XXIX. ПРОТЕСТАНТИЗМ И ИНКВИЗИЦИЯ В ИСПАНИИ

Реформация в Испании.—Протестантския книги.—Расширение власти инквизиции.—Открытие протестантов.—Аресты.—Auto-da-fe.—Описание auto-da-fe в Вальядолиде.—Процессия.—Сцена на площади.— Служба и присяга.—„Примиренные“.—Мученики.—Карлос де-Сасо.—Доминго де-Рохос.—Уничтожение ереси в Испании.—Результаты преследования.

(По соч. Прескотта: «История царствования Филиппа II», т. IV).

Прошло немного дней со времени возвращения Филиппа из Нидерландов на родину (1559 г.), и оно ознаменовано было потрясающим зрелищем, которое, к несчастью Испании, может быть названо народным зрелищем. То было auto da-fe. Жгли не евреев, не мавров, как бывало прежде, а испанцев, принявших протестантское учение. Реформация тихо и незаметно проникла в Испанию, а известие об этом было единственной причиной поспешнаго отъезда короля из Нидерландов. Непродолжительная и несчастная попытка произвести религиозную реформу в Испании—до такой степени важное событие, что историк не может пройти его молчанием.

Не смотря на свое уединенное положение, Испания во времена Карла V находилась в постоянных сношениях с другими государствами Европы и не могла не почувствовать толчка, который потряс эти государства до основания. Она была в самых тесных сношениях с теми странами, где впервые были посеяны смена реформации. В XVI столетии в Испании было обыкновение отсылать молодых людей в германские университеты; ученые, сопровождавшие императора, знакомились с основаниями протестантскаго учения, уже распространившагося в Германии и Фландрии; испанския войска узнавали о религиозной реформе от германских наемников, с которыми так часто служили под одним знаменем. Таким образом проникали в Испанию шаткия, иногда не совершенно-точныя, мнения и, возбуждая любопытство народа, приготовляли умы к принятию великих истин, ожививших другия европейския нации. Люди с серьезным образованием, возвращаясь на родину, находили средства распространять эти истины. Составлялись тайныя общества, учреждались сходки, и на этих сходках, среди всевозможных предосторожностей, как в первые дни христианства, читалось и объяснялось евангелие, и число слушателей постоянно возрастало. Недостаток книг составлял величайшее затруднение, но предприимчивость нескольких самоотверженных друзей протестантизма устранила это затруднение.

Вскоре в Испании появились кастильский перевод библии, напечатанный в Германии, и разныя протестантския сочинения, переведенныя с немецкаго. Экземпляр подобнаго сочинения, принадлежавший частному лицу, случалось, переезжал безпрепятственно границу Испании; но этого было мало. Один испанец по имени Жуан Гернандес, живший в Женеве и занимавший там должность корректора при типографии, побуждаемый единственно религиозною ревностью, решился доставить в свое отечество большой запас запрещеннаго плода.

С необыкновенной ловкостью миновал он бдительных таможенных чиновников и еще более бдительных шпионов инквизиции и вывез на берег две огромныя бочки запрещенных книг, которыя тотчас же были разсеяны между членами новой церкви. Другие последовали примеру Гернандеса и так же успешно. Благодаря этим книгам и вдохновенным проповедникам, число протестантов увеличивалось с каждым днем. Между ними было гораздо более людей просвещенных и пользовавшихся высоким положением в свете, чем обыкновенно бывает в подобных случаях. Это обстоятельство объясняется тем, что они имели возможность посещать те страны, где протестантизм проповедывался открыто. Таким образом, протестантская церковь расширилась и благоденствовала—не так. конечно, как в свободной атмосфере Германии или Англии, на сколько позволял тяжелый гнет инквизиции—как нежное растение, поставленное в тени и ожидающее только благоприятнаго времени, чтобы дать цвет и плод. Такого времени не дождалась Испания.

Читателю может показаться странным, что появление и распространение реформации так долго скрывалось от взоров инквизиции. Однакож не подлежит сомнению, что испанские инквизиторы получили первое известие об этом от своих братий, бывших за пределами Испании. Католические священники, находившиеся при Филиппе, подозревая некоторых из своих соотечественников в ереси, донесли на них правительству. Они были арестованы, отправлены в Испанию и преданы в руки инквизиции. По строгом изследовании оказалось, что подсудимые вели долгую переписку с некоторыми лицами, разделявшими их убеждения. Таким образом было открыто существование испанской реформации, хотя, впрочем, число последователей ея еще не было известно.

Около этого времени, именно в феврале 1558 г., папа Павел IV, начавший преследование протестантов в своих владениях, прислал верховному инквизитору грамату, которою повелевал не щадить усилий в деле преследования и искоренения возрастающаго зла и уполномочивал его судить и предавать казни всех подозреваемых в ереси, кто бы они ни были—епископы, архиепископы, дворяне, хотя бы короли и императоры.

Испанский король не обратил внимания на оскорбительный тон этого апостольскаго послания и тотчас же издал чудовищный закон, основанный, главным образом, на нидерландских эдиктах, по которому все читавшие, покупавшие и продававшие запрещенныя книги подвергались сожжению.

В январе следующаго года Павел усилил действительность этого закона буллой, повелевавшей, чтобы священники приказывали своим прихожанам на исповеди доносить на те лица, хотя бы и на ближайших своих родственников, которыя повинны в преступлениях, упомянутых в эдиктах Филиппа. Неисполнение этого повеления грозило священникам отлучением от церкви. Чтобы возбудить ревность доносчиков, Филипп, с своей стороны, возобновил забытый закон, которым четвертая часть имущества обвиненнаго укреплялась за обвинителем. Вслед затем Павел издал третью буллу. Он уполномочивал инквизиторов не освобождать тех из кающихся еретиков, искренность которых может быть подвержена сомнению. Таким образом, жизнь и имущество несчастнаго подсудимаго были отданы на произвол судей, которые находили выгоду в доказывании его виновности. Недавние враги подали друг другу руки и между тем, как папа разставлял сети, король придумывал средства, чтобы загонять в них добычу.

В то время во главе инквизиции стоял человек, совершенно способный к исполнению этих безчеловечных эдиктов. То был Фернандо Вальдес, кардинал-архиепископ севильский, суровый, неумолимый фанатик, не уступавший в фанатизме самому Торквемаде. Вальдес тотчас привел в действие страшную машину, отданную в его ведение. Как можно осторожнее, чтобы не пробудить ничьего внимания, повел он свои траншеи. И это было нетрудно: он был главою судилища, окруженнаго непроницаемой таинственностью, действовавшаго посредством невидимых агентов. Он долго и молча работал, и, когда взорвал мину, она поразила всех врагов его.

Шпионы инквизиции были разсеяны не только в Испании, но и за ея пределами. Они проникали в общества людей, заподозренных в ереси, втирались к ним в доверенность. Наконец, благодаря изменничеству одних, боязни или религиозному сомнению других, Вальдес узнал, где сосредоточивались последователи новой религии и как велико число их. Число же их далеко превосходило его ожидания. Впрочем, испанская реформация была страшна не столько многочисленностью своих последователей, сколько их характером и общественным положением. Многие из них принадлежали к духовенству, обязанному блюсти за чистотою веры. Самое большое число протестантов было открыто в Аррагонии, которая по своему географическому положению легко могла поддерживать сношения с французскими гугенотами, в Севилье и в Вальядолиде, где реформация была распространена несколькими лицами, пользовавшимися известностью.

Лишь только было получено известие о таком состоянии религиозных мнений и общий план действий был обдуман, дано было приказание арестовать всех подозреваемых в ереси. Это распоряжение как гром упало на головы несчастных жертв, до последней минуты не подозревавших опасности. Инквизиция не встретила ни малейшаго противодействия. Мужчины и женщины, духовные и светские, люди всех сословий—короче, все, имевшие несчастие подать самый ничтожный повод к подозрению, были схвачены и заключены в тайныя инквизиционныя тюрьмы. Число арестованных было так велико, что их негде было помещать: монастыри и частные дома превратились в темницы. В Севилье в первый день было арестовано восемьсот человек. Страх и усиленная стража уничтожали всякую возможность побега.

Этим не кончилось. Выведенные из своих мрачных темниц, поставленные пред тайным судом инквизиции, одинокие, лишенные совета и помощи, не знающие даже имен своих обвинителей, не видя никакой возможности защищаться, несчастные подсудимые принуждены были признаваться во всем и обвинять других. Показания их служили основанием для новых поисков и арестов. Если признание подсудимаго почему бы то ни было не нравилось судьям, употребляли в дело станок, веревку и блоки и, когда все суставы несчастнаго были переломаны, приказывали остановить на-время пытку, так как эта страдания были свыше сил человеческих. Так мучил человек человека во имя Бога и религии, и все это оставалось глубокой тайной, ибо, если какой нибудь редкий свидетель этих потрясающих сцен и выходил живой, открытие тайн инквизиции грозило ему неминуемою гибелью.

Прошло восемнадцать месяцев со времени перваго ареста. Над многими лицами суд был окончен, и необходимо было исполнить над ними приговор, потому что тюрьмы были переполнены арестантами. Вальядолид избран был местом перваго auto-da-fe, во-первых, как столица, во-вторых, как резиденция двора, который своим присутствием мог придать зрелищу более торжественности. В мае 1559 г. регентша Иоанна, юный принц астурийский дон-Карлос, все знатнейшие вельможи и придворные были свидетелями этого зрелища. Знакомя так рано наследника престола со своими действиями, священное судилище, вероятно, имело намерение приобрести таким образом его расположение. Но, мы думаем, эти страшныя сцены не могли произвести на юную душу иного действия, как только внушить ей негодование и отвращение.

После того в Гренаде, Толедо, Барцелоне, Севилье, словом, во всех двенадцати городах, где находились инквизиционныя судилища, отпразднованы были auto-da-fe с таким же торжеством. Другое auto-da-fe отложено было до прибытия Филиппа. Действительно, над многими лицами приговор был произнесен за несколько месяцев до назначеннаго срока, а потому есть основание думать, что жизнь их продлили только затем, чтобы присутствие короля придало зрелищу более эффекта.

Auto-da-fe—акт веры—было самою назидательною и, вместе с тем, самою страшною из всех церемоний, утвержденных римско-католической церковью. В ней нельзя не видеть оскорбительнаго для христианскаго чувства смешения римскаго триумфа с ужасами страшнаго суда. Она напоминает кровавыя игрища, которыми приветствовали цезарей в Колизее. На религиозную важность этой церемонии указывало уже и то, что для отправления ея избиралось обыкновенно воскресенье, или другой какой-либо праздничный день. Сверх того папа объявлял сорокадневную индульгенцию всем присутствовавшим при сожжении несчастных жертв, как будто бы стремление толпы видеть страдания ближняго требовало поощрения, и особенно в Испании, где до настоящаго времени не искоренились народныя зрелища, отличающияся кровожадностью.

Местом второго auto-da-fe в Вальядолиде избрана была обширная площадь пред собором св. Франциска. На одном конце ея возвышалась платформа, покрытая богатыми коврами, пестревшая разными орнаментами, по которым можно было догадаться, что здесь будут возседать члены священнаго судилища. Возле нея была устроена галлерея для короля и его свиты; посреди площади возвышался обширный эшафот, на котором несчастные мученики должны были кончить свое земное поприще.

В шесть часов утра со всех церквей раздался звон колоколов, и по улицам Вальядолида потянулась торжественная процессия, выступившая из инквизиционнаго замка. За небольшим отрядом войска, очищавшим дорогу, шли обвиненные, сопровождаемые двумя членами инквизиции и двумя монахами, принуждающими их отречься от своих заблуждений. Монахи были облачены в траурныя ризы, а осужденные—в широкий мешок из желтой материи, san benito; головы их были покрыты коническими колпаками, сделанными из папки. На колпаках и на платьях изображались адския муки, ожидающия еретиков на том свете. За ними следовали члены городского магистрата, судьи, духовенство, дворяне, ехавшие верхом, потом члены инквизиции. Один из них нес красное знамя, на котором были нарисованы с одной стороны аттрибуты власти священнаго судилища, а с другой—изображения его основателей: Сикста V и Фердинанда Католическаго. Возле находилось множество должностных лиц, состоявших при инквизиции. Между ними были дворяне из разных провинций, исполнявшие обязанность телохранителей и гордившиеся своей службой. Шествие заключала несметная толпа народа, жаднаго ко всякаго рода зрелищам. В настоящем случае его столько же привлекало желание видеть своего новаго государя, как и честь присутствовать при auto-da-fe. Число зрителей, по свидетельству современника, в этот день было несравненно больше, чем обыкновенно: оно простиралось до двухсот тысяч человек.

Когда процессия вступила на площадь, инквизиторы возсели на приготовленных для них местах; осужденных взвели на эшафот. В галлерее поместился Филипп, окруженный членами своего семейства. Возле него находились принцесса Иоанна, последняя регентша в Испании, сын его дон Карлос, племянник Александр Фарнезе, иностранные посланники, гранды и высшия духовныя особы, бывшия при дворе его. Это было блестящее собрание всех знатнейших сановников в государстве.

Но зритель, носивший в своей груди хоть искру человеколюбия, должен был с глубоким чувством сожаления обратить взор от этой великолепной обстановки к бедному страдальцу. И в этом многочисленном сборище были люди, разделявшие такое чувство. Но их было слишком мало в сравнении с теми, которые видели в обвиненном врага Бога, а в его мученической смерти—торжество креста.

Церемония началась тем, что епископ Замора произнес речь—«речь о вере». Содержание ея соответствовало случаю: она была наполнена текстами священнаго писания и длинными отрывками из отцов церкви. Когда епископ кончил, все присутствующие, преклонив колена, произнесли за великим инквизитором клятвенное обещание защищать инквизицию, хранить чистоту веры и не скрывать отступников католицизма. Вслед затем Филипп повторил клятву подобнаго же содержания и, встав с своего места, обнажил меч, как-бы желая показать, что решился не только словом, но и делом защищать священное судилище. Заметить надо, что в прежния времена, когда сжигали мавров и евреев, короли никогда не произносили подобных унизительных клятв.

После того секретарь инквизиционнаго суда прочитал акт, в котором излагались все обвинения против подсудимых и приговоры суда. Признанные покаявшимися становились на колени и, положив руку на требник, торжественно отрекались от своих заблуждений, после чего верховный инквизитор произносил разрешение грехов. Впрочем, разрешение было далеко не полное: одних ожидало вечное тюремное заключение, а других более или менее продолжительное покаяние, и у всех были конфискованы имения. Последний пункт был слишком важен для благосостояния священнаго судилища, и судьи никогда не забывали его. Во многих случаях обвиненные и их непосредственные потомки объявлялись неспособными к занятию каких бы то ни было общественных должностей, и имена их заклеймлялись вечным безчестием. Люди, лишенные таким образом имущества и гражданских прав, на нежном языке инквизиции назывались «примиренными».

Когда эти несчастные были отданы под стражу и отведены в тюрьмы, общее внимание обратилось к небольшому числу мучеников, одетых в san benito, с веревкой на шее. Они ожидали приговора, держа в руках крест или опрокинутый факел, служивший выражением их печальной участи. Интерес зрителей в настоящем случае возбуждался еще и тем, что в числ этих жертв были люди, не только занимавшие высокия гражданския должности, но пользовавшиеся общим уважением, известные своими талантами и добродетелью. В их диких взорах, на их изможденных, страдальческих лицах, на членах, искалеченных пыткой, можно было прочитать потрясающую историю мучений, перенесенных ими во время заключения, длившагося более года. Но на этих лицах не было заметно ни тени страха или уныния; напротив, в них виден был святой энтузиазм, твердая решимость запечатлеть свои убеждения страданиями и смертью.

Когда та часть приговора, в которой излагались обвинительные пункты, была прочитана, верховный инквизитор передал страдальцев в руки градоначальника, сказав, чтоб с ними поступали с всею кротостью и милосердием. Эта сладкая, но в сущности безчеловечная фраза не заключала в себе никакого выговора гражданскому сановнику; она означала, что инквизитор желает, чтоб над приговоренными был исполнен жестокий закон, для чего уже сделаны были все приготовления за неделю перед тем.

Из тридцати человек, приговоренных в этот день, шестнадцать были примирены, остальные нашли успокоение в руках светской власти, то-есть преданы городскому магистру для исполнения над ними приговора. Но они согласились исповедаться перед смертью, вследствие чего страдания были облегчены: они были задушены посредством железнаго ошейника (garrote) и потом брошены на костер. Только двое из них и в виду костров сохранили непоколебимую твердость, отказавшись от всяких снисхождений. Имена их записаны на страницах истории.

Одним из них был дон-Карлос де-Сасо, флорентийский дворянин, некогда пользовавшийся благосклонностью Карла V. Женившись на испанке, де-Сасо переехал в Испанию и жил постоянно в Вальядолиде. Отступив от католицизма и склонив свое семейство к принятию лютеранскаго учения, он начал ревностно распространять его между жителями столицы. Короче, это был один из самых смелых и неутомимых тружеников в деле распространения новой религии и потому прежде других сделался известным инквизиции.

Пятнадцать месяцев он томился в тюрьм и в течение пятнадцати месяцев не лишился твердости духа. В ночь накануне его смерти ему прочитали приговор суда. Де-Сасо потребовал, чтоб ему позволили писать. Ему позволили воображая, что он намерен умилостивить судей признанием всех своих заблуждений. Но он написал другого рода признание: он смело изобличал злоупотребления и заблуждения католической церкви, высказывая в то же время решительное убеждение в истинности протестантскаго учения. Когда его вели на костер, он остановился возле королевской галлереи и, обратясь к Филиппу, грустно воскликнул: «Зачем ты мучишь своих невинных подданных?»—«Еслибы мой сын был еретик, я сам сложил бы костер, чтоб сжечь его!» отвечал король.

Глубоко убежденный в истине великаго дела, за которое переносил страдания, де-Сасо даже на костре не упал духом. Когда пламя, медленно подымаясь, начало охватывать его члены, он, чтоб ускорить смерть, приказал стоявшим возле него солдатам подбросить больше хвороста. Солдаты исполнили последнюю волю погибающаго героя.

Другой был Доминго де-Рохос, сын маркиза Позы, который видел смерть пяти членов своего семейства, включая и старшаго сына, присужденнаго инквизиции за еретическия мнения к унизительному покаянию. Де-Рохос был доминиканец. Замечательно, что в этом ордене, доставлявшем инквизиции самых деятельных членов, нашлось значительное число последователей протестантскаго учения. Де-Рохос был возведен на эшафот в монашеской рясе. Когда прочитали приговор, ряса была снята и, среди громкаго смеха и восклицаний толпы, на него надели san benito. Наряженный таким образом, де-Рохос обратился к зрителям, толпившимся вокруг эшафота, и начал громким голосом речь против изуверства и жестокости Рима; но Филипп в негодовании остановил его, приказав зажать ему рот. Приказание было в точности исполнено: ему надели gag, кусок надколотаго дерева, который, причиняя страшную боль, лишал в то же время возможности говорить. Это орудие пытки, против обыкновения, оставлено было в устах страдальца даже тогда, когда его ввели на костер: как будто бы враги его опасались, чтобы сила красноречия не восторжествовала и над самою смертью.

Quemadeto—место сожжения, как тогда говорили, было избрано вне городской стены. Филипп решился выразить свою совершенную преданность инквизиции, оставшись до конца этой потрясающей драмы. Прибыв на место казни, телохранители короля смешались с толпою инквизиционных служителей и стали собирать в кучи хворост, заранее приготовленный.

Такое страшное зрелище, прикрытое маской религиозной ревности было, по мнению современников Филиппа, самым приличным церемониалом для встречи католическаго монарха, возвращающагося в свои владения. И впродолжение всей этой церемонии, с шести часов утра до двух по полудни, зрители не выразили ни малейшаго признака нетерпения и ни малейшаго сочувствия к страданиям своих ближних. Трудно было бы придумать лучшее средство к извращению всех понятий о нравственности и истреблению в народе всякаго чувства.

Между тем, костры, зажженные инквизицией, яростно пылали по всей стране. В 1570 году были сожжены последние протестанты. С этого времени жертвами инквизиции сделались евреи и магометане, и если в списках казненных попадается иногда имя протестанта, то это такое же случайное явление, «как уцелевший колос на сжатой ниве».

Никогда преследование не было таким всеобщим и таким успешным. Говорят обыкновенно, что кровь мучеников взростила семена новой церкви—но только не в Испании. Дикая злоба преследователей до конца истребила испанских протестантов, подобно тому как в XIII столетии были истреблены альбигойцы. Здесь выжжено было все живое, так что для будущаго не оставалось ни одного зерна. Филипп мог быть убежден, что на Пиренейском полуострове нет поборников Лютера. Но какой дорогой ценой было куплено это убеждение. Он не только пожертвовал жизнью нескольких тысяч своих подданных, но приготовил несчастную участь и для будущих поколений. Инквизиция удалила Испанию от умственнаго движения остальной Европы и скрыла все, что было выработано другими народами в сфере науки. Гений народа изнемог под влиянием злобнаго, никогда не смежавшагося взора, под невидимым оружием, всегда готовым пасть на голову каждаго испанца.

Для испанца, лишеннаго права мыслить, закрылся путь, ведущий в область науки, где главное условие—движение вперед, где прошлое служит назиданием для будущаго, где старое заблуждение падает пред новой истиной. В Испании не стало ничего, кроме обломков прошедшаго; там старая ложь приобрела права истины потому, что она стара; там реформа сделалась невозможною потому, что всякая реформа есть преступление. Инквизиция провела черту и сказала: «ни шагу далее!», и Испания остановилась на той степени развития, на которой застали ее эти грозныя слова.