XXII. ИГНАТИЙ ЛОЙОЛА

(Из соч. Ранке: «Римские папы»)

Из всех рыцарств одно испанское сохранило еще отчасти духовный элемент, который поддерживался в нем постоянными войнами с маврами, как на полуострове, так и в Африке, и близким соседством с покоренными уже маврами, с которыми испанцы находились в постоянной религиозной вражде; кроме того испанцы предпринимали походы и против других нехристианских народов по ту сторону океана, что также способствовало сохранению в испанском рыцарстве духовнаго элемента. И литература идеализировала его в произведениях, как, наприм., Амадис, исполненных наивно-мечтательной благородной отваги.

Дон Иньиго Лопес де-Рекальде, младший сын фамилии Лойола, родившийся в замке того же имени, происходил из рода, принадлежавшаго к высшей аристократии страны. Выросший при дворе Фердинанда V Католика и в свите герцога Наваррскаго, Игнатий был проникнут рыцарским духом. Он только и мечтал о рыцарской славе. Хорошия лошади и оружие, воинская слава, любовныя приключения и поединки—имели для него столько же прелести, как и для всех подобных ему; но в нем, с тем вместе, обнаружилось и напряженное духовное настроение: он воспел перваго из апостолов в своей рыцарской поэме.

По всей вероятности, имя Игнатия стояло бы рядом с именами тех многочисленных храбрых испанских полководцев, которым Карл V давал столько случаев отличиться, если бы Игнатий не имел несчастия, в 1521 г., при защите Пампелуны против французов, быть раненым в обе ноги и потом быть дурно вылеченным. Он обладал такой твердостью характера, что когда его раненнаго принесли домой, он выдержал две операции и, не смотря на жестокия боли, сжимал лишь кулаки.

Он знал и любил рыцарские романы, особенно Амадиса; но теперь, во время выздоровления, ему попалось в руки жизнеописание Иисуса Христа и некоторых святых.

Мечтательный по природе, вынужденный теперь оставить тот путь, на котором, повидимому, ожидала его блестящая карьера, осужденный на бездействие и экзальтированный от своих страданий, он впал в самое ненормальное состояние духа. Деяния св. Франциска и св. Доминика обольщали его воображение блеском духовной славы; он избрал их себе в образцы для подражания; читая жизнеописания этих святых, он почувствовал в себе достаточно мужества и силы, чтобы состязаться с ними в самоотвержении и строгости жизни. Нет сомнения, что идеи эти нередко сменялись в нем вполне мирскими помыслами: ему представлялось иногда, что он отыскал даму своего сердца, которая, как говорит он сам, была не графиня и не герцогиня, а нечто выше, и что он будет приветствовать ее в городе, где она живет, самыми изысканными и затейливыми речами, будет доказывать ей свою преданность и в честь ея совершать рыцарские подвиги. Он увлекался поочередно то одними, то другими фантазиями; но, с течением времени и чем хуже шло его лечение, духовная мечтательность одерживала в нем верх; последнее обстоятельство едва ли нельзя приписать, между прочим, и тому, что он мало по малу начал убеждаться в неизлечимости своей болезни и, следовательно, в том, что он уже не будет способен к военной службе и рыцарской роли.

Притом же это новое настроение Игнатия не было столь резким переходом вообще от его рыцарскаго настроения, как, может быть, многие полагают. Во время своих психических упражнений, исходивших из созерцательнаго настроения его фантазии, предавшейся духовным предметам, Игнатий постоянно представлял себе два военные лагеря: один у Иерусалима, другой у Вавилона, лагерь Христа и лагерь сатаны; в первом добрые, во втором злые ополчились друг против друга; Христос, являющийся царем, возвещает свое решение покорить все страны неверных; но кто хочет вступить в Христово войско, должен одеваться и питаться так же, как и Он, нести те же труды и бодрствовать; по мере этого, он сподобится славы и воздаяния; пусть же затем каждый поклянется перед Христом, св. Девою и всеми небесными силами, что будет верным последователем Господа, разделит с Ним страдания и да послужит ему в истинной духовной и телесной нищете.

Эти представления фантазии Игнатия создали в нем идею духовнаго рыцарства, к осуществлению которой он и устремился, перейдя, таким образом, от одного рода рыцарства к другому: идеалом Игнатия были подвиги и жизнь святых. Мы видим, он покидает отеческий дом и родных и удаляется на гору Монсеррат для того, чтобы совершить подвиги, подобные тем, которыми прославились многие святые, чтобы наложить на себя такия же, или еще боле тяжкия эпитимии, чем те, каким подвергались святые, и служить Богу в Иерусалиме. Перед иконою Богоматери повесил Игнатий свое оружие и латы; стоя на коленях, с молитвою, не оставляя своего странническаго посоха, стоял он теперь на ином ночном бдении, чем рыцарское, но все-таки с ясным воспоминанием об «Амадисе», где так подробно описаны рыцарския упражнения; он уже переменил свою рыцарскую одежду на грубое платье пустынников, уединенныя кельи которых высечены были в этих голых утесах. Выдержав здесь свое первое покаяние, он отправился, но не в Барцелону, как бы требовало его иерусалимское служение, а, избегая быть узнанным на большой дороге, он направился сначала в Манрезу, откуда, после новаго покаяния, уже хотел достигнуть гавани.

Но здесь ожидали его новыя испытания. Направление, которому он предался не более как простому упражнению, теперь овладело им всецело. В келье доминиканскаго монастыря он подверг себя самому глубокому покаянию; он вставал в полночь и молился, ежедневно семь часов стоял на коленях и постоянно три раза в день бичевал себя; однако все это ему казалось слабым и не удовлетворяло его, хотя он начинал уже опасаться за свою жизнь. Он провел на Монсеррате три дня в безпрерывном покаянии за грехи всей своей жизни; но и это было для него недостаточно: он повторил то же самое в Манрезе, припомнил все свои забытые грехи, отыскивая самыя незначительныя житейския мелочи. Но чем более углублялся он в свою душу, тем делались мучительнее овладевшия им сомнения. Ему представлялось, что Бог не принимает его покаяния, не прощает его. Читая в жизни св. отцов, что самый строгий пост умилостивляет Бога, Игнатий отказался-было от пищи на целую неделю, но духовник запретил ему это, и так как Игнатий ставил послушание весьма высоко, то подчинился приказанию своего духовника. Иногда меланхолическое настроение оставляло его, и он чувствовал себя легко, но вскоре прежния мучения возвращались. Ему казалось, что вся жизнь его была соткана из грехов. Случалось даже, что он покушался броситься из окна.

Однажды Игнатию представилось, что он пробуждается от сна и убеждается осязательно, что все его внутренния страдания были искушением сатаны. С этой минуты он отрекся от всей своей прошедшей жизни и твердо решился никогда более не растравлять этих ран и не касаться их. Это было не столько успокоение, сколько решимость, скорее мысль, за которую держатся по собственному желанию, чем убеждение, до котораго доходят и которому покориться чувствуют необходимость. Мысль эта не нуждалась в св. писании, а основывалась на чувстве непосредственнаго сообщения с царством духов. Лютер этим никогда бы не удовлетворился: он не искал ни вдохновения, ни видений, отвергая вообще и то, и другое; он хотел яснаго писаннаго слова Божия. Лойола, напротив, весь погружен был в фантазии и внутреннее созерцание; он воображал, что видит собственными глазами то Христа, то св. Деву.

Раз он остановился на лестнице церкви св. Доминика в Манрезе и громко зарыдал, будучи поражен, как он уверял, созерцанием таинства св. Троицы. Весь день затем он не говорил ни о чем другом, как только об этом видении и был неистощим в притчах. Внезапно представилось ему также в мистических символах таинство создания; в святых дарах он увидел Богочеловека. Проходя однажды в одну отдаленную церковь, он сел на землю и вперил свой взор в глубину протекавшей перед ним реки. В этот момент он как-бы наглядно понял таинство веры. Вставая с места, он почувствовал себя совершенно иным человеком. После того ему уже не были нужны более никакия свидетельства, ни св. писание. Даже если бы их вовсе не было, то и тогда Игнатий не задумался бы идти на смерть за веру, которой он теперь следовал, которую, так сказать, видел во очию.

Проникнув таким образом в сущность этого столь необыкновеннаго явления и поняв это рыцарство воздержания, эту решимость мечтательности и фантастический аскетизм, мы считаем уже излишним следить далее за каждым шагом жизни Лойолы. Он действительно отправился в Иерусалим, в надежде укреплять там верующих и обращать неверных. Но каким образом он мог взяться за последнее, будучи человеком несведущим, без товарищей и без полномочия? Намерения его остаться в Св. Земле, кроме того, не могли состояться и потому, что ему отказали в этом иерусалимския власти, опираясь на то, что это было бы несогласно с прямым разсчетом папы. С возвращением в Испанию, Игнатий и здесь должен был претерпеть немало искушений. Начав проповедывать свое учение и сообщать свои духовныя упражнения, он возбудил к себе подозрение в еретичестве.

Препятствия и испытания, встречавшияся Игнатию, имели на его жизнь решительное влияние. В том положении, в котором он тогда находился, т. е. без учености, без основательных сведений в богословии, без всякаго политическаго такта, он не оставил бы по себе никаких следов. Он должен бы был считать себя счастливым, если бы ему удалось обратить в пределах Испании к своему учению двух-трех человек; но с той минуты, как ему предложили в Алкале и Саламанке заняться, в течение четырех лет, изучением богословия, прежде чем начать попытку проповедывать о важнейших догматах, он вступил на тот путь, на котором начало открываться для его стремлений к религиозной деятельности неожиданное поприще.

Игнатий отправился в Париж, в славнейшую школу того времени. Занятия представляли здесь для него особенную трудность. Прежде чем слушать богословие, он должен был сначала посещать классы грамматики, которую он начал изучать еще в Испании, и философии. Но и во время своих упражнений в склонениях и грамматическом анализе Игнатий предавался религиозным восторгам, привыкнув таким образом соединять их с своими учебными занятиями. Между тем, как занятия его в школе открывали перед ним новый мир, он ни на минуту не оставлял своего духовнаго настроения и даже старался поделиться им с другими. В это время совершил он свои первыя прочныя, действительныя обращения. Из двух своих товарищей, живших с ним в одной комнате, в коллегии св. Варвары, Лойоле удалось склонить на свою сторону одного—Петра Фавера из Савойи, который, выросши при стадах своего отца, однажды ночью принял обет посвятить себя Богу и учению. Они вместе повторяли уроки философии, причем Игнатий открыл ему свои аскетическия доктрины. Игнатий поучал своего юнаго товарища побеждать в себе грехи постепенно, один за другим, не обольщаясь тем, чтобы победить их все вдруг, и преподавал ему, что всегда нужно стремиться преимущественно к какой либо одной из добродетелей; он часто заставлял Фавера исповедываться и причащаться. Между ними завязалась самая тесная дружба; Игнатий делился с Фавером обильными приношениями, получаемыми им из Испании и Фландрии. Но труднее было Игнатию сладить с другим из своих товарищей—Франциском Ксавером из Пампелуны, в Наварре: этот жаждал только того, чтобы к ряду славных воинских заслуг своих предков, родословная которых начиналась за 500 лет, присоединить имя ученаго; Ксавер был красив, богат, умен и уже принят при королевском дворе. Игнатий не замедлил оказать ему честь, которой он желал, и даже позаботился, чтобы честь эту ему оказали и другие: на первую лекцию Ксавера он собрал довольно значительное общество. Пример и строгость Лойолы, при личном знакомстве с ним, не могли остаться без своего естественнаго влияния. Он склонил, наконец, обоих своих товарищей, чтобы они совершали под его руководством духовныя упражнения, причем он не щадил их, заставляя поститься по трое суток, переносить голод и холод, и притом в самую суровую зиму, когда даже замерзала Сена. Сблизившись с обоими, Игнатий сообщил им вполне свое учение.

После того, как к ним присоединились еще и другие испанцы—Лайнец и пр., для которых также Игнатий был и наставником, и опорой, они отправились однажды в монмартскую церковь. Фавер, бывший теперь уже священником, служил обедню. Здесь они принесли обет целомудрия и поклялись посвятить свою жизнь, по окончании курса, в полнейшей нищете, попечению о христианах в Иерусалиме и обращению сарацин; в случае же невозможности достигнуть Иерусалима или остаться там, предложить свои услуги папе и отправиться, куда бы он не повелел, без всякаго возмездия и условий. После этой клятвы каждый из них причастился. Затем они разделили у колодца св. Дионисия общую трапезу. Этот союз молодых людей, хотя мечтательных, но не обольщавших себя слишком большими надеждами, сперва организовался по первоначальным идеям Игнатия, но потом уклонился от этих идей в том, что теперь они начали сомневаться, будут ли в силах выполнить эти идеи.

В начале 1537 г. мы находим всех их, еще с тремя другими товарищами, в Венеции, готовыми отправиться в путь. Уже не одну перемену видели мы в Лойоле: от светскаго рыцарства он перешел к духовному; впадая в тяжелыя сомнения, он освобождался от них с помощью фантастическаго аскетизма; теперь, наконец, сделался он богословом и основателем фантастическаго общества. Стремления его отныне принимают определенное направление. Отъезду его сначала воспрепятствовала возгоревшаяся между Венецией и турками война, почему была оставлена и самая мысль о пилигримстве, а потом он встретил в Венеции учреждение, которое, можно сказать, впервые открыло ему глаза. Лойола в это время сблизился теснейшим образом с Караффою. Служа в госпиталях, состоявших под ведением Караффы, где приучались к духовным упражнениям все вновь поступившие, Лойола хотя и не вполне был удовлетворен уставами общества, однако, во всяком случае, учреждения эти произвели на него весьма сильное впечатление.

Он видел здесь орден священников, ревностно и строго посвящавших себя исключительно клерикальным обязанностям. Если, как он начал все более и более убеждаться, ему суждено остаться по сю сторону моря и попытать свою деятельность в странах западнаго христианства, то другого пути ему и не предстояло.

И действительно, Игнатий и его товарищи приняли в Венеции священнический сан. В Виченце, после сорокадневной молитвы, все они начали проповедывать. В один и тот же день и час появляются они на разных улицах, становятся на возвышения и, махая своими шляпами, громко кричат, убеждая и призывая к покаянию. Странными казались эти проповедники, изнуренные, оборванные и говорившие на непонятной смеси испанскаго и итальянскаго языков. Оставшись здесь в течение положеннаго ими годичнаго срока, они пошли затем в Рим.

Намереваясь отправиться различными путями и, следовательно, разставаясь друг с другом, они начертали для себя первыя правила, чтобы по возможности соблюдать одинаковый образ жизни. Но что они могли бы отвечать на вопрос об их призвании? Все они сошлись на одной мысли, что они будут вести войну с сатаною, как воины, и потому положили назваться Ротою Иисуса, подобно тому, как обыкновенно рота солдат называется именем своего командира; это было вполне согласно с старинными фантазиями Игнатия. Сначала и в Риме положение их было невыносимо. Игнатий говорит, что для него все двери были заперты; здесь им пришлось еще раз оправдываться от прежняго подозрения в ереси.

Но в то же время их образ жизни, их ревность к проповеди и поучению, их попечение о больных привлекли к ним и множество приверженцев, так что, видя со всех сторон готовность присоединиться к ним, они начали уже думать о формальном учреждении общества. Они принесли уже два обета; теперь принесли еще и третий—обет послушания. Но как Игнатий постоянно считал послушание одною из важнейших добродетелей, то они старались именно в ней превзойти все прочие ордена. Хотя они положили уже избирать своего генерала всякий раз пожизненно, но и это показалось им недостаточным: они прибавили к тому еще особое обязательство: «исполнять все, что ни повелел бы им всякий папа, идти всюду—к туркам, язычниками и еретикам, куда бы он ни послал их, безпрекословно, безусловно, без всякаго возмездия, немедленно. Это было совершенным контрастом с господствовавшим в то время направлением. Между тем как папа со всех сторон встречал сопротивление и отпадение и мог ожидать лишь дальнейшаго отпадения, возникло само собою общество, исполненное рвения и энтузиазма и посвятившее себя исключительно на служение папству. Папа не мог колебаться и сначала, в 1540 г., утвердил устав этого общества с некоторыми ограничениями, а затем, в 1543 г.—вполне.

Между тем и общество совершило последний шаг, чтобы придать себе правильную форму. Шесть старейших членов его собрались для избрания генерала, который, как говорилось в представленном папе первом проэкте, «должен раздавать должности и степени, изменять уставы с согласия сочленов общества, во всех же других обстоятельствах повелевать своею личною властью: в нем обязано общество почитать как бы самого присутствующаго Иисуса Христа». Единогласно избран был Игнатий, который, как написал на избирательной записке Сальмерон, «воспитал всех их во Христе и напитал млеком христианства».

Иезуиты, кроме того что не носили монашескаго одеяния, отказались от общей молитвы, которая в монастырях отнимает большую часть времени, и от обязанности петь в хоре. Затем они посвятили все свое время и все свои силы наиболее существенным обязанностям. Иезуиты занимались и уходом за больными, потому что чрез это они приобретали себе добрую славу, но они не ограничивали себя никакими условиями, а исполняли это со всевозможным рвением, как и важнейшия свои обязанности. В числе этих последних первое место занимала у иезуитов проповедь. Еще в Виченце, разставаясь, они дали друг другу обещание проповедывать простому народу, заботясь не столько о красноречии, сколько о силе впечатления, что они и исполняли; во-вторых, исповедь соединяли они с обязанностью направлять совесть и господствовать над нею, к чему в особенности служили сильнейшим средством духовныя упражнения, соединявшия всех их с Игнатием. Наконец, иезуиты взяли на себя обязанность обучения юношества. Еще при первоначальных своих обетах они обязались к этому особым постановлением, и хотя оно тогда не было еще применено, однако иезуиты особенно напирали на него в своем уставе. Прежде всего они желали привлечь к себе подростающее поколение. Одним словом, они отбросили все второстепенное и посвятили себя трудам существенным, действительным, обещающим влияние.

Из фантастических стремлений Игнатия выработалось таким образом направление, имеющее преимущественно практический характер; из его аскетических обращений возникли учреждения, ведущия к светским целям, и успех превзошел его ожидания. Теперь он имел в своих руках неограниченное управление обществом, которое усвоило себе его принципы и которое подчинилось ему в духовном отношении так же, как и вообще оказывало повиновение, равное военной дисциплине.