XXVI. КАЗУИСТИКА ИЕЗУИТОВ

(Из «Истории культуры» Кольба», Т. II)

Все здание иезуитства построено было на глубоком знании человеческих слабостей и хитром умении пользоваться ими. Вся их организация клонилась к достижению господства над государствами и народами. Здесь управлял не узкий фанатизм, а, напротив того, вся организация ордена показывает, что иезуиты относились к церковным учреждениям и предразсудкам с тою свободою, которая в таких предметах граничит с полным неверием. Конечно, в ордене попадались ханжи и фанатики, но ими пользовались только, как орудием. Иезуитам нужно было овладеть массою, и потому им как нельзя лучше пригодилось такое средство, как легкое отпущение грехов, упоительно и приятно действовавшее на умы невежественной толпы. Орудиями для них служили и знатные люди, в особенности правители; смотря по личности и по надежде на успех, они иногда выказывали себя чрезвычайно строгими и налагали самыя унизительныя эпитимии на государей, воспитанных в страхе и благочестии, а иногда проповедывали самыя безнравственныя правила; нередко они даже систематически поощряли к разврату, лишь бы только крепче и вернее держать в своих путах могущественных лиц и помыкать ими. Они сообразовали свои поступки с обстоятельствами. Иногда выказывали они крайнее смирение, а когда было нужно—крайнее нахальство; они не останавливались ни перед какими средствами; правило: «цель освящает средство», везде проводилось на практике, хотя и порицалось в теории. В институте общества—Institutum Societatis—нигде не поднят вопрос: хорошо или дурно такое-то действие; а спрашивается только целесообразно и полезно ли оно (num actio expediat, conveniat, opportuna sit), и считалось всегда хорошим, если служило к возвышению могущества ордена, а следовательно содействовало делу Божьему. Ни один духовный католический орден не был, с одной стороны, так прославляем, с другой—так ненавидим; в одном месте иезуитам покровительствовали, в другом—гнали. Страшное распространение этого учреждения, обвившаго, подобно сети, и народы, и правительства, давало поддержку и крепость, как каждому члену в отдельности, так и всему обществу.

Слово иезуит вошло в поговорку для обозначения коварства, лживости, обольщения, безсовестнаго обмана и гнуснейшаго поругания над всякою нравственностью, обычаями и правом. Понятно, что протестанты были щедры на обвинение ордена, который в продолжение столетий боролся против них с таким успехом, тогда как большая часть протестантских пасторов в умственном отношении далеко не доросла до иезуитов. Если бы обвинения исходили только из этого источника, то мы бы имели право сомневаться в их справедливости; но главныя жалобы на иезуитов раздавались в католических странах: оттуда нанесены были им самые тяжелые удары. Во всяком случае, нельзя, однако, упрекнуть иезуитский орден в том, что он показал склонность быть слепым орудием монархическаго всевластия. Если мы станем доискиваться действительной причины того проклятия, которое пало на иезуитов, то окажется, что она кроется в той своеобразной нравственной теории, которую усвоил орден и которая вела к подрыву всякой нравственности.

Основу иезуитской морали составляет теория «оправдания». Она вытекает из того воззрения, что каждое действие может быть совершенно, если только допускается каким нибудь значительным авторитетом, хотя бы большинство других авторитетов было против этого и их мнение казалось справедливее. Патер Эскобар говорит: «Если какой нибудь знаменитый доктор стоит за какое нибудь мнение, то это мнение уже по всем вероятиям должно считаться истинным, хотя бы сотни других были против него, потому что человек, посвятивший себя наукам, едва ли может придерживаться такого мнения, которое бы не имело каких либо особых и важных оснований». В том же духе высказались относительно этой теории и многие другие иезуитские авторитеты. Так знаменитый Санхец писал: «Если у кого нибудь явятся сомнения насчет того, может ли оправдываться известный взгляд авторитетом какого нибудь «почтеннаго и честнаго доктора» (doctir gravis et probus), я отвечу заранее: несомненно. Всякое мнение может быть оправдано, когда оно имеет не ничтожное основание, а мнение ученаго и благочестиваго человека нельзя назвать ничтожным основанием. Если свидетельство великаго человека о том, что в Риме произошло то или другое событие, вполне полновесно, то почему же в сомнительных случаях нравственнаго учения не может быть полновесным то, что высказал об этом благочестивый и сведущий человек». Doctor gravis, Эммануил Са, высказался еще определеннее: «Можно делать то, что согласуется с теорией «оправдания», хотя бы противное и было безопаснее для совести. Достаточно мнения какого нибудь почтеннаго доктора или же хороший пример».

Эта странная теория была важнейшим средством к борьбе с протестанством и к возвышению иезуитскаго ордена над прочими орденами католической церкви. Протестантство вооружалось против учения о значении добрых дел и ставило непременным требованием: внутреннее усовершенствование человека. Строгость этого учения проникала глубоко в души людей, но следовать ему было не так удобно и не так приятно. И вот иезуиты противопоставили этой доктрине доктрины старой церкви: церковь может давать отпущение грехов и успокоивать болезненную совесть; но оставалась еще одна тягость, отклонявшая людей от католичества: тягость исповеди и покаяния. Теория «оправдания» представляла массе в этом случае наилучшее средство облегчения. Каждый заранее был уверен, что за всякий грех нетрудно получить отпущение и успокоить совесть. В качестве духовных отцов, иезуиты, на других основаниях, чем прочие исповедники, судили грехи чрезвычайно снисходительно и с таким остроумием оправдывали их, что довели милость в этом отношении до последней степени. Что за беда, если нравственность народа и сильных мира сего будет подорвана в корне и пропитана ядом: этого каждый верующий в отдельности и не должен был доискиваться, лишь бы неизмерим был успех ордена!

Не случайно, а, напротив, совершенно сообразно с теми целями, с какими была создана теория «оправдания», была она приложена и к исповеди. Патер Васкец положительно советует духовному отцу, для освобождения своего духовнаго чада от какой нибудь греховной тягости, вопреки собственному своему мнению, указывать на какой нибудь другой взгляд, хотя бы менее правдоподобный. Так же смотрел на это и Эскобар, который говорит: Если духовному отцу предложат вопрос: какое мнение справедливее, то он должен назвать то, какого он сам придерживается; но когда речь идет об одних обязанностях, то он может высказать менее справедливое мнение; как советник, он поступит благоразумнее, если посоветует то что может быть исполнено легче и с наименьшим вредом». Патер Бони говорит: «Если правило, по которому поступал духовный сын, согласно с теорией «оправдания», то духовный отец может дать ему разрешение, хотя бы он сам был противнаго мнения, так как смертный грех—отказать в разрешении тому, кто действовал сообразно с теорией «оправдания». Так учили Васкец, Санхец и Суарец».

Теория «оправдания» выработалась и развилась самым утонченным и чудовищным образом. Защитники иезуитов могли всегда, при всяком учении, оскорбляющем нравственность, противопоставить один авторитет другому. «Когда кто-нибудь—замечает Эллендорф—был против убийства, иезуиты доказывали ему из Васкеца, что убивать никак не следует, а кто хотел убийством врага насытить свою месть, тому иезуиты подставляли Лессиуса или Эскобара, и он мог, ссылаясь на авторитет этих doctorum gravium, совершить убийство. Лессиус говорил об убийстве—как язычник, а об раздаче милостыни—как христианин, а напротив Васкец об убийстве—как христианин, а о раздаче милостыни—как язычник».

На этом основании добро и зло становилось совершенно безразличным: можно было совершить убийство потому, что doctor gravis Лессиус дозволяет это; можно было и пощадить врага, потому что Васкец такого мнения. Иезуиты потакали благочестию и злодеянию, добродетели и греху. Сотни казуистов отстаивают такое-то мнение, а сотни других отвергают его; даже в одном и том же мнении найдется множество различий и оттенков, уничтожающих одно другое; но все-таки суть дела в том, что если какой нибудь doctor gravis оправдывает известное мнение, то этого достаточно для оправдания всякаго поступка.

Иезуитские казуисты дошли до того, что применяли это учение к различным условиям жизни, как светской, так и духовной. Григорий из Валенции без зазрения совести подвергал разсмотрению такой вопрос: может ли судья, обязанный соблюдать безпристрастие, для пользы своего друга прибегнуть к иезуитской теории «оправдания?» Он дошел до следующаго вывода: если судья полагает, что одно мнение, на основании этого учения, равносильно с другим, то он, не задумавшись, имеет право произнести такой приговор, который может служить к пользе его друга. Этого мало: желая услужить своему другу, он может в одном случае руководствоваться одним мнением, а в другом—противоположным; лишь бы из этого не выходило скандала. Об избежании внешняго скандала иезуиты более заботились, чем о вредных последствиях самаго дела.

Равным образом, остроумный патер Азор, а за ним Эскобар, говорили, что «если врач, знающий многия целебныя средства против известной болезни, за неимением под рукою другого, более испытаннаго медикамента, дает наугад больному—в выздоровлении котораго он не сомневается—и в таком случае, если бы даже считать более вероятным, что такое средство принесет вред, то он не подлежит порицанию, потому что поступает на основании вероятия». Так советовали поступать и в других случаях.

Там, где доктрина «оправдания», не смотря на свою растяжимость, оказывалась неудобоприменяемою, там прибегали к другой уловке: к так называемой: «Directio Intentionis».

Если при каком нибудь действии или намерении (считаемом по обычным понятиям безнравственным) можно ухватиться за какую нибудь черту позволительнаго свойства, тогда оправдывается все дальнейшее. Сообразно с этим можно совершить такой поступок, который на обыкновенном церковном языке называется «грехом», если только при этом грех не составляет главной цели, а совершается для того, чтобы достигнуть другой, позволительной и похвальной цели. Казуисты объясняли это положение таким образом: «Пусть сын желает смерти своего отца, чтобы завладеть его имуществом; он должен только остерегаться, чтобы смерть отца не была в его глазах конечною целью, но может вполне желать и стремиться к тому, чтобы завладеть его имением».

К этим двум уловкам иезуитской казуистики, как теория «оправдания» и «directio intentionis» присоединялось еще учение об «мысленной оговорке» или «двусмысленном выражении», reservatio или restrictio mentalis. На основании этого учения можно все обещать и даже подтвердить обещание клятвою, не связывая себя никаким обязательством: стоило только подобрать двусмысленныя слова и ввести ими другого в заблуждение, или же промолчать, не досказать и дать словам своим другой смысл. Благоразумный Санхец—doctor gravis—развивает следующим образом это учение: «Первое правило состоит в том, что если слова имеют двоякий смысл и могут быть объяснены различными способами, то не будет лжи в том, если их выговорить в таком смысле, какой говорящий хочет им придать, хотя другие, к которым обращены эти слова, принимают их в другом смысле. Можно также, не прибегая ко лжи, употреблять и такия слова, которыя по своему значению не двусмысленны и как сами по себе, так и при случайных обстоятельствах не допускают того смысла, который им хотят придать, а получают его в действительности только тогда, когда к ним еще что нибудь прибавляется мысленно».

Например, если кого нибудь спрашивают о чем нибудь на едине, или перед другими, и он, ради шутки, или для какой нибудь цели, клянется, что не делал того, что он в самом деле делал, а в уме своем представляет что либо совсем другое, чего он действительно не делал, или же представляет какой нибудь другой день, а не тот, в который он совершил известный поступок, или же вообще думает в это время о чем нибудь истинном,—то в таком случае он не лжет и не совершает ложной клятвы: он только не говорит истины, которую выражают его слова, а совершенно другую. Если бы кого нибудь обвиняли в убийстве патера, котораго он действительно убил, он бы мог ответить: я не убил патера, а между тем думать о ком нибудь другом, носившем то же имя, или же думать о том самом патере, но с таким «restrictio mentalis»: «до его рождения я не убил его». «Такая хитрость, замечает доктор gravis Санхец, приносит большую пользу, когда нужно скрывать то, что должно быть скрыто и что не может быть утаено без обмана и клятвы никаким иным, как только упомянутым способом. Вполне законно прибегать к такой хитрости в тех случаях, когда приходится охранять свою личность, жизнь и честь, защищать свое достояние или совершить какое нибудь доброе дело!» Филлиукциус подает благой совет, как употреблять практически это средство: «Ты, например, вчера совершил какой нибудь поступок, который надобно скрыть; тогда говори, «клянусь, что я... тут следует reservatio mentalis, ты думаешь про себя: сегодня—того или другого не делал».

Петр Эскобар распространяет это средство и на даваемыя обещания. Мы не обязаны исполнять обещаний, учит он, если, давая их, не имеем действительнаго намерения их сдержать».

Подобный арсенал уловок мог быть везде пригоден. Почти невероятно, как могли такия учения формально проповедываться. Таким образом l’Ami выдумал доктрину, которая дозволяла убийством врага предупредить тот вред, какой бы он мог нанести. Эта доктрина возбудила против себя общее изумление и негодование, и левенский университет объявил ее противною христианству. Некоторые казуисты и орден приняли на себя защиту. Карамуэль и Царголи выказали особую деятельность, отыскивая повсюду новые доводы для подкрепления этой доктрины; орден одобрял их сочинения.

На основании и теории оправдания, в делах касающихся чести можно, по словам Наварры, не вызывать на поединок и не принимать вызова, «когда представляется возможность тайным убийством противника сохранить свою честь и имущество, так как этим путем человек избавляется от опасности и даже предохраняет врага своего от греха, в который бы тот впал, если бы принял вызов или сам сделал его». Иезуитский орден, как показано выше, был установлен с целью распространения католической церкви и ея учения, и члены ордена давали обет особаго послушания папе; но достаточно замечания, что, не смотря на это, иезуиты часто проводили свои правила вопреки уставам и распоряжениям церкви и папы. Католическая церковь повелевает слушать обедню по воскресным и праздничным дням, а doctores graves et pii Ангелус и Розелла дозволяли нарушать эту обязанность. Церковь требует, чтобы оставались в церкви до конца обедни; Эскобар думает, напротив, что достаточно прослушать три четверти. Генрихсец и Луго пошли еще далее, но Лайман перещеголял их обоих в либерализме. Эскобар находит, что если войти в церковь в то время, когда четыре священника разом на четырех алтарях совершают обедню:—один только начинает ее, другой читает евангелие, третий освящает св. Дары, а четвертый выносит причастие,—то можно исполнить обязанность слушания всей обедни, употребив четверть часа того времени, которое обыкновенно требуется на это. Подобным образом толковали Сантец, Майор и Бузенбаум. Церковь требует, чтобы верные присутствовали при литургии; а Бузенбаум, напротив, полагает, что не великий грех болтать с кем нибудь во время обедни. лишь бы только замечать, что происходит у алтаря. Коних, Сильвий, Розелла и Медина утверждали, что для исполнения церковной заповеди достаточно наружно-почтительнаго поведения при богослужении, хотя бы при этом верующий умышленно предавался разсеянности. Неподражаемый Эскобар дозволяет даже во время обедни иметь дурныя мысли, а Бузенбаум говорит: «Если кто присутствует при обедни из пустого тщеславия или с намерением украсть что нибудь, то он все-таки исполняет церковную заповедь, хотя и грешит против другой заповеди».

По отношению к исповеди иезуиты делали почти невероятныя вещи, лишь бы оправдать грехи своих духовных чад. Тамбурини учит: «Исповедующийся может многократно солгать на исповеди... Лгать относительно смертных грехов было бы тяжелым грехом только тогда, когда бы на это не было достаточно оснований, так как в подобных случаях можно ограничиться отнекиванием или же, во избежание какого нибудь второстепеннаго греха, можно отделываться двусмысленными ответами, которые можно заимствовать из учения о двусмысленных выражениях». Эскобар говорит: «Если кто часто впадает в тяжкия прегрешения и желает сохранить доброе о себе мнение своего обычнаго духовника, тот может найти себе другаго духовника и исповедывать ему важнейшия грехи, а первому второстепенные».

Рядом с такими учениями, которыя, повидимому, истекали из совершеннаго неверия, уживались такия, которыя могли удовлетворить самых грязных фанатиков. Например, иезуиты разрешали от греха такого ревнителя веры, который, похитив у неверных или еретических родителей некрещенаго ребенка и желая избавить его навсегда от искушения, бросит его в реку, но произнесет при этом слова, употребительныя при крещении. Этого мало: они находили дозволительным и такое дело, если бы кто нибудь облил ребенка кипятком с целью вместе окрестить его и умертвить.

Принципы легкой нравственности подорвали и совершенно испортили нравственность массы, принадлежавшей к ордену. Между иезуитами возросло до чрезвычайности число тех, которые запятнали себя самыми низкими рядовыми пороками, и это было не каким-либо случайным явлением. а неизбежным следствием подобнаго учреждения.