XXIV. РАЗВИТИЕ ОРДЕНА ИЕЗУИТОВ

(Из соч. Ранке: «Римские папы»)

В то время, когда противники римской церкви были устранены насилием, догматы снова были утверждены согласно с идеями, одержавшими верх, и церковная власть с неотразимым оружием в руках наблюдала за исполнением догматов,—в связи с этою властию возвысился орден иезуитов.

Не только в Риме, но и во всей Италии приобрел он необыкновенный успех. Хотя первоначально он предназначал себя для низших классов народа, но теперь он нашел себе доступ и к высшим.

В Пармы оказывала покровительство иезуитам фамилия Фарнезо. Герцогини предавались духовным упражнениям. В Венеции Лайнец объяснял евангелие св. Иоанна именно для nobili; с помощью некоего Липпомано ему удалось в 1542 году уже положить основание иезуитской коллегии. Иезуиты являлись всюду и приобретали себе приверженцев, учреждали школы и водворялись.

Но так как сам Игнатий был испанец и притом проникнут национальными идеями и из Испании приобрел себе даровитейших учеников, то и общество его, на которое перешел этот дух, имело на Пиренейском полуострове гораздо более успеха, чем в самой Италии. И в Португалии они были приняты не менее радушно. Король из двух присланных, по его просьбе, иезуитов, отпустил в Ост-Индию лишь одного Ксавера, приобревшаго там имя апостола и святого; другого же, Симона Родерика, он оставил при себе. При обоих дворах иезуиты приобрели необыкновенный успех. Португальский двор они преобразовали совершенно; при испанском они тотчас сделались духовниками государственных людей, как, напр., президента совета Кастилии, кардинала толедскаго.

Еще в 1540 году Игнатий послал в Париж нескольких молодых людей для обучения. Отсюда общество его распространилось по Нидерландам. В Левене Фабер имел положительный успех; восемнадцать молодых людей, успевших приобрести степени баккалавров или магистров, вызвались, оставив свои дома, университет и родину, отправиться с ними в Португалию. Иезуиты появились также и в Германии, и одним из первых вступил в орден, на 23 году жизни, Петр Канизий, оказавший ему столь важныя услуги. Этот быстрый успех, естественно, должен был оказать прямое влияние и на развитие уставов самого ордена. Уставы эти приняли следующую форму:

В кружок своих первых товарищей, профессов, Игнатий принял лишь немногих. Он убедился, что людей, вполне подготовленных и вместе с тем добрых и благочестивых, весьма немного. В первом же проэкте, который он представил папе, он выражает свой план учредить при некоторых университетах коллегии для подготовления молодых людей. Желающих явилось более, чем можно было ожидать. В противоположность профессам, они образовали класс схоластиков.

Но весьма скоро оказалось в этом одно неудобство. Так как профессы своим особым четвертым обетом обрекали себя на безпрерывныя путешествия для исполнения поручений папы, то с этим не было согласно поручать их надзору такое множество учреждений, которыя могли преуспевать только при постоянном пребывании этих наблюдателей. Поэтому вскоре Игнатий нашел необходимым между двумя упомянутыми классами учредить третий класс—духовных коадъюторов, также священников с научным образованием, которые преимущественно посвящали бы себя юношеству. Это было одним из важнейших учреждений, и учреждением, от котораго зависело процветание общества иезуитов. Коадъюторы могли водворяться в каждой местности, приобретать влияние и руководить обучением. Подобно схоластикам, они давали также три обета и—следует заметить—просто, а не торжественно. Это значило, что они сами могли отделяться от общества, если бы захотели этого; обществу же принадлежало право увольнять их только в известных случаях.

Теперь было необходимо еще одно. Обучение и вообще те занятия, для которых назначались эти классы, не достигали бы своей цели, если бы преподаватели должны были, вместе с тем, заботиться и о своих материальных нуждах. Профессы жили в домах общества милостынею, коадъюторы же и схоластики были избавлены от этого. Так как коллегии должны были иметь общественные доходы и управление ими нельзя было возложить на профессов, потому что они, в силу своих обетов, не могли ими пользоваться, то Игнатий, для попечения о материальных нуждах, принял еще светских коадъюторов, которые хотя точно также давали три простые обета, но должны были довольствоваться убеждением, что они, помогая обществу, которое заботится о спасении душ, служат тем Богу. Им не дозволялось домогаться ничего высшаго. Эти учреждения, хорошо разсчитанныя, послужили, вместе с тем, и основанием иерархии, которая, с помощию своих различных степеней, еще более сковывала умы.

Если мы разсмотрим правила, по которым постепенно развивалось общество иезуитов, то увидим, что в основание их, между прочим, полагалось совершенное отчуждение от обычных житейских отношений. Любовь к родным осуждается, как плотская склонность. Кто отказывается от своих имуществ, чтобы вступить в общество, тот не должен отдавать их своим родным, а оставлять бедным. Кто раз вступил в общество, тот не может ни писать, ни получать писем без того, чтобы начальствующий над ним не прочел их предварительно. Общество требует всего человека; оно стремится оковать все его наклонности. Даже тайны его оно хочет разделять с ним. Вступающий приносит полную исповедь, при которой он должен высказать все свои недостатки и добродетели. Духовник назначается ему старшим, которому предоставляется право отпущения грехов в тех случаях, когда он сочтет полезным узнать их. Это делается с тою целью, чтобы вполне изследовать подчиненнаго и распоряжаться им по усмотрению; место всех других мирских отношений, всякаго другаго побуждения к деятельности, которое мог бы предложить свет, в этом обществе заступает послушание, и послушание безусловное во всех отношениях. Никто не должен простирать притязаний далее той степени, на которой находится; светский коадъютор, если он не знает грамоты, даже не может учиться читать и писать без дозволения. С совершенным отречением от всякаго личнаго мнения, с слепою подчиненностью каждый обязан покоряться начальствующему, как неодушевленная вещь, как посох, который служит во всем, чем можно, тому, кто имеет его у себя в руках. В начальствующих же проявляется божественный промысел.

Какова же была власть генерала, который руководил этим послушанием в течение всей своей жизни, не давая никакому никакого отчета? По проэкту 1543 года все члены ордена, находившиеся в том месте, где находится генерал, должны быть призываемы на совет даже в маловажных делах. Проэкт 1550 года, утвержденный Юлием III, освобождает генерала от этой обязанности, если он сам не признает нужным созвание совета.

Только для изменения устава и закрытия уже учрежденных домов и коллегий совещание оставалось необходимым. Во всем же остальном генералу предоставлялась вся власть, какую только он мог находить полезной для управления обществом. В провинциях он имеет ассистентов, которые, однако, должны заниматься только тем, что им поручает генерал; провинциальных начальников, настоятелей коллегий и домов генерал назначает по своему усмотрению; он принимает и увольняет, карает и прощает; одним словом, он имеет нечто в род папской власти, лишь в меньшем размере.

При этом, однако, не было упущено из виду опасение, что генерал, имея столь огромную власть, может отступить от принципов общества. В этих видах его подвергли известному ограничению. Но это ограничение в действительности вовсе не имело того значения, какое приписывал ему Игнатий, утверждая, что общество или его депутаты могли предписывать генералу даже правила для внешних условий жизни, как, напр., относительно одежды, пищи, сна и проч. Однако все же важно было и то, что обладатель высшей власти лишен был свободы, которой пользуется самый обыкновенный человек. За генералом постоянно наблюдали ассистенты, которые назначались уже не ими; кроме того, при нем состоял особый советник (admonitor): в случае важных уклонений, ассистенты могли созывать генеральную конгрегацию, которая в таком случае могла даже низложить генерала.

За генералом оставалось высшее руководство всем обществом и преимущественное наблюдение за начальствовавшими, совесть которых он должен знать и которых он назначает сам. Они, в свою очередь, имели в своем кругу подобную же власть и пользовались ею более неограниченно, чем генерал. Начальствующие и генерал некоторым образом уравновешивали друг друга. Генерал должен был знать личность каждаго подчиненнаго, каждаго члена общества; если он при этом, как само собою разумеется, мог вмешиваться только в важнейшие предметы,—следовательно, удерживать за собою лишь высшее наблюдение. И, кроме того, профессы наблюдали, в свою очередь, за генералом.

Подобно другим учреждениям, которыя, образовывая собою особый мир, отрывали своих членов от всех прочих отношений, овладевали ими, воспитывая в них новые принципы жизни, и институт иезуитов также был рассчитан на это; особенная же черта его состояла в том, что он, с одной стороны, не только способствовал индивидуальному развитию, но и требовал его, а с другой—совершенно овладевал им и поглощал его в себе. Поэтому во всех своих отношениях орден опирается на личность, подчинение и взаимное наблюдение. При всем этом он образует строго-замкнутую, вполне единую корпорацию; в ней есть нерв и деятельная сила. Именно чрез все это возвысилась до такой степени монархическая власть, установленная в ордене; ей покоряются вполне, иначе же сам обладатель ея отпал бы от ея принципа.

С идеею этого общества весьма хорошо согласуется то, что никто из ея членов не должен был занимать никаких духовных должностей: тогда им приходилось бы исполнять обязанности, входить в отношения, которыя сделали бы всякое наблюдение невозможным. По крайней мере вначале этого правила держались самым строгим образом. Другая особенность общества иезуитов состоит в том, что подобно тому, как весь орден освобождал себя от отяготительных монашеских обычаев, предписывалось и отдельным членам не доводить до крайности религиозных упражнений, как, напр., поста, ночного бдения и всякаго другого способа умерщвления плоти, чтобы не изнурять тела и чрез то не отнимать у себя слишком много времени, посвященнаго на служение ближнему. Даже в трудах советуется умеренность. «Бойкаго коня надо иногда шпорить, а иногда и сдерживать; не должно обременять себя таким множеством оружия, чтобы оно мешало им владеть; не должно до такой степени обременять себя трудом, чтобы от этого страдала свобода духа». Ясно, что общество стремится овладеть каждым из своих членов как-бы собственностью, но при этом желает, чтобы каждый из них достигал самаго высшаго развития, какое только возможно в пределах принципа ордена.

Действительно, это было необходимо для тех трудных занятий, которым общество себя обрекло. Это были: проповедь, обучение и исповедь. В исполнении двух последних обязанностей иезуиты следовали особенной системе.

Обучение находилось до сих пор в руках литераторов, которые, в течение долгаго времени, предавшись исключительно светскому направлению, примыкали при этом и к тому духовному направлению, которое сначала не совсем нравилось римскому двору, а потом было и окончательно им отвергнуто. Иезуиты поставили себе обязанностью оттеснить этих литераторов и занять их места. Иезуиты были прежде всего систематичнее, разделили свои школы на классы; от начальных оснований науки и до высшаго преподавания они направляли учащихся в одном и том же духе; кроме того, они наблюдали за нравственностью учеников и приготовляли хорошо воспитанных людей, и наконец, при покровительстве, которое им оказывали правительства, они обучали безплатно. Город или государь основывали коллегии, и затем частным людям уже не было надобности ничего платить за обучение: иезуитам решительно воспрещалось принимать какую бы то ни было плату и милостыню; как проповедь и богослужение, так и обучение, были безплатны; у них в самой церкви не было даже кружки. Естественно, что это должно было привлекать к ним многих, тем более, что вообще они обучали столь же успешно, сколько ревностно. Их школы были доступны в равной степени бедным и богатым, говорит Орландини. Он свидетельствует, какой необыкновенный успех имели иезуиты. «Мы видим, говорит он, что многие из тех, которые недавно еще сидели перед нами на школьных скамьях, блистают ныне в кардинальском пурпуре; другие в городах и государствах участвуют в правлении; мы воспитали епископов и их советников; даже другие духовные ордена наполнены нашими учениками. Особенно выдающиеся таланты мы умели всегда привлекать в свой орден. Мы образовали из себя сословие учителей, которые приобрели неизмеримое влияние тем, что распространились по всем католическим странам, впервые сообщили обучению тот духовный оттенок, который оно с тех пор сохранило, и держались строгаго единства в дисциплине, методе и преподавании».

Но они еще более усилили это влияние, сумев, вместе с тем, овладеть исповедью и управлением совестью. Никогда еще не было эпохи более восприимчивой к тому и даже как-бы нуждавшейся в этом. Кодекс иезуитов предписывал им «давать отпущение грехов известным способом, следуя при. этом одному и тому же методу, упражняться в обращении с совестью исповедника, привыкнуть к краткости в вопросах и против каждаго рода грехов иметь наготове примеры святых, их изречения и другия средства». Нельзя не признать, что правила эти хорошо разсчитаны на природу человека. Однако этот необычайный успех, до котораго они довели свое влияние и который заключал в себе пропаганду их принципов, основывался еще на другой особенности.

Заслуживает внимания небольшая книга о духовных упражнениях, которую Игнатий написал, хотя и не сам, но обработал в своем духе. С помощию этой книги он обобщил воедино всех своих первых и позднейших учеников и своих приверженцев и овладел их умами. Влияние этой книги распространялось все более и более, может быть, потому в особенности, что она явилась к случаю, в минуту внутренних сомнений, внутренней потребности. Это не учение, а руководство к собственным размышлениям. «Потребность души, говорит Игнатий, удовлетворяется не множеством знаний, а собственным внутренним созерцанием».

Наставник указывает точки зрения, упражняющийся должен от них отправляться. Перед тем, как идти ко сну, и тотчас по пробуждении он должен сосредоточить свои мысли на них, все же прочие помыслы строго отгонять от себя; закрыв окна и двери, на коленах, простертый на земле, он совершает созерцание. Он начинает сознанием своих грехов, затем созерцает, как ангелы за вину одного низвергнуты были в ад; за него же, хотя он совершил гораздо большие грехи, святые предстательствуют перед Богом, небо и звезды, твари и растения ему служат; чтобы освободиться от грехов и не подвергнуться вечному осуждению, он взывает к распятому Христу и слышит его ответы; между ним и Христом происходит разговор, как друга с другом, как раба с господином.

Затем упражняющийся предается созерцанию священной истории. «Я вижу,—говорится в означенной книге,—как божественная Троица обозревает землю, населенную людьми, обреченными адским мукам; она решает, что второе лицо, для искупления людей, должно принять человеческое естество; я окидываю взором всю окружность земли и вижу в одном конце хижину Девы Марии, от которой исходить спасение». Затем он постепенно обозревает дальнейшия события священной истории, представляя себе деяния во всех их подробностях. Религиозной фантазии, свободной от оков слова, представляется здесь величайший простор: упражняющийся воображает себе, что прикасается целует одежды и следы святых; в этой экзальтации воображения, чувствуя, как велико блаженство души, преисполненной божественной благодати и добродетелей, он возвращается к разсмотрению своего собственнаго положения. Если предстоит еще избрать себе положение жизни, то оно избирается в этот момент согласно с потребностями сердца, имея перед глазами единую цель сделаться блаженным во славу Божию, воображая, что стоишь перед Богом и всеми святыми. Если же выбор уже сделан, то упражняющийся разсматривает свой образ жизни, свои отношения к людям, хозяйство, необходимыя издержки, что должно уделить на бедных—и все в том же смысле, как-бы в предсмертную минуту, не имея в виду ничего иного, кроме того, что служить к славе Божией и собственному блаженству.

На упражнения эти должно быть посвящено тридцать дней. Созерцание священной истории, своего личнаго положения, молитва и решения сменяются одно другим. Душа постоянно напряжена и самодеятельна. Наконец, представляя промысл Бога, который, проявляя себя в своих тварях, как-бы трудился для людей», еще раз должно вообразить себя стоящим пред лицом Божиим и его святых, молить его о дозволении посвятить себя любви и почитанию его, приносить ему в жертву свою свободу, посвящать ему свою память, ум и волю. Таким образом заключается с Богом союз любви. «Любовь состоит в соединении всех способностей и добродетели». В награду за преданность Бог дает душе благодать.

Для нас достаточно и этого беглаго обозрения названной книги. Во всей ея идее, в отдельных положениях и их общей связи лежит нечто крайнее, что хотя допускает внутреннюю деятельность мысли, но замыкает, сковывает ее в тесном кругу. Для своей цели, для размышления под преобладанием фантазии, книга эта задумана как нельзя лучше. Она вполне достигает этой цели, потому что основана на личных опытах. Игнатий вносил в нее постепенно живые моменты своего пробуждения и своего духовнаго развития с самаго начала и до 1548 г., когда книга была одобрена папою.

Таким образом, тот фантастический элемент, который с самаго начала оживлял Игнатия, развился до чрезвычайной силы и значения. Но так как Игнатий, при всем этом, был и солдат, то именно с помощью религиозной фантазии он собрал теперь постоянное духовное войско, подобранное человек к человеку, с индивидуальным развитием, направленным прямо для своей цели,—одним словом, войско, которым он командовал на службе папе. Он видел, как войско это распространялось по всем странам.

Когда Игнатий умер, общество его распространено было в тринадцати провинциях, кроме римской. Достаточно одного простого взгляда, чтобы видеть, где находился главный нерв общества. Большая половина, именно семь провинций, принадлежали к Пиринейскому полуострову и его колониям, в Кастилии было десять, в Аррагонии пять, в Андалузии также не менее пяти коллегий; в Португалии же пошли далее всех: там были, кроме того, дома для профессов и новициев. Португальскими колониями иезуиты почти завладели. В Бразилии были заняты 28 членов ордена, в Ост-Индии около 100. Сделали также попытку на Эфиопию, послав туда провинциала, в уверенности счастливаго успеха. Все эти провинции испанскаго и португальскаго наречия и направления были в заведывании генерал-коммисара, Франциска Борджиа. Среди той нации, где возникла первая мысль общества, и влияние его было самое обширное. Однако и в Италии оно было не менее значительно. Итальянскаго наречия было три провинции: римская, находившаяся в непосредственном ведении генерала, с домами для профессов и новициев, с коллегиями, римскою и германскою, которая, по совету кардинала Мороне, учреждена была собственно для немцев, хотя не приобрела еще значительнаго успеха; Неаполь принадлежал к этой же провинции; сицилийская с четырьмя уже устроенными и двумя лишь только основанными коллегиями и, наконец, собственно итальянская, обнимавшая верхнюю Италию, с десятью коллегиями. В других же странах успех был не так велик: всюду противодействовал иезуитам протестантизм, или уже выработавшияся наклонности к нему. Во Франции была собственно лишь одна коллегия. Хотя считались также и две немецкия провинции, но оне были только в зародыше; верхняя вмещала в себе Вену, Прагу, Ингольштадт, и успехи ея были еще весьма сомнительны; нижняя должна была обнимать Нидерланды, но Филипп II не допустил еще иезуитов водвориться там законным образом.

Однако и этот первый быстрый успех представлял обществу ручательство в могуществе, к которому оно себя предназначало. Столь решительное влияние иезуитов в странах чисто-католлических на обоих полуостровах было делом весьма важным.

Мы видим, что таким образом, в противоположность протестантскому движению, роспространявшемуся все далее и далее, и в среде католицизма, в Риме, вокруг папы, также выработалось новое направление. Подобно протестантизму, оно было вызвано светским направлением, которое приняла церковь, или, скорее, потребностью, возникшей вследствие этого в умах.

Сначала оба эти направления приближались друг к другу. Была минута, когда в Германии еще не решались вполне уничтожить иерархию, когда и в Италии расположены были ввести в нее рациональныя изменения; но эта минута миновала.

Между тем как протестанты, опираясь на св. писание, все смелее возвращались к первоначальным формам христианской веры и жизни, на другой стороне решились упрочить выработавшееся в течение веков устройство церкви и лишь обновить его духом строгости.

Там развился кальвинизм, еще более противоположный католицизму, чем лютеранство; здесь с сознательною враждебностью отвергли все, что вообще напоминало о протестанстве, и стали с ним в резкую противоположность.

Совершенно также зарождаются иногда на вершине горы два источника в близком соседстве один к другому; но, как скоро потекли они по разным склонам горы, они расходятся между собою на веки.