XXV. ХАРАКТЕРИСТИКА ЛОЙОЛЫ И ОРДЕНА ИЕЗУИТОВ

(Из соч. Губера: «Der Jesuitenorden nach seiner Yerfassung und Doctrine»)

Несомненно, что Лойола находился под сильным влиянием учения римской церкви, выражавшимся в его, доходившей до фанатизма, религиозной ревности, и под влиянием фантастической восторженности и болезненной мечтательности; тем не менее, судя безпристрастно об его жизни и деятельности, мы не можем поставить этого замечательнаго человека на-ряду с обыкновенными мистиками и фанатиками. Человек этот обладал железною волей, неослабной энергией как в деятельности, так и в перенесении всякаго рода лишений, отважной предприимчивостью и свято верил в свое назначение, не обнаруживая и тени малодушия и уныния; при пламенной фантазии, кротком благочестии и сильной наклонности к суеверию, он обладал проницательным умом, способным распознавать характеры людей, и сверх всего этого отличался мягкостью, гибкостью характера и обходительностью, благодаря которым он располагал к себе и привлекал на свою сторону даже врагов своих. Поэт и мечтатель, он в то же время обладал умом, все взвешивающим, был искусный организатор и стратег, всеми силами стремившийся создать мощную армию для великой войны за дело Божие, действуя при этом с величайшею осмотрительностию; при всем этом он имел сердце, полное сострадания, любви и готовности жертвовать всем для блага человечества,—вот те великия черты, которыми характеризуется основатель иезуитскаго ордена. Этими только чертами характера объясняется возможность появления его грандиознаго создания, а равным образом и согласие биографов в его характеристике. Мы видим, что тщеславный, преданный мирским удовольствиям, светский человек и воин берет на себя почти сверхъестественные труды и старания, видим, что он променивает блеск и радости великосветской жизни на скудную, презренную жизнь бедняка и насмешки окружающих предпочитает славе,—все это можно объяснить лишь глубоким, полным раскаяния сосредоточением в самом себе и твердой решимостью, проникшими в душу после нравственнаго обновления и возвышения непоколебимой силой веры и проникающим до глубины души религиозным одушевлением,—словом, полным нравственным перерождением. И протестантские историки церкви (как, например, Гагенбах) замечают, что благочестие Лойолы было серьезно и искренно, что он (как в свое время Лютер), ища внутренняго спокойствия, переживал сильную душевную борьбу и что, наконец, он, как согласится каждый, имеющий понятие о душевной жизни, уже из собственнаго опыта до некоторой степени знал о блаженстве души, исполненной любви к Богу.

От Лойолы дошел до нас целый ряд поучительных изречений, проникнутых глубокой моралью и убеждением. «Отречение от собственной воли, говорит он, должно цениться выше, чем воскрешение мертвых». «Никакая буря так не опасна, как штиль; опаснее злейшаго врага—вовсе не иметь врагов». Если предмет любви безконечен, то мы можем постоянно укрепляться и совершенствоваться в ней». Вообще в таких сентенциях он обнаруживает различныя стороны своего характера и убеждений, как, например: слепую преданность римской церкви, требуя, чтобы мы признавали белое черным, если только признает его таким церковь; высокую важность безусловнаго послушания, выражающуюся в словах: «если бы Бог поставил над тобою даже неразумное животное, то не противься следовать за ним, как за своим наставником и путеводителем, потому что так угодно Богу»; неутомимость в исполнении того, что он считает служением Богу, говоря: «работающие в вертограде Господнем должны лишь одной ногой стоять на земле, другой же всегда держаться наготове для продолжения путешествия»; полное упование на Бога—в следующих словах: «человек должен иметь такое упование на Бога, что не усомнится, за неимением корабля, переплыть море на простой доске». Но особеннаго внимания заслуживает и чрезвычайно характерно то значение (в известной степени даже противоречащее учению о безусловной преданности воле Божией), какое Лойола придает уму в деле обращения к истинной вере и в руководительстве ко спасению: «превосходный ум—говорит он—при не вполне строгом благочестии имеет большее значение, нежели строгое благочестие при недалеком уме». «Истинный ловец душ человеческих должен на многое не обращать внимания, ко многому сниходить; но коль скоро он стал господином воли подвизающихся на пути добродетели, то может вести их, куда пожелает». «С людьми, всецело преданными мирской суете, нельзя прямо начинать беседу о духовных делах: это было бы то же, что удить рыбу без прикорма».

Сам Лойола в делах, касающихся успехов ордена, не разбирал средств и нередко даже в виду цели, которую он считал священной, допускал хитрость и ложь. Эти темныя стороны характера Лойолы станут вполне ясны лишь с обнародованием всей переписки знаменитаго основателя еще более знаменитаго ордена.

Житейская мудрость,—чтобы не дать ей более резкаго имени,—полагавшая, что и мирския и нечистыя средства дозволительны и могут служить ad majorem Dei gloriam, при этом черты левитской, фанатической ревности в борьбе против иноверцев, преимущественно еретиков, далее, мрачный, попирающий все мирское мистицизм и, при большом развитии ума, сильная наклонность к грубому суеверию, источником котораго служило до известной степени самое учение римской церкви,—вот наиболее характеристическия черты, которыми яснее всего обрисовывается нравственная физиономия иезуитскаго ордена.

Общество Иисуса представляет собою духовное воинство, которое «под знаменем креста сражается за и для Бога». Уже самым названием Societas, равнозначащим испанскому Compania, основатель желал, как замечает Орландини, указать на воинственную цель и дух ордена. Писатели-панегиристы ордена особенно выставляют на вид эту воинственную черту в характере ордена. Игнатий на эпитафии сопоставляется с великими полководцами—Помпеем, Цезарем и Александром и ставится при этом выше названных завоевателей. Imago primo saeculi изображает орден, как легион Божий, и с гордостию и поэтическим парением восхваляет храбрость при нападении, львиную неустрашимость, геройское презрение к опасности, которыя выказывают члены его. «Какой гром войны, говорится в другом месте, какой цвет рыцарства, какой гарнизон, какую оборону и защиту для церкви представляют они собою? Каждый из них стоить целой армии, а иной—один побеждал такия полчища врагов, против которых едва могло бы устоять многочисленное войско». Сага о детях, рождающихся в шлемах, исполняется на всех членах ордена: они не только с пламенным геройским сердцем, но и с неослабевающей никогда силой должны бросаться на острие меча, встречать удары судьбы, грудью стоять против ярости врагов, против всех бурь и бед, посылаемых несчастием. Как солдат каждое мгновение должен быть готов к походу, так и для иезуита нет постояннаго места жительства и родины: как слуга и посланец папы, он всегда должен быть готов отправиться в путь. «Обители наши, говорит Суарец,—то же, что лагери». Вследствие такой бездомности и такого непостоянства, непрочности положения, иезуиты не могли брать на себя обязанностей постояннаго духовнаго руководителя в данном месте, следовательно не могли принимать на себя священнических обязанностей.

При таком характере ордена, булла Павла III об утверждении его от 27 сентября 1540 г., начинающаяся обращением к воинствующей церкви (Regimini militandis ecclesiae), является вполне соответствующей предмету.

Так как Лойола в своем ордене создавал для папства новое духовное воинство, то необходимо было, чтобы лица, вступившия в него, были, как воины, вооружены не только внешним, так сказать, но и внутренним оружием. Для последней цели Лойола употреблял свои так называемыя «Exercitia spiritualia», которыя, как показал опыт многих тысяч, действительно способны были переносить человека в новую, чуждую реальному миру, сферу мистическо-аскетической жизни. Система эта оказывалась действительною по отношению к самым различным индивидуальностям; она увлекала и подчиняла себе как простыя, непосредственныя натуры, так и фантастически-мечтательныя, порочныя и чистыя.

Чтоб понять и оценить надлежащим образом идею, воодушевлявшую Лойолу, необходимо изучить его экзерциции (духовныя упражнения). «Exercitia spiritualia» в редакции самого Лойолы не представляли еще строго-методическаго руководства и во многих важных пунктах требовали дополнения и дальнейшаго развития; поэтому уже первая генеральная конгрегация призвала необходимым составление Directorium’а, т. е. руководства к практическому применению упражнений. Это руководство имело прежде всего в виду руководителя упражнениями, предлагая ему нормы, как вести упражнения с другими и как при этом вести себя. Существующий в настоящее время «Directorium in exercitia spiritualia» окончательно составлен и утвержден, после многочисленных и разнообразных опытов применения упражнений, пятой генеральной конгрегацией 1593—94 г.

Из плана духовных упражнений видна вся сильная внутренняя, мужественная и честная, борьба самого Лойолы, а равным образом и то, что он сам пережил моменты Божьяго гнева и милосердия. В этих правилах Лойола является образцом аскетизма и вообще глубоким знатоком человеческаго сердца, изследовавшим все его сокровеннейшие изгибы, побуждения и увлечения и знающим цену тех и других. Он предписывает правила, чтобы затронуть различныя душевныя струны и таким образом узнать, будут ли издавать оне гармонические аккорды или звучать диссонансом; он. как диагност, изследует болезни и тревоги совести и для успокоения и укрепления ея старается найти надежное средство, употребление котораго вело бы к цели вернейшим путем. Наконец, в своих правилах он является образцовым глубокопроницательным учителем христианскаго аскетизма, причем он сам все-еще стремится делами милосердия, напр., раздачею милостыни, достигнуть высшаго нравственнаго совершенства.

Павел III постиг важное значение новаго общества для римской церкви и, когда был представлен ему на утверждение статут новаго общества, он воскликнул: «hic est digitus Dei!» (здесь перст Божий). Лойола и его товарищи и последователи задались такою широкою задачею, что включили в круг своей деятельности почти все специальныя цели прежних орденов, поддержка которых считалась еще полезной и необходимой для блага церкви. Уже благодаря этой универсальности, общество Иисуса отодвигало все другие ордена, как более или менее излишние, на задний план; но юное, горячее одушевление членов новаго общества, полное живой деятельности и силы, совершенно помрачало деятельность прежних обществ. Подобно древнему почтенному ордену бенедиктинцев, главная задача котораго состояла в занятиях наукою, обучением и образованием юношества, и иезуиты с самаго же начала обратили внимание на эту область: обучение юношества, в обширнейшем значении этого слова, они приняли даже в свой статут, как особенный обет и действительно проявили замечательную деятельность в этом отношении. Равным образом они стремились подражать в совершенной бедности обоим нищенствующим орденам, доминиканцам и францисканцам, и подобно тому, как первые проявляли особенную ревность (Domini canes) к проповеди между еретиками и неверными с целью обращения их или поражения их лжеучений, а вторые посвящали свою деятельность другим делам христианскаго милосердия, и иезуиты обнаружили в этом направлении горячую, энергическую деятельность. При этом следует заметить, что Лойола обратил внимание на спасение и воспитание падших или близких к падению женщин и основал с этой целью несколько заведений. Далее, оба нищенствующие ордена стремились занимать кафедры в университетах и забирать в свои руки преподавание философии и теологии, и иезуиты, с своей стороны, добивались того же и с значительно большим успехом. Григорий IX, (1232—33 г.), как известно, посылал доминиканцев, в качестве постоянных папских инквизиторов; равным образом и иезуиты, по булле Григория XIII от 10 сентября 1584 г. могли быть употребляемы, как инквизиторы, но только с согласия генерала ордена. Ко всему этому нужно прибавить, что и в деле поощрения суеверия и грубаго культа, служащих таким сильным средством для господства над массами, иезуиты нисколько не уступали нищенствующим орденам. Соединяя в себе, таким образом, характерные черты почти всех остальных орденов, иезуиты имели и свою отличительную черту, именно вытекавшую из их обязанности ратовать за церковное и светское господство пап; черта эта—преимущественно политический характер ордена.

Иезуиты не желали быть монашеским орденом; тридентский собор называет их «Religio Clericorum Societatis Jesu», т. е. орденом клериков (духовных) общества Иисуса. Поэтому они не носили монашескаго платья и могли снимать свое одеяние; они не обязаны были отправлять богослужение сообща, хором, и не называли своих обителей монастырями. Альфонс Родригец сообщает, что Лойола, основательно изучивший дух и строй прежних орденов, нашел, что все они, главным образом, имеют в виду духовную пользу своих членов и соответственно этому устраивают свои аскетическия упражнения и богослужение; поэтому, в виду иной цели своего общества, которое, как «эскадрон или рота солдат», должно было бороться в этом мире с ересью и пороками, он не ввел в устав его общаго хорового богослужения и других обрядностей, чтобы оно, как легкая кавалерия, было постоянно готово при первой тревоге ринуться на врага и защищать братьев. В виду той же цели, члены общества не обязаны были подвергать себя строгим аскетическим упражнениям, как ослабляющим и даже разрушающим физическия силы, и потому скорее вредным, чем полезным, препятствующим достижению более высоких благ, и прежде всего живой деятельной силы в священной войне.

Никогда, ни прежде, ни после, ни один орден не получал от пап столько привилегий, индульгенций и льгот, как общество Иисуса. Свод одних известных привилегий составляет довольно объемистую книгу, в которую не вошли привилегии, неизвестныя, пользование которыми предоставлялось усмотрению генерала ордена. Главною охраною привилегий служило то, что папы объявляли недействительным все, что было направлено против этих привилегий; затем они особенно рекомендовали орден правителям и настоятельно побуждали их охранять привилегии ордена, угрожали великим отлучением (lata sententia) каждому, кто посягает на эти привилегии, и, наконец, одной из булл Пия V от 1571 г. устанавливалась даже полная неизменяемость и неограниченность привилегий; так, генералу ордена было предоставлено право возстановлять отмененныя или уменьшенныя—хотя бы то в силу папской ревокации—привилегии во всем их первоначальном объеме. В довершение всего Григорий XIII снова подтвердил все привилегии ордена, так что действительно было делом доброй воли и власти иезуитов, если они поздние соглашались на некоторыя ограничения их действий церковным авторитетом. Таким образом, орден не только по отношению к светским властям, но и по отношению к самой папской юрисдикции достиг неприкосновенной самостоятельности; так, из буллы Павла III от 1543 г. и из позднейших (от 1549, 1582 и 1684) видно, что иезуиты имели право, соответственно условиям места и времени, изменять свои правила и законы, даже и не спрашиваясь об этом у святого престола; поэтому преобразование ордена папами в силу закона являлось невозможным.

Ясно, что такия непомерныя привилегии противоречили прежнему строю церкви; но папы имели в виду облечь иезуитов во всеоружее духовнаго могущества не только для борьбы с отступничеством, но и для того, чтобы создать себе в иезуитах, так сказать, лейб-гвардию, которая бы защищала и утверждала их собственное абсолютное господство над церковью.

В силу своих привилегий общество имело право,—и ему не должны были препятствовать ни духовныя, ни светския власти,—повсюду учреждать коллегии, строить церкви и дома или принимать таковые в дар, и все начальствующия лица ордена, генерал, супериоры и директора, имели право освящать (но только для потребностей самаго ордена) предметы, составляющие принадлежность церквей, кладбищ, алтарей и богослужения. По булле Павла III от 1545 г., иезуитам дозволено было всюду проповедывать, исповедывать, причащать и отправлять богослужение, не испрашивая на это позволения местных епископов и священников. В особенности в широком объеме было представлено иезуитам право отпущения грехов: они могли отпускать во всех случаях, предоставленных епископам и удержанных за собою папами, исключая очень немногих. В отдаленных же странах, среди неверных, иезуиты не были связаны никакими ограничениями. Они имели право на отпущение грехов разбойникам, каторжникам и еретикам и могли заменять более легкими почти все обеты, если это не наносило вреда другим; но, пользуясь этим полномочием, они не должны были нарушать прав епископов. Равным образом они могли разрешать и от таких обетов, разрешение от которых принадлежало лишь епископам; наконец они могли смягчать принятыя на себя обязанности, если это никому не наносило ущерба.

Еще в большей степени право отпущения грехов принадлежало генералу ордена. Он мог отпускать все грехи членов, совершенные ими как до, так и после поступления в орден, как отпадение в ересь и схизму, подделку апостольских писаний и перенесение запрещенных вещей к неверным, и слагать, изменять, уменьшать или увеличивать церковные штрафы, эпитимии. Равным образом и настоятели домов и ректора уполномочены были, при обещании удовлетворения и с наложением эпитимии, разрешать членов ордена от отлучения, от запрещения отправлять богослужение и от интердикта. Те, которые дали хотя только три первых простейших обета и затем самовольно возвратились в мир (т. е. вышли из ордена), подвергались отлучению от церкви и не могли получить разрешения. Они подлежали наказанию, как отступники, и заключенные ими браки и всевозможные договоры считались недействительными. Генерал ордена имел право обращаться за содействием к светской власти; таких отступников арестовывали, заключали в тюрьму, и таким образом они вынуждены были переносить наложенное орденом наказание. Даже в том случае, если такия лица находились при папском дворе, их имели право арестовывать и, по приказанию генерала, отлучать от церкви, и об этом отлучении извещались оффициально все прелаты; но прелаты, с своей стороны, не могли подвергать таких иезуитов ни отлучению от церкви, ни запрещению отправлять богослужение ни интердикту; равным образом не имели этого права и по отношению к служащим общества, пока они находились в его обителях.

Общество, его члены и имущество находятся вне всякой зависимости от епископов и состоят непосредственно под протекторатом св. престола. Это изъятие распространялось и на тех лиц, которыя дали только три простейших обета; поэтому никто не имел права назначать такое лицо, без согласия его начальника, на какую-либо церковную должность,—даже если бы других лиц и не было для исправления этой должности. Общество не платит никаких податей ни папе, ни князьям и светским властям; даже в чрезвычайных случаях, как, напр., крестовые походы, защита отечества и т. п., оно не подлежало налогам. Оно свободно от всяких пошлин и всяких повинностей, хотя бы то с общественною и общеполезною целью, и короли, светские правители, магистраты, университеты и пр., если дерзали налагать повинности на лица или вещи ордена, хотя бы в интересах общаго блага, подвергались отлучению от церкви и вечной анафеме. Как духовные, иезуиты вообще не были подчинены никакой светской власти и поэтому не могли быть обвиняемы в оскорблении величества. К числу привилегий, которыя были наиболее полезны и прибыльны иезуитам, принадлежит привилегия, данная им Григорием XIII, по которой они имели право повсюду производить торговлю и банковыя операции. Члены общества не могли быть принуждаемы являться на соборы или синоды и участвовать в процессиях; они не обязаны были петь хором канонические часы.

На церкви и дома ордена, коллегии и все, что к ним принадлежало, как, напр., парки, сады и проч., распространялось право убежища.

Орден владел самыми полными индульгенциями и отпустительными граматами, подобными тем, какия раздавались в юбилейный год римской церкви. Все вступившие в общество, даже слуги, при вступлении, а также при смерти получали прощение всех грехов и полное отпущение. В иезуитских церквах можно было получать такое же отпущение, как и в Риме, и при этом в то же самое время. Иезуитские исповедники были уполномочены in articulo mortis давать полное отпущение. Все хранители, основатели, защитники ордена и их дети получали один раз при жизни, а другой при смерти полное прощение и отпущение грехов.

Но всех этих чрезвычайных привилегий и льгот оказывалось недостаточно, и вот папа Григорий XIII буллою от 3 мая 1575 г. постановил, что все привилегии других орденов, как существующия, так и имеющия быть, распространяются и на общество Иисуса, и преимущественно привилегии нищенствующих орденов, ибо Лойола с самаго начала наложил обет бедности не только на отдельных членов, но и на все общество. Но еще при жизни Игнатия, именно в 1550 г., Юлий III ограничил этот обет, утверждая его обязательность лишь для давших монашеский обет (т. е. 4 обета иезуитскаго ордена) и для монастырских жилищ, и то с значительным смягчением; генерал же и коллегии могли безпрепятственно приобретать имущества для ордена. Таким образом характер нищенствующаго ордена по отношению к иезуитам являлся фиктивным, и, нисколько не ограничивая их прав, он лишь расширял их привилегии.

В заключение нужно еще сказать, что все привилегии общества собственно принадлежали как-бы одному генералу, который из богатой сокровищницы их или лично, или чрез делегатов распределял их по своему усмотрению между отдельными членами. Это постановление еще более обусловливало зависимость подчиненных от своего главы.

Епископальная и приходская власть, привилегии других орденов, права университетов, наконец светское господство и самое могущество и юрисдикция папы, как указано выше, во многом нарушались и даже совершенно теряли свое значение вследствие таких привилегий иезуитов. Папы, чтобы поддержать и упрочить свое церковное и светское главенство, постепенно, в течение средних веков, достигнутое ими всеми правдами и неправдами, предали церковь во власть новому ордену, но вместе с тем и сами попали в его руки. Даже самый обет безусловнаго послушания по отношению к миссии, который был обязателен для профессов, давших четыре обета, являлся в известной степени призрачным; правда, папа мог посылать их, куда хотел, но генерал, с своей стороны, имел право, когда ему угодно, отзывать их. Между тем, как папа без согласия генерала не мог освободить из ордена ни одного члена, генерал мог, по своему усмотрению, отпустить каждаго и разрешить его от обетов. Ни один иезуит без специальнаго дозволения папы не имел права аппелировать к нему на решение генерала, но просить об этом дозволении он мог лишь с согласия генерала. Таким образом папы сами сделали все для того, чтобы создать из института Лойолы особое независимое государство в самых недрах римской церкви, и нет ничего удивительнаго, что оно, при своей организации, и богатстве духовных и материальных сил, приобрело господство над церковию.

Уже самое название иезуитскаго ордена—«общество Иисуса»—возбуждало мысль об особенном, преимущественном положении его в церкви и о ближайшем отношении к ея основателю и владыке Господу Иисусу, так как самая церковь называется только по имени прозвания Иисуса Христовой. Это название ордена с самаго же начала обратило на себя внимание и вызвало пререкания и возражения. Сами же иезуиты говорили, что их первый основатель и начальник Иисус, второй—Пресвятая Дева и третий—Игнатий, и что они, иезуиты, приняли имя в честь своего перваго и истиннаго основателя.

Законность привилегий новаго ордена основывалась на признании или предположении права абсолютнаго господства папы над церковью и над мирским обществом и его властями. Но так как это папское главенство и монархия были узурпацией, то и вытекавшее из них исключительное положение иезуитов в церкви и государстве было также узурпацией. Ратуя за такия притязания папства, объявляя папу верховным и непогрешимым властителем душ всего христианства, иезуиты, вместе с тем, ратовали за законность собственнаго института. Если папство опиралось на иезуитов, то и они, в свою очередь, всем своим существованием опирались на абсолютное духовное и светское главенство папства. Ясно, что интересы их переплетались самым тесным образом и взаимно обезпечивались. Поэтому, когда иезуиты стремились возвысить в догмат теорию папской системы о верховном владычестве, непогрешимости и о всемирном епископстве папы и когда они употребляли все средства и усилия для того, чтобы добиться санкции этих догматов вселенским собором, то они в этом случае действовали столько же для самосохранения, сколько из почтения к св. престолу. В этом отношении они подражали только нищенствующим орденам, которые вследствие подобных же мотивов ставили себе целью укрепление и защиту папской системы, и их теология посвящена была—как это в особенности ярко выступает у Фомы Аквинскаго—главным образом этой задаче. Из этого теснаго сплетения интересов, из этого союза папства с обществом Иисуса почти с роковою необходимостью вытекает дальнейшая история обоих институтов и католической церкви. Папство имело в иезуитах крепкую защиту своего абсолютнаго режима и стало, так сказать, застраховано от всякой реформы, вытекающей из недр церкви. Общество Иисуса, взявши на себя дело папства и стремясь всеми силами сохранить или доставить папству верховное господство, как духовное, так и светское, подвергалось нравственной порче, извращению. Наконец, сама церковь, древний строй и начальныя верования которой в течение средних веков более и более затемнялись и искажались, окончательно подчинилась руководству и власти римской курии и созданной ею теологии. С этих пор так называемая католическая церковь носит на себе резкий отпечаток иезуитизма; иезуитизм же есть только последовательный и крайний папизм.