XXI. ИНКВИЗИЦИЯ В ИТАЛИИ

(Из соч. Ранке: «Римские папы»)

Когда увидели. что с немецкими протестантами не пришли ни к какому соглашению, что, между тем, и в Италии усилились споры о таинствах и сомнения относительно чистилища и другия опасныя для римскаго обряда мнения, то папа спросил однажды кардинала Караффу, какое бы он присоветовал против этого средство. Кардинал объявил, что единственным средством считает всесильную инквизицию. Иоанн Альварец де-Толедо, кардинал бургосский, поддержал это мнение.

Старинная доминиканская инквизиция давно уже была в упадке. Так как избрание инквизиторов предоставлялось монашеским орденам, то случалось, что избираемые нередко разделяли мнения, которыя должны были искоренять. В Испании уже отклонились от первоначальной формы тем, что учредили верховный инквизиционный трибунал для этой страны. Караффа и кардинал бургосский, оба старые доминиканцы, люди столь же мрачные, сколько и справедливые, ревностные поборники чистаго католицизма, строгие в своей жизни, непреклонные в своих мнениях, посоветовали папе учредить в Риме, по образцу Испании, всеобщий верховный инквизиционный трибунал, от котораго бы зависели все другие. Так как св. Петр, говорил Караффа, не в ином месте, а именно в Риме, победил перваго ересиарха. то преемник св. Петра должен подавлять все ереси мира в Риме. Иезуиты относят к своей славе, что основатель их ордена, Лойола, поддержал этот проэкт особенным представлением. 21 июля 1542 года явилась об учреждении инквизиции булла.

Она назначает шесть кардиналов, и в числе первых между ними Караффу и епископа толедскаго, коммисарами апостольскаго престола, высшими и верховными инквизиторами в делах веры, по обе стороны Альпов; папа дает им право во всех местах, по их усмотрению, назначать от себя духовных лиц с подобною же властью, решать аппеляции по решениям этих лиц и даже творить суд одним, без участия ординарнаго духовнаго лица. Все без исключения, не взирая ни на состояние, ни на сан, должны подлежать этому суду; людей подозрительных инквизиторы должны заключать в тюрьмы, виновных подвергать наказаниям, даже смерти, а имущество осужденных продавать. Право наказания принадлежит инквизиции, право же миловать виновных, которые обратятся на путь истины, предоставляет папа себе. Таким образом, на инквизицию возлагалось все—решать и приводить в исполнение свои решения, преследуя лишь одну цель—подавить и вырвать с корнем заблуждения, проявившияся среди христианскаго общества.

Караффа тотчас же приступил к исполнению этой буллы; хотя он не был сам богат, однако считал потерею времени ожидать получения денег из апостольской казны и на собственныя нанял дом, устроив комнаты для служащих и тюрьмы и снабдив их крепкими запорами и замками, блоками, цепями, оковами и всеми другими ужасными орудиями инквизиции. Затем назначил в разныя страны генеральных коммиссаров. Первым, сколько известно, в Рим назначен был теолог самого Караффы, Теофило ди Тропеа, на строгость котораго кардиналам,—как, например, Полю,—пришлось жаловаться.

Караффа предначертал, как самыя справедливыя, следующия правила, изложенныя в одном рукописном жизнеописании этого кардинала: во-первых, в предметах веры не должно медлить ни минуты, приступая к делу тотчас же, при малейшем подозрении, и с крайнею строгостью; во-вторых, не должно обращать внимания ни на герцогов, ни на прелатов, как бы они ни стояли высоко; в-третьих, напротив, всего строже следует быть с теми, которые попытались бы искать защиты у какого нибудь владетельнаго лица, и поступать с кротостью и отеческим состраданием только с теми, кто принесет искреннее сознание. В четвертых, относительно еретиков, и в особенности кальвинистов, не должно унижаться ни до какой пощады.

Во всем этом видна строгость самая безпощадная, неумолимая, до тех пор, пока не последует собственнаго признания. Строгость страшная, особенно в то время, когда мнения невполне еще развились, когда многие еще старались примирить глубокое учение христианства с существовавшей тогда церковию. Слабые просто сдались и покорились, люди же более сильные, напротив, только теперь собственно приняли противоположныя мнения и старались избежать преследования власти.

Одним из первых подсудимых был Бернардин Окино. Уже некоторое время замечали, что он не совсем тщательно исполняет свои монастырския обязанности; в 1542 г. его проповеди возбуждают недоразумение. Резче всего бросалась в глаза его проповедь о том, что оправдывает лишь одна вера; по поводу одного места Августина, он воскликнул: «Тот, кто сотворил тебя без твоего участия, неужели не сделает тебя блаженным также без твоего ведома!» Толкования его о чистилище казались также не совсем правоверны. Венецианский нунций уже запретил ему на несколько дней всходить на кафедру. Затем Окиво потребован был в Рим и дошел уже до Болоньи, наконец до Флоренции, как вдруг, опасаясь, вероятно, только что учрежденной инквизиции, решился бежать. Историограф его ордена разсказывает, как он, придя на С. Бернар, еще раз остановился и вспомнил о всех почестях, которыя ему оказывали в его прекрасном отечестве, о безчисленных слушателях, встречавших его с нетерпением, с напряженным вниманием слушавших его проповеди и с чувством удовлетворенности и удивления провожавших его домой. Действительно, оратор, оставляя отечество, теряет более всех. Но все-таки Окино, не смотря на свои преклонныя лета, оставил свое отечество. Орденскую печать, которую он до сих пор всегда носил при себе, передал он своему спутнику и отправился в Женеву. Тем не менее убеждения его все еще не были тверды: он впал в необычайныя заблуждения.

В то же время оставил Италию и Петр Вермильи. «Я вырвался—говорит он—из бездны лицемерия и спас свою жизнь от угрожавшей опасности». Многие из его учеников, которых он воспитывал в Лукке, вскоре последовали за ним.

В Модене уже раз были волнения; теперь они пробудились снова. Один обвинял другого; Филиппо Валентин бежал в Трент; Кастельветри также счел за лучшее, по крайней мере на время, укрыться в Германии, потому что в Италии повсюду разразились ужасы преследования. Взаимная ненависть партий явилась на помощь инквизиторам. Нередко случалось, что после тщетных усилий отомстить противнику, прибегали к обвинению в ереси. Упорные в своих старых понятиях, монахи имели у себя в руках оружие против всей партии, державшейся новаго образа мыслей, дошедшей до религиозной тенденции литературным путем; об эти партии питали друг к другу одинаково сильную ненависть, и каждая обрекала своих противников на мертвое молчание. Почти невозможно,—восклицает Антонио деи-Пальяричи,—будучи христианином, умереть на своей постели. Не одна лишь моденская академия прекратила свои ученыя занятия. И неаполитанския академии, увлеченныя духом времени, принявшияся за богословские споры, также были закрыты по повелению вице-короля.

Вся литература подвергнута была самому строгому преследованию. В 1543 г. Караффа приказал, чтобы впредь никакая книга, какого бы ни была содержания, новая или старая, не могла печататься без дозволения инквизиторов; книгопродавцы обязаны были представлять им каталоги книг и без дозволения инквизиторов не могли ничего продавать; таможенным чиновникам было приказано не выдавать по адресу никакого ни рукописнаго, ни печатнаго сочинения без предварительнаго просмотра его инквизицией. Мало по малу пришли к каталогам запрещенных книг. В Левене и Париже поданы были первые примеры. В Италии Джиованни делла-Каза, пользовавшийся доверием фамилии Караффы, напечатал в Венеции первый каталог, заключавший в себе до 70 заглавий запрещенных книг. Более подробные появились в 1552 г.—во Флоренции, в 1554 г.—в Милане, и первый в той форме, которая позднее употреблялась в Риме,—в 1559 г.; он содержал в себе сочинения кардиналов и стихи самого же делла-Каза.

Эти законы имели силу не только для содержателей типографий и книгопродавцев, но распространялись даже на совесть частных лиц, которыя были обязаны доносить о существовании запрещенных книг и содействовать их истреблению. Меры эти исполнялись с невероятной строгостию. Как ни много напечатано было книги «О благодеянии Христа», но она совершенно исчезла, и ее нельзя было более отыскать. В Риме сожигались целые костры из отбираемых экземпляров.

При всех этих учреждениях и мерах духовенство пользовалось поддержкою светской власти. Папам было теперь весьма кстати, что они владели столь значительными областями; здесь они могли подавать пример и образец. Правительства в Милане и Неаполе не могли противиться этому порядку, потому что сами замышляли ввести у себя испанскую инквизицию; в Неаполе не была допущена лишь конфискация имуществ; в Тоскане инквизиция начала делаться доступной светскому влиянию, но и при этом основанныя ею братства оказали большое влияние; в Сиене и Пизе они выступили против университетов с большею яростию, чем это ей подобало; в Венеции инквизитор, хотя не остался без надзора со стороны светской власти,—в его трибунале, в столице, с апреля 1574 года, заседали три венецианские nobili, а в провинциях в следствиях принимали участие правители городов, а иногда призываемы были в совет юристы, и в важнейших случаях, когда обвинение касалось значительнаго лица, требовалось мнение совета десяти,—однако все это не мешало в сущности тому, что предписания Рима приводились в исполнение. Таким образом стремление уклониться от установленных религиозных мнений в Италии было подавлено и уничтожено силою. Почти весь орден францисканцев принужден был отречься от своих религиозных мнений так же, как и большая часть приверженцев Вальдеца. В Венеции оставляли еще некоторую свободу иностранцам, немцам, находившимся там для торговли или для ученых занятий; туземцы же, напротив, вынуждены были отказаться от своих мнений, и собрания их были разсеяны. Многие бежали; эмигрантов этих мы встречаем во всех городах Германии и Швейцарии; те, которые не хотели уступить и не нашли средства бежать, подпали преследованию. В Венеции их топили, высылая из лагун в море на барках. Между двумя барками клали обыкновенную доску и на нее сажали осужденных; по данному сигналу гребцы начинали грести, доска погружалась в волны, несчастные еще раз призывали имя Христа и тонули. В Риме пред Санта-Мария алла-Минерва совершали ауто-да-фе во всей форме. Многие скитались из города в город с женами и детьми; некоторое время пребывание их было еще известно, но потом они исчезают, попадая вероятно в сети безпощадных ловцов. Другие отдавались, не стараясь укрываться. Герцогиню феррарскую, которая, если бы не было салическаго закона, была бы наследницею французскаго престола, не спасли ни ея происхождение, ни ея высокий сан. Даже муж ея был ея противником. «Она не имеет никого,—говорит Марот,—пред кем бы излить свое горе, между нею и ея друзьями воздвиглись горы; она мешает свою пищу со слезами».