XXVIII. ФИЛИПП II

(По соч. Мотлея: «История нидерландской революции», т. I)

Еще до вступления на престол испанский Филипп II получил неаполитанский престол и герцогство Миланское; от императорской короны пришлось ему отказаться. Эрцгерцогство Австрия и другия наследственныя германския владения его отца были переданы императором своему брату Фердинанду по случаю его бракосочетания с единственною сестрою венгерскаго короля Людовика, Анною. Десять лет спустя, Фердинанд был избран римским королем. Он отказался потом уступить племяннику свой престол и права на империю, несмотря на убеждения испанскаго двора. За этим исключением, Филипп наследовал все владения своего отца. Он сделался королем всеиспанским и обеих Сицилий, носил титул короля Англии, Франции и Иерусалима; был неограниченным властителем, «Dominator», Азии, Африки и Америки, герцогом миланским и обеих Бургундий и наследственным государем семнадцати нидерландских провинций.

Таким образом, эти провинции перешли к новому монарху, иностранцу по происхождению и воспитанию; он не говорил ни слова на их родном языке и ни на одном из тех, которые понимала масса населения. Тем не менее он получил над ним верховную власть, потому что происходил, по женской линии, от «добраго» Филиппа Бургундскаго, который, за сто лет назад, приобрел большую часть этих провинций деньгами, хитростью, силою или по наследству. Необходимо сказать несколько слов о человеке, которому была вручена судьба стольких народов.

Филипп родился в мае 1527 г.. так что ему было тогда двадцать восемь лет. На семнадцатом году он был обвенчан с своей двоюродною сестрою, Мариею Португальскою, дочерью Иоанна III и сестры Карла V. В следующем (1544) году у них родился знаменитый и несчастный Дон-Карлос; в то же время Филипп овдовел. В 1548 году Филипп в первый раз приехал в Нидерланды. Нидерландские города соперничали в великолепии церемоний, среди которых Филипп присягал соблюдать многочисленныя вольности и провинциальныя хартии и, в свою очередь, принимал присягу от своих будущих подданных. Филипп клялся безусловно соблюдать все национальныя вольности и привилегии, тогда как отец и дед его обязывались подчиняться только хартиям, дарованным или утвержденным Филиппом и Карлом Бургундскими. Вследствие безусловной присяги Филиппа обрадованные фламандцы, брабантцы и бельгийцы встречали его с распростертыми объятиями. Праздненства, устроенныя по случаю прибытия его в Валансьен, были великолепны; но радостный въезд, приготовленный ему в Антверпене, превзошел их пышностью. На встречу ему за городския ворота вышла процессия правительственных лиц и знаменитейших граждан в красных бархатных одеждах, окруженная прислугою в пышных ливреях и сопровождаемая четырьмя тысячами милиции в парадных мундирах. Двадцать восемь триумфальных арок было разставлено по всем улицам и площадям; словом, народ истощил все средства для выражения своей любви и преданности императору и наследному принцу. Богатый, цветущий город, не предчувствуя своей будущей участи, как-бы покрылся гирляндами цветов в честь своего властелина. Но Филипп был холоден, как лед, принимая все эти выражения любви, и высокомерно взирал с высоты своего недоступнаго величия на народное веселье. Впечатление, произведенное им на нидерландцев, не могло назваться благоприятным, и Филипп вернулся на более сродную ему почву Испании, испытав неудачу в своих видах на империю, от которых так тяжело было отказаться и ему, и его отцу. В 1554 г. он снова уехал из Испании, чтобы вступить в брак с Мариею Тюдор; отец его благодушно отказался в его пользу от этой чести. Бракосочетание совершилось в Уэстминстере, и если бы для счастья брачнаго союза достаточно было сходства во вкусах, то союз этот был бы необыкновенно счастлив. Супруги равно считали единственною целью своей жизни поддерживать господство римской церкви; священнейшею обязанностью помазанников—казнить неверующих, вернейшим средством заслужить вечное блаженство—обращение в земной ад подвластных им государств.

По наружности Филипп II был человек худощавый, низкаго роста, с худыми ногами, узкою грудью и застенчивым, робким видом человека, постоянно страдающаго телесными недугами. «Его тело, говорит его систематический панегирист, было бренною клеткою, где, не смотря на ея узкость и тесноту, обитала душа, для полета которой неизмеримое пространство неба было слишком тесно». Лицом он был живой снимок с отца, с таким же широким лбом и голубыми глазами, с таким же орлиным, хотя более пропорциональным, носом. Нижняя часть лица сохранила и у него замечательное бургундское уродство. Его нижняя губа была так же тяжела и отвисла, рот велик, а челюсть безобразно торчала вперед. Цвет его лица был бел, волосы светлы и редки, борода желтоватая, короткая и клинообразная. Наружностью он походил на фламандца, но имел чопорныя манеры испанца. На публичных выходах он вел себя тихо, молчаливо, почти мрачно. Во время разговора он обыкновенно смотрел вниз, говорил мало, застенчиво и даже неловко. Это приписывали отчасти природному высокомерию, которое он иногда старался победить в себе, а отчасти почти постоянной боли в желудке, которая происходила от его необыкновеннаго пристрастия к пирожному. Таков был собою человек, в руки котораго теперь должны были перейти судьбы полмира, воля котораго должна была влиять на судьбу всех присутствовавших и многих других людей в Европе и Америке.

Обращение Филиппа было далеко не привлекательно, и в этом отношении он представлял резкую противоположность своему отцу. Филипп произвел самое тяжелое впечатление при первом путешествии своем, в 1548 г., по разным своим владениям. Итальянцы, говорит посол Суриано, нашли его неприятным; он возбудил к себе отвращение во фламандцах и ненависть в немцах. Его считали человеком слабым. Это был постоянно выздоравливающий больной, и его считали столь же апатичным, робким и неспособным к военным предприятиям, сколько он был хвор и тщедушен.

Безпристрастные современники единогласно говорят, что в нем не было никакой предприимчивости. Его упрекали даже в недостатке честолюбия, находя его в этом отношении ниже отца, как будто желание присвоить владения соседей и страсть возбуждать между ними войны и раздоры можно считать добродетелью. Люди, наиболее склонные открывать в Филиппе достоинства, напоминали, что было время, когда и Карла V считали слабым и безпечным, и ожидали, что придет время, когда и Филипп явится пред очами мира в славе завоевателя и героя. Но таких было не много; общее и более справедливое, как оказалось, мнение было то, что Филипп ненавидит войну, что он не способен лично отличаться на поле сражения, а если и будет пожинать лавры, то через своих генералов. Тогда как Карл только и мечтал о великих предприятиях, Филипп старался избегать их. Император никогда не останавливался перед опасностью, а сын его был осторожен, подозрителен, способен потерять престол из нерешительности и робости. Отец был неутомимо-деятелен, сын любил покой. Карл «выслушивал мнение каждаго, но оставался при своем» и, обдумав шел к своей цели с неутомимою энергиею; Филипп следовал чужим указаниям, колебался в решениях и, приняв решение, медлил исполнить его.

Понятно, что при таком характере Филипп не мог показаться героем в этот воинственный век. Ум его, необыкновенно узкий, никому не казался блестящим; другия способности его были ниже посредственности. Он с детства отличался мелочной страстью к пустым подробностям и всю жизнь не научился обобщать. Филипп не понял, что одному человеку, будь он образец деятельности, невозможно войти во все подробности общественной и частной жизни пятидесяти миллионов людей. Он был, правда, деятелен, но проводил жизнь в том, что писал депеши и кропал комментарии на те, которыя получал. Он проводил по четыре и по пяти часов в совете и почти не выходил из кабинета. Он очень охотно давал аудиенции посланникам и депутатам и внимательно выслушивал все, что ему говорили, давая обыкновенно односложные ответы. Филипп говорил только по испански, и то очень редко; зато неутомимо строчил. Он терпеть не мог разговоров, но был способен написать письмо в восемнадцать страниц человеку, сидевшему в соседней комнате, и о предмете, который способный человек исчерпал бы в шести словах. По его мнению, мир должен был идти по его протоколам и комментариям; события не имели права рождаться в его владениях без его предварительных акушерских пособий. Он никак не мог убедиться, что земля продолжает вращаться вокруг своей оси, пока он пишет программу того, куда ей следует повернуться. Филипп медленно принимал свои решения и долго таил их. Он был многоречив не от обилия, а от скудности мысли; поэтому он прибегал к туману многословия, иногда чтобы затаить настоящее значение своей мысли, а чаще чтобы прикрыть отсутствие всякой мысли, обманывая таким образом не только других, но и самого себя. Он имел одно основное убеждение, в котором был непоколебим. Впрочем, то был скорее инстинкт, чем убеждение, потому что оно было врожденное, а не выработанное. Он был орудием принципа, которому следовал не по свободному выбору и не с живым пониманием его, а слепо и безотчетно. Филипп был воплощением испанскаго рыцарскаго духа и религиознаго энтузиазма в самом крайнем и безобразном выражении их. Бургундский и австрийский элементы его крови как будто испарились; его одушевлял тот пыл, который некогда горел в героические века в готских войнах Испании. Но восторженный поэтический энтузиазм, которым отличались поборники креста в долгих войнах против полумесяца, заменился в характере Филиппа узким фанатизмом. То, что некогда составляло славу нации, стало позорно в государе. К христианским еретикам питали более непримиримую ненависть, чем к маврам и евреям в самыя фанатически времена; Филипп был последним и полнейшим воплощением этого векового энтузиазма, этой неумирающей ненависти. В этом отношении он всегда был чистосердечен; все верили, что честолюбие его жаждет не распространять свои владения, а оправдать свой титул «католическаго» короля; никто не сомневался, что, по крайней мере, в этом отношении он окажется послушным сыном и свято выполнит уставы своего отца.

По рождению, воспитанию и характеру, он был слишком испанец, чтобы быть способным правителем страны, которая так резко отличалась от Испании национальными чувствами и обычаями. В Брюсселе Филипп был более чужой, чем даже в Англии; ему была противна веселая, шумная, энергическая жизнь брабантцев и фламандцев. Болтливость нидерландцев была постоянным упреком его молчаливости. Воспитание укоренило в нем старинную, непримиримую международную ненависть испанцев к фламандцам; эта ненависть, изгладившаяся отчасти в провинциях, в столице постоянно возрастала. Испанцы не забыли мотовство и разврат Филиппа Прекраснаго, наглость и алчность его фламандских царедворцев, а Филипп II не прощал деду его иностраннаго происхождения. Сумасшедшая бабка его Иоанна, которая много лет забавлялась травлею кошек в пустынной башне, куда ее заключили, только-что умерла; ея пышные похороны, торжественно совершенные обоими сыновьями ея, Карлом в Брюсселе, а Фердинандом в Аугсбурге, пробудили в эту минуту почти забытое прошлое и вызывали воспоминание о монархии кастильской, которую долгое время держал в тени блеск императорскаго престола.

Филипп получил весьма неполное образование. В то время, как все короли и знатныя лица говорили на нескольких языках, он не говорил ни слова ни на одном, кроме испанскаго; его познания во французском и итальянском были весьма слабы, так что только впоследствии он выучился бегло читать на них. Он имел кое-какия сведения об истории и географии, любил скульптуру, живопись и архитектуру. Не любить их было неестественно; человеку, рожденному в начале XVI века, королю Испании, Италии и Нидерландов, было мудрено не иметь в себе хотя искры того огня, который так ярко освещал в тот золотой век эти благословенныя страны.

Король вел правильную жизнь. Слабое здоровье предписывало ему эту, хотя он очень любил лакомства и пирожное. Он много спал и вел жизнь сидячую, так что доктора присоветывали ему чаще охотиться.

Филипп очень строго соблюдал церковные обряды и, как монах, не пропускал ни одной обедни, проповеди и вечерни; многие очень набожные католики находили это даже неприличным для его сана и возраста. Несколько монахов ежедневно проповедывали в назидание ему, и он любил разсуждать с ними о разных темных богословских вопросах. Он советовался с своим духовником о малейших поступках, заботливо осведомляясь, не обременяют ли они его совесть. При всем том Филипп был страшно развратен: любимым удовольствием его было ходить, переодевшись, по ночам в самые грязные притоны и предаваться там грубейшему разврату. В Брюсселе это составляло его единственное развлечение среди важных государственных дел. Он не был скуп; полагают даже, что он был бы щедр, если бы не встретил недостатка в деньгах при вступлении на престол. Во время одной холодной зимы он щедрою рукою раздавал милостыню брюссельским бедным. В кругу близких лиц он любил шутки и хохотал во все горло, но в публике морозил веселость своею ледяною важностью. Одевался он обыкновенно по-испански, носил камзол на крючках, штаны с буфами и короткий плащ; но иногда позволял себе надевать более щегольской французский или бургундский костюм, камзол с пуговицами и шляпу с перьями. Сначала его не считали жестоким и выражаясь оффициальным слогом, которым обыкновенно разсказывают о характере государей, называли его «добрым, благодушным и мягкосердечным». Время показало, насколько правды было в этих эпитетах.