял и наполнил собою целое столетие и вызвал к деятельности все лучшие умы того времени. В XVI стол. учение об оправдании произвело величайшия движения, раздоры и даже перевороты. Теперь именно, в противоположность светскому направлению церкви, забывшей почти совершенно о непосредственном отношении человека к Богу, этот вопрос, касающийся глубочайшей тайны этого отношения, занял все умы.

Даже в легкомысленном Неаполе вопрос этот получил ход, и при том еще от испанца, секретаря вице-короля, Иоанна Вальдеца. Самыя сочинения Вальдеца, к сожалению, все погибли, но о том, за что порицали его противники, мы имеем весьма точныя свидетельства. Около 1540 года явилась небольшая книжка «О благодеянии Христа», в которой, как выражается одно донесение инквизиции, соблазнительнейшим образом излагается учение об оправдании, унижаются дела и заслуги и все приписывается одной вере; так как это был именно тот самый пункт, против котораго тогда весьма погрешали многие прелаты и монашествующая братия, то эта книжка распространилась повсеместно. Старались узнать автора ея. Донесение инквизиции указывает его определительно. Это был, говорит оно, монах из Сан-Северино, ученик Вальдеца. Но кто бы ни был ея автор, она имела невероятный успех и сделала на известное время популярным в Италии учение об оправдании. Следует заметить, что тенденция Вальдеца не была исключительно богословской: он, прежде всего, был значительным светским сановником, не основал никакой секты, и его книга о христианстве была лишь плодом его литературных занятий. Друзья его с удовольствием вспоминали о прекрасных днях, которые они проводили с ним близ Неаполя, «где природа красуется и улыбается в своей пышности». Вальдец был человек кроткий, любезный и с большими дарованиями. «Одна частица его души—говорят о нем друзья—была необходима, чтобы оживлять его слабое, тощее тело; большею же ея честью, своим спокойным, светлым умом, он возносился к созерцанию истины». В кругу дворян и ученых Неаполя Вальдец пользовался чрезвычайным влиянием.

Живое участие в этом религиозном, духовном движении приняли также и женщины,—между прочими, Витториа Колонна. По смерти своего мужа, Пескары, она совершенно предалась наукам. В ея стихотворениях так же, как и в письмах, видна прочувствованная мораль, непритворная религиозность. Поль и Контарини принадлежали к ея самым близким друзьям. Не следует, однако, думать, что она подвергала себя духовным упражнениям по монашескому образцу. По крайней мере Аретин весьма наивно пишет ей, что «он не думает, чтобы она полагала спасение в обете молчания, в опущенном взоре и в суровом одеянии, а, вероятно, полагает его в чистоте души». Дом Колоннов вообще предан был этому направлению, особенно Веспасиан, герцог Паллиано, и супруга его Юлия, считавшаяся самою красивою женщиною Италии. Вальдец посвятил Юлии одну книгу.

Но, кроме того, учение это распространено было и в средних классах.

В донесении инквизиции, может быть преувеличенном, говорится, что ему следуют до 3000 учителей. Но если число их было и менее, то, все-таки, как сильно должно было действовать оно на юношество и народ!

Не менее сочувствия встретило учение об оправдании и в Модене. Сам епископ Морони, близкий друг Поля и Контарини, покровительствовал ему: книга «О благодеянии Христа» была напечатана и распространена в большом количестве экземпляров прямо по его приказанию.

Время от времени в Италии называли даже протестантами людей, выступивших с новыми мнениями, и о которых мы упомянули. Действительно, эти люди усвоили себе некоторыя мнения, господствовавшия в Германии: они старались основать учение на свидетельстве св. писания и в догме об оправдании весьма близко подходили к лютеранскому воззрению; но нельзя сказать, чтобы они разделяли эти воззрения и во всех других предметах: чувства единства церкви, почитание папы слишком глубоко впечатлелись в их умах, и некоторые католические обычаи находились в такой тесной связи с национальным образом мыслей, что отрешиться от них было трудно.

Фламинио написал изъяснение псалмов, догматическое содержание котораго встретило одобрение у протестантских писателей; но в посвящении этого сочинения он называет папу стражем и владыкой всего святаго, наместником Бога на земле.

Джиован Батиста Фоленго приписывает оправдание единственно благодати; он говорит даже, что грехи полезны, а это уже не очень далеко от ничтожности «добрых дел»; с горячностью ратует он против мнения о пользе постов, частной молитвы, обедни и исповеди, даже против священства, монашества и епископства; однако, не смотря на это, он почти шестидесяти лет спокойно умер в том самом бенедиктинском монастыре, в который поступил на 16 году.

Несколько иначе подвизался довольно долгое время Бернардино Окино. Если верить его собственным словам, сначала глубокая потребность «небеснаго рая, который приобретается чрез божественную благодать», побудила его сделаться францисканцем. Ревность его была столь искренна, что он весьма скоро перешел к более строгим обетам капуцинов. В третьем и еще раз в четвертом капитуле этого ордена он был назначен генералом; в этой должности он приобрел себе чрезвычайное одобрение; но, как ни строга была его жизнь,—он всегда ходил пешком, спал на своем плаще, никогда не пил вина и другим внушал в особенности заповедь бедности, как лучшее средство к достижению евангельскаго совершенства,—однако он мало по малу убедился и проникся учением об оправдании благодатию. Убедительнейшим образом излагает он это учение при исповеди и с кафедры. «Я открыл ему мое сердце,—говорить Бембо—как пред самим Христом; мне казалось, что я никогда не видел человека более святого». На его проповедь стекались целые города, в церквах недоставало места; ученые и народ, оба пола, старый и малый—все были удовлетворены. Его грубая одежда, спускавшаяся на грудь борода, седые волосы, бледное, тощее лицо и слабость, происходившая от его упорнаго поста, придавали ему вид святого.

Таким образом, в недрах католицизма оставалась еще черта, за которую не переступали аналогии с новыми мнениями. Относительно священства и монашества в Италии не вступали прямо в спор; от нападения на главенство папы были еще слишком далеки. Да и мог ли, напр., Поль не остаться верным папе, когда он бежал из Англии потому единственно, что не хотел признать короля главою англиканской церкви? Отпадение от церкви эти люди считали за величайшее зло. Исидор Кларио, который, с помощию протестантских трудов, исправил vulgato (латинский перевод библии) и написал к ней введение, подвергшееся запрещению, в особом сочинении отклонял протестантов от разрыва с церквью. «Никакое зло—говорит он—не может быть столь велико, чтобы оправдать отпадение от ея священнаго общества. Не лучше ли преобразовать то, что есть, чем отдаваться неверным попыткам произвести что нибудь новое. Нужно думать только о том, как улучшить и исправить от ошибок старый институт».

Новое учение с этими видоизменениями приобрело себе в Италии множество приверженцев. Антонио деи-Пальяричи, в Сиене, почитавшийся, между прочим, автором книги «О благодеяниях Христа», Карнезекки из Флоренции, слывший приверженцем и распространителем ея, и почти в каждом городе Италии какое нибудь значительнейшее лицо примыкали к новому учению. Это было всеобщее мнение, вполне религиозное, умеренно-церковное, волновавшее всю страну из конца в конец, во всех кружках общества.

Нет сомнения, что самым полезным и славным делом Павла III, которым он ознаменовал вступление свое на престол, было то, что он призвал некоторых отличных мужей в коллегию кардиналов единственно из уважения к их заслугам. Он начал с венецианца Контарини, а этот предложил и прочих. Это были люди безукоризненной нравственности, славные своею ученостью и благочестием и знакомые с потребностями различных стран: Караффа, долго живший в Испании и Нидерландах, Садолет, епископ Карпентраса во Франции, Поль, бежавший из Англии, Джиберто. который после того, как долгое время учавствовал в общем управлении делами, примерно управлял своею веронскою епархией, Федериго Фрегозо, архиепископ салернский, это почти все, как видим, члены «оратории божественной любви». Многие из них держались религиознаго направления, склонявшагося к протестантизму.

Эти-то кардиналы, по приказанию папы, разрабатывали проект церковных реформ. Протестанты, узнав об этом труде, осыпали его насмешками. Сами они, конечно, между тем ушли гораздо далее; но нельзя отрицать, что для католической церкви чрезвычайно важно было уже и то, что нападение на ея злоупотребления сделано в самом Риме, и что эти злоупотребления верховной власти были выставляемы, как главный источник всеобщаго зла.

Но па одном этом не остановились. Сохранились некоторыя небольшия сочинения Гаспара Контарини, в которых он ведет жаркую войну преимущественно с теми злоупотреблениями, которыя доставляли курии доход. Обычай композиций, состоявший в том, что за получение даже духовных милостей обязывали платить деньги,—он называет симонией, которую следует даже считать некоторым родом ереси. Когда раз заметили ему, что он дурно делает, порицая прежних пап, он воскликнул: «Как, неужели мы должны заботиться об именах трех-четырех пап, а не стараться об исправлении того, что искажено, и не стараться приобрести самим себе добраго имени?» Действительно, было бы слишком много, если бы защищать дела всех пап.

На злоупотребления отпущением грехов нападает он самым серьезным и энергичным образом. Он считает идолопоклонством признавать, (что и действительно признавали), будто папа в утверждении или отмене положительнаго права не должен уважать никаких оснований и побуждений, кроме своей воли. Мнения его об этом предмете заслуживают внимания: «Закон Христа—говорит он—есть закон свободы и запрещает столь грубое рабство, которое лютеране имели полное право сравнить с вавилонским пленением. Но, и кроме того, может ли называться управлением такая система, где законом служит воля одного человека, всегда, по природе своей, склоннаго ко злу и действующаго под влиянием безчисленных впечатлений? Нет, всякая власть есть власть разума. Она имеет целию правыми средствами приводить управляемых ею к общей цели, к счастию. И власть папы тоже есть власть разума. Бог дал ее св. Петру и его преемникам, чтобы они вверенную им паству вели к вечному блаженству, папа должен знать, что те, на которых простирается его власть, суть люди свободные. Не по произволу должен он повелевать, запрещать или разрешать, но по законам разума, заповедям Божиим и любви,—по законам, которые, все сводят к Богу и общему благу, ибо не произвол дает положительные законы: они рождаются от приспособления естественнаго права и Божиих заповедей к обстоятельствам. Только по этим же законам и по неотразимому требованию жизни они могут быть изменяемы». «Твое святейшество—возражает он Павлу III—да обратить внимание, чтобы не отступать от этих правил. Не обращайся к безсильной воле, которая нередко избирает злое, к рабству, которое служит ко греху. Тогда будешь ты могуществен, свободен; тогда в тебе будет сосредоточиваться жизнь христианскаго общества».

Это была, как мы видим, попытка образовать рациональное папство. Она была тем более замечательна, что исходила из того же самаго учения об оправдании и свободной воле, которое послужило основанием отпадению протестантов.

Легко понять, что радикальное исправление злоупотреблений, с которыми так тесно связано множество личных прав и притязаний, множество привычек жизни, было самым трудным делом, какое только можно было предпринять. Однако, тем не менее, папа Павел III, казалось, ревностно готов был приступить к реформе.

Он нарядил уже коммисии для осуществления реформ в консульте, канцелярии, суде и коллегии пенитенциария и снова принял к себе Джиберто. Появились реформаторския буллы; приготовлялись даже к вселенскому собору, котораго так опасался и избегал папа Климент и котораго даже Павел III имел повод избегать по своим частным обстоятельствам.

Но что бы было, если бы улучшения действительно были произведены, если бы римский двор преобразовался и злоупотребления церковнаго управления были устранены, если бы тот самый догмат, из котораго исходил Лютер, сделался началом обновления жизни и учения? Не было ли бы тогда возможным примирение? Многим примирение это казалось возможным, многие возлагали серьезную надежду на религиозные переговоры.

По теории, папа не должен бы был одобрять их, так как ими хотели решить религиозные споры не без влияния светской власти, тогда как на окончательное разрешение спорных вопросов имел притязание сам папа. Он так и сделал, но, тем не менее, допустил переговоры и послал на них своих депутатов. При этом он приступил к делу с большою осторожностью и выбрал исключительно людей умеренных, которые впоследствии, при многих случаях, подозреваемы были даже в протестантизме.

Безспорно, никогда еще враждующия стороны не сближались так между собою, как в 1541 году, на регенсбургских переговорах. Политическая дела особенно тому благоприятствовали. Император, который хотел воспользоваться силами империи для турецкой войны или против Франции, также сильно желал примирения. Для этих переговоров он выбрал самых умных и умеренных людей между католическими богословами—Гроппера и Юлия Флуга. Миролюбивый Буцер, гибкий Меланхтон явились со стороны протестантов.

То, что папа желал счастливаго результата, видно из выбора легата, котораго он посылал, именно того самаго Гаспара Контарини, котораго мы видели столь глубоко увлеченным новым направлением, принятым Италией, и столь деятельным в начертании плана всеобщих реформ. Исполненный кротости, внутренней правды и глубоко-религиознаго настроения, умеренный, почти сходящийся с протестантами в самом важном пункте учения, явился Контарини в Германию; он надеялся уладить раскол посредством возрождения учения, начиная с этого пункта, и уничтожением злоупотреблений. Но не слишком ли уже далеко зашел он и не слишком ли глубоко пустили корни новыя мнения?

Мы не хотим распространяться о степени возможности и вероятности этого примирения: во всяком случае, оно было весьма трудно; но если представлялась хотя малейшая надежда, то, конечно, стоило сделать попытку. Действительно, мы видим, что к такой попытке вообще обнаружилась большая склонность и что с нею связаны были несомненныя надежды; но надежды эти, после долгих прений, оказались неосновательными и тщетными: Контарини возвратился в Рим, не сделав ничего.