XXX. СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ ФИЛИППА В НИДЕРЛАНДАХ И ВЫЗВАННАЯ ЕЮ ОППОЗИЦИЯ

(Из соч. Прескотта: „История царствования Филиппа II“, ч. I).

Филипп не был совершенно неизвестен нидерландцам. Еще юношей приезжал он в Нидерланды и был представлен будущим своим подданным. При этом случае он произвел на народ самое невыгодное впечатление своею непроницаемой скрытностью и сосредоточенностью, составлявшими резкую противоположность с общительностью Карла и принятыми за надменность. Карл с прискорбием замечал это, и только его отеческия увещания принудили Филиппа изменить свое поведение во время пребывания в Англии. Но характер лежит в человеке гораздо глубже, чем внешняя манера обращения, и когда Филипп возвратился, чтобы принять от отца нидерландскую корону, поведение его казалось так же холодным и отталкивающим, как и прежде.

Первым его делом после отречения Карла было посетить разныя провинции и принять от них присягу в верности. Никогда не представлялся ему более удобный случай приобресть расположение народа. Повсюду встречали его празднествами; везде он видел выражение самой искренней радости. Ворота городов широко растворялись перед ним; народ собирался несметными толпами, чтобы выразить ему свою преданность.

Но среди всеобщаго ликования одно лицо оставалось мрачным—лицо Филиппа. Сидя в экипаже, он, казалось, хотел укрыться от своих новых подданных, толпившихся вокруг него, чтобы уловить хотя один взгляд юнаго монарха. Он вел себя так, как будто хотел показать, что этот энтузиазм для него неприятен. Охладив, таким образом, первый порыв искренняго чувства, Филипп оттолкнул от себя всю нацию, которая готова была отдать ему всю любовь свою.

Карл, приезжая в Нидерланды, возвращался на родину, говорил на родном языке, одевался и жил по обычаям страны.

Филипп, напротив того, во всех отношениях был испанец: говорил только по-испански, строго соблюдал испанский этикет и чопорную церемониальность, был окружен почти одними испанцами и только испанцы могли приобресть его доверие. Карл внушил неудовольствие испанцам, оказывая видимое предпочтение своим соотечественникам. Филипп, наоборот, предпочел испанцев, и фламандцы с горестью увидели, что судьба их отечества перешла в руки иностранца.

Во время своего путешествия Филипп приказал представлять себе подробные отчеты о народонаселении, торговле и промышленности посещаемых им провинций. Отчеты эти заключали в себе необъятную массу статистических данных, которыя он разсматривал с свойственным ему вниманием. Возвратясь в столицу Нидерландов, он приступил к обсуждению мер в защиту религиозных интересов, возобновил законы Карла об инквизиции и в следующем году утвердил эдикт против ереси. В этом деле Филипп руководился предусмотрительным советом Гранвеллы, который убеждал его сохранить в эдикте тон и выражения Карловых законов, чтобы не навлечь на себя обвинения во введении ненавистных для народа мер.

Но главный предмет, наиболее занимавший Филиппа. было преобразование системы церковнаго управления, которое, действительно, нуждалось в коренной реформе. Странно кажется, что в Нидерландах до того времени были только три епархии: аррасская, торнейская и утрехтская. Значительная часть населения восточных провинций принадлежала к соседним германским епархиям. Нидерландские епархии были чрезмерно обширны. К утрехтской, например, принадлежали триста городов и тысяча сто церквей. Ясно, что при таком устройстве никакой епископ, как бы он ни был деятелен, не мог узнать потребностей своей паствы, так далеко раскинутой, или даже следить за самим духовенством, в котором господствовал упадок дисциплины и нравственности.

Из того, что епископская власть принадлежала иностранцам, вытекало другое, еще худшее, зло. По незнанию нидерландских учреждений, они нередко нарушали народныя права. Сверх того, жители, принадлежавшие к германским епархиям, в делах, касавшихся религии, принуждены были обращаться к иноземным судилищам, что во время войны едва-ли было возможно.

От проницательнаго взгляда Карла V не ускользнул этот недостаток, имевший сильное влияние на основные законы нидерландских провинций. Чувствуя необходимость реформы, он обращался к папе с просьбою о дозволении учредить еще шесть епархий, независимо от существовавших. Но другия дела вскоре отвлекли внимание Карла, и он не успел привести в исполнение своего плана. Филиппа, напротив, никакое дело не могло отвлечь от интересов религии. Он задумал совершить преобразование в несравненно больших размерах и просил папу Павла IV о разрешении учредить четырнадцать епархий и три архиепископства. Главное затруднение заключалось в отъискании средств для содержания новых епископов. По совету Гранвеллы, который не был извещен о предположениях Филиппа прежде, чем вступил в сношения с Римом, положено было обратить в пользу епископов доходы с земель, принадлежавших аббатствам, находившимся в их епархиях, и самих аббатов подчинить контролю приоров или начальников, которые, в свою очередь, должны находиться в зависимости от епископов. Легко было предвидеть, что это преобразование встретит сильную оппозицию не только со стороны духовенства, имевшаго существенныя причины защищать прежний порядок, но и со стороны дворян, которые недружелюбными глазами должны были смотреть на вступающих в их ряды новых сановников, самым положением своим рабски привязанных к интересам короны.

Окончив эти распоряжения, Филипп естественно обратился к Испании, куда также призывали его интересы католицизма.

Оставляя Нидерланды, Филипп должен был избрать лицо, которому можно было бы вверить управление этой страною. Было несколько лиц, готовых принять на себя тяжкую обязанность управления Нидерландами. Известнейшим из них был Ламораль, принц Гаврский, граф Эгмонт, герой Сен-Кентена и Гравелина. Знатность породы, рыцарский дух, открытый нрав и простота в обращении, вместе с военными доблестями, сделали его идолом народа. Некоторые современники утверждали, что подвиги его обличали в нем скорее счастливаго воина, чем великаго полководца, и, хотя он мог хвастаться своими военными заслугами, однакож оне не доказывали его способности к отправлению такой важной гражданской обязанности, как управление государством. Но не подлежит сомнению. что такое назначение было бы с радостью принято народом... Это-то именно и не нравилось Филиппу, который не имел духа вручить регенство никому из фламандских вельмож.

Лицо, избранное Филиппом и заслужившее его доверие, была Маргарита, герцогиня Пармская, побочная дочь Карла V. Она обладала здравым умом и быстрым соображением, имела достаточно гибкости, чтобы примениться к своему положению, и искусно управляла делами. Последнее достоинство приобрела она, вероятно, в школе итальянских дипломатов. Строгость ея в делах религии могла удовлетворить требованиям Филиппа. Знаменитый Игнатий Лойола был некогда духовником ея, и его проповеди о смиренномудрии не были безплодны. Ежегодно, на страстной неделе, герцогиня умывала грязныя ноги двенадцати бедным девушкам и таким образом превосходила самого папу в христианском смирении. Такова была Маргарита, герцогиня Пармская, призванная Филиппом в самую критическую минуту управлять Нидерландами.

В начал июня 1559 года Маргарита Пармская прибыла в Нидерланды и торжественно вступила в Брюссель, где встретил ее Филипп, окруженный испанским и фламандским дворянством, среди котораго находились герцог Савойский и герцог Пармский, супруг регентши. Назначение это было принято с удовольствием нидерландцами, видевшими в Маргарите свою соотечественницу и потому ожидавшими от нея сочувствия к их интересам. Ея прибытием не менее доволен был и Филипп, котораго влекла к себе Испания. Первым делом его было представить регентшу народу; а потому он тотчас же повелел созвать генеральные штаты в Генте и сам отправился туда со всем двором своим.

Двадцать пятаго июля Филипп достиг древней столицы, носившей на себе со времен Карла следы страшнаго опустошения, которое, однакож, не смирило гентских граждан. По прибытии короля, начались общественныя празднества, продолжавшияся три дня.

Восьмого августа собрались генеральные штаты. Смелые граждане, участвовавшие в этом собрании, прибыли в Гент вовсе не с дружественным расположением к правительству. Были многия причины неудовольствия, которое долгое время таилось в груди каждаго из них, и теперь это неудовольствие вылилось в форме самых одушевленных и смелых диспутов. Народ был до крайности встревожен явным намерением правителей поддерживать систему религиозных преследований, что доказывалось преимущественно возобновлением законов против ереси и подтверждением законов об инквизиции. Ходили слухи, может быть преувеличенные, о намерении короля увеличить число епархий. Несмотря на явную необходимость этой реформы, народ видел в ней новое средство, придуманное правительством для легчайшаго преследования протестантизма. Говорили, что различные народы должны управляться различными законами, и если какая нибудь мера полезна в Испании, то это еще не доказывает, что она будет полезна и в Нидерландах; что инквизиция не может найти применения в стране, где люди от колыбели привыкли к свободе мысли и самостоятельности в поступках; что в делах совести преследование неуместно; что, наконец, заблуждения в религии должно исправлять не насилием, а мерами кротости и убеждением.

Но ничто не возбуждало такого бурнаго гнева фламандских ораторов, как присутствие в Нидерландах многочисленнаго отряда иноземных войск. После заключения шато-камбрезийскаго мира, Филипп распустил свои войска, за исключением трех или четырех тысяч испанской пехоты, расположенной в западных провинциях. Это было сделано, как говорил Филипп, для того, чтобы защитить провинции от враждебных действий со стороны Франции. Действительная же причина заключалась в невозможности заплатить им жалованье. Но штаты объяснили иначе намерения Филиппа: они утверждали, что король держит войска, чтобы иметь средство подавить противодействие, которое он встретил при исполнении своих планов. Эти войска, подобно германским и швейцарским наемникам, служили столько-же из-за платы, сколько из-за грабежа, и так же мало уважали права своих союзников, как и права врагов. Расположенныя на квартирах в домах мирных обитателей провинций, они вознаграждали себя за неполученное жалованье насилием и грабежом, приводившим в отчаяние бедных фламандцев, которые нередко должны были вступать в открытыя схватки с солдатами; в некоторых местах крестьяне отказывались исправлять каналы, предохранявшие страну от разлития рек, предпочитая наводнение хищничеству испанцев. После продолжительных прений генеральные штаты представили королю подписанное правителями всех сословий прошение, в котором просили, чтобы король не нарушал прав народа и отослал войска в Испанию.

Филипп, присутствовавший при этих собраниях вместе с сестрою, вовсе не ожидал встретить во фламандских гражданах такой независимости и смелости. Его королевское ухо не привыкло слышать из уст подданных такого решительнаго протеста. Не будучи в состоянии или не желая скрывать своего гнева, король встал с трона и быстро вышел из залы.

В настоящем случае Филипп был благоразумнее Карла I, короля английскаго: он не заточил в тюрьмы оппозиционных ораторов, не подверг их преследованию, и даже смелый синдик города Гента остался невредим. Он обратил внимание на тех, кто был более достоин его гнева—на представителей высшаго сословия, возбуждавших дух противоречия в членах собрания. Самым деятельным из них был Вильгельм Оранский. Заметить надо, что Вильгельм был в числе заложников, отправленных ко двору Генриха II для обезпечения точнаго исполнения шато-камбрезскаго договора. Здесь французский король открыл ему важную тайну, что Филипп, при посредстве герцога Альбы, заключил с ним тайный трактат об уничтожении протестантизма в своих владениях. Это неосторожное признание Генриха было, по всей вероятности, следствием убеждения, что Вильгельм ревностный католик и пользуется доверием Филиппа. Каковы бы ни были религиозныя убеждения Вильгельма, достоверно то, что он не пользовался доверием своего государя. При том же он обладал одною из христианских добродетелей, которая равно была чужда и Филиппу, и Генриху—веротерпимостью. Пораженный этим открытием, Вильгельм тотчас же сообщил его своим нидерландским друзьям. Одно из его писем, к несчастью, попало в руки Филиппа. Вскоре после того принц, по приказанию Филиппа, возвратился на родину, с твердой решимостью, как он сам говорил в своем оправдании, выгнать из нея эту испанскую сволочь. Филипп, отлично понимавший характер Вильгельма, следил за его действиями и знал, где скрывается при- | чина или, по крайней мере, одна из причин оппозиции генеральных штатов. Спустя несколько дней после того, как разгневанный король оставил залу собрания, один из испанских придворных дал заметить принцу Оранскому и графу Эгмонту, что им следует вести себя как можно осторожнее; что лица, подписавшия прошение об удалении испанских войск, взяты на замечание, и Филипп с своим советом решил, при первом удобном случае, подвергнуть их строгой ответственности за их дерзость.

Впрочем, Филипп был так благоразумен, что уступил желанию народа и обещал вывести войска. Но никакия силы не могли бы поколебать его в исполнении планов, касавшихся интересов религии, или смягчить хоть на одну иоту жестокие эдикты против протестантов. Когда один из его министров, который, как видно, был посмелее других, заметил, что такая политика может стоить ему нидерландской короны, он отвечал: «лучше вовсе не царствовать, чем царствовать в стране, населенной еретиками». В этом ответе одни видели выражение необыкновеннаго величия, другие,—выражение крайняго фанатизма. С какой стороны мы ни взглянули бы на него, для нас он служит объяснением политики, которой следовал Филипп в отношении к Нидерландцам.

Перед закрытием собрания король, не владевший голландским языком, поручил епископу аррасскому произнести от его имени речь. В этой речи он распространялся о своей горячей привязанности к доброму нидерландскому народу и о том, как высоко ценит верность его императору и ему. Он повелевал нидерландцам оказывать такое же уважение регентше, их соотечественнице, которой он вверяет управление государством, и убеждал их уважать законы и хранить общественное спокойствие. Ничто, по его мнению, не могло бы так много способствовать этому, как точное исполнение эдиктов. Он утверждал, что содействие истреблению еретиков—заклятых врагов Бога и их государя—есть священная обязанность каждаго из подданных. В заключение Филипп обещал в скором времени возвратиться в Нидерланды или прислать вместо себя своего сына, принца Карлоса.

Депутаты отвечали спокойно и почтительно. Они не сделали ни малейшаго намека на предполагаемыя церковныя реформы, так как сам Филипп не упоминал о них, но возобновили свою просьбу вывести испанския войска и удалить иностранцев от государственной службы, ибо это против коренных законов Нидерландов. Последняя часть просьбы была направлена против Гранвеллы, занимавшаго одну из высших должностей и пользовавшагося неограниченным доверием короля. В ответ на это Филипп повторил свое обещание вывести войска в течение четырех месяцев. Что же касается иностранцев, состоявших на службе в провинциях, то король вовсе не обратил внимания на просьбу депутатов. Впрочем, мнение его об этом предмете видно из слов, сказанных им одному министру: «я тоже иностранец: не откажутся ли они повиноваться и мне, как государю?»

Регентша разделяла заботу правления с тремя советами, издавна существовавшими в Нидерландах: один из них—финансовый совет—занимался, как показывает его название, вопросами, касавшимися финансовой администрации: другой—делами судебными и вообще всем касающимся внутренняго состояния страны; третий имел в своем ведении внешния сношения Нидерландов. В последнем, известном под именем государственнаго совета, как в высшем государственном учреждении, кроме некоторых фламандских вельмож, в числе которых были Вильгельм Оранский и граф Эгмонт, заседали граф Барлемонт, президент финансоваго совета, Виглиус, президент судебнаго совета, и, наконец, Гранвела, епископ аррасский.

Гранвелле было только двадцать пять лет, когда он занял аррасскую кафедру. Редко епископская митра украшала голову столь молодого и вместе с тем столь честолюбиваго человека. Он не питал отвращения к земным благам и вовсе не казался безчувственным к величию и блеску, Он хотел жить роскошно, и это желание заставило его искать величия и власти. Вскоре он достиг и того и другого.

Оставляя престол, Карл рекомендовал сыну Гранвеллу, как человека вполне достойнаго его доверия. Но Гранвелла знал, что ничья рекомендация не может быть так действительна, как его собственная. Он стал прилежно изучать характер своего новаго государя и обнаружил удивительную способность применяться к настроению Филиппа. При этом случае честолюбивый министр доказал, что вовсе не был чужд того искусства, в которому так часто прибегают малые, а иногда и великие люди, чтобы упрочить свои успехи на поприще придворной жизни.

Впрочем, ему не всегда приходилось насиловать свои убеждения. Подобно Филиппу, он медленно шел к своей цели, разсматривал предмет со всех сторон и долго обдумывал, прежде чем решался произнести свой окончательный приговор. Подобно Филиппу, он был трудолюбив, и мы можем сказать, что оба они находили отдохновение в труде. Притом же он не уступал Филиппу в ревности к католицизму, хотя, впрочем, его спокойная натура могла указать другия меры, не похожия на те, которыя были избраны суровым, непреклонным королем.

Обворожительныя манеры кардинала не мало способствовали приобретению влияния на короля. Его тонкая, вкрадчивая речь, казалось, могла расплавить даже ледяную, сосредоточенную душу Филиппа. И он умел сохранить это влияние, высказывая свои мнения так искусно, что королю могло казаться, будто они принадлежат ему самому. Боясь возбудить ревнивое чувство в Филиппе, он управлял им, не давая ему того заметить.

Вскоре Гранвелла убедился, что, со вступлением на престол Филиппа, положение его нисколько не изменилось. Не смотря на кажущееся разделение власти между регентшей и несколькими советами, Филипп, утверждая новое устройство правительства в Нидерландах, сосредоточил всю власть в руках Гранвеллы. Таким образом, Гранвелла представляет собою редкий пример временщика при двух следовавших друг за другом государях. Но он не избежал участи, общей всем временщикам, и вследствие ли обыкновеннаго хода событий, или, как утверждают другие, от недостатка скромности, но не было человека, который бы возбудил такую общую и такую глубокую к себе ненависть, как Гранвелла.

Перед отъездом из Нидерландов Филипп назначил правителей провинций; впрочем, назначение это большею частью утверждало прежний выбор. Эгмонту поручено было управление Фландриею и Артуа. Вильгельму Оранскому—Голландиею, Зеландией, Утрехтом и Западной Фрисландиею. В повелении, данном по этому случаю Вильгельму, было, согласно обыкновенным формам, упомянуто об его «верной, усердной и полезной службе императору и королю». Командование двумя батальонами испанских войск вручено было двум знатным фламандцам—жалкая уступка для утешения народа, который должен был терпеть в своем отечестве этих ненавистных хищников.

Филипп нетерпеливо ожидал папской буллы; еще нетерпеливее ждал ея Гранвелла. Он чуял приближение грозной бури и думал, что присутствие короля смирит ея ярость и облегчит борьбу. Но римский двор, верный своему обыкновению, медлил; папский нунций прибыл накануне отъезда Филиппа. Таким образом, король не был свидетелем обнародования буллы.

Окончив дела в Нидерландах, Филипп отправился в Зеландию, к порту Флюшингу, где находился флот из пятидесяти испанских кораблей и других судов, хорошо вооруженных и снабженных всем необходимым для продолжительнаго плавания. Король прибыль на берег в сопровождении множества фламандских вельмож иностранных послов, герцога Савойскаго и его супруги. Здесь разыгралась любопытная сцена, записанная современником. Обратясь внезапно к Вильгельму Оранскому, Филипп сказал ему решительным тоном, что он был причиной оппозиции генеральных штатов. Пораженный неожиданностью нападения, Вильгельм отвечал, что оппозиция была делом не одного лица, но что сами штаты были недовольны. «Не штаты, а вы, вы, вы!»—воскликнул раздраженный монарх, схватив его за руку и сильно встряхнув его. Повторение слова вы, выражающее на кастильском языке презрение, придавало восклицанию короля еще более горечи. Вильгельм понял, что всего благоразумнее было не отвечать, и не пошел за королем на корабль, куда он пригласил свою свиту.

Двенадцатаго августа 1559 года испанский флот поднял якорь, и Филипп, простясь с герцогом и герцогиней Савойскими и провожавшими его фламандцами, оставил берега, к которым никогда уже не возвращался.

Свидетели быстраго распространения новаго учения, видевшие, как оно ниспровергало все препятствия, как под его знамена собирались народы, некогда безгранично преданные, могущественные вассалы Рима, нисколько не сомневались, что не позже, как к концу XV века, протестантизм расширит свое господство на весь христианский мир. К счастью для католицизма, сильнейший из европейских государей всею душою был предан его интересам. Филипп II вполне понимал важность своего положения. Вся жизнь его доказывает, что возстановление колеблющихся основ католической церкви и пресечение стремительнаго потока реформационных идей, увлекающаго за собой народы и государства, по его убеждению, было его призванием.

Мы видели, какия употребил он средства для истребления испанских протестантов. То был первый сильный удар реформации. Один из знаменитейших католических писателей решительно утверждает, что «могущество и искусство Филиппа II составляли главнейшее противодействие протестантизму и воспрепятствовали ему распространиться на всю Европу». Удар был нанесен, и с этого времени реформация одержала не много побед.

Нельзя было предполагать, что Филипп, так решительно и жестоко истреблявший еретическое учение в одной части своих владений, именно в Испании, допустит его существование в другой и особенно в Нидерландах. Он мало заботился о том, будут ли меры, употребленныя им в Испании, действительны в Нидерландах. Католицизм был одним из элементов жизни испанца; он был дорог ему не только как форма его религиозных убеждений, но как нравственный принцип, как основание его национальности. За него Испания вела восьмивековую войну. Почти каждый вершок своей родной земли испанец завоевал у неверных. Войны Испании были войнами религиозными. Она внесла дух нетерпимости в войны с американскими дикарями. Короче, история Испании есть история безпрерывных крестовых походов. Мог ли этот неутомимый боец церкви оставить ее в такую критическую минуту.

При таких условиях Филиппу не стоило большого труда принудить свой народ к повиновению,—народ, всегда отличавшийся покорностью своим властителям. У подножия Пиренеев замирали удары, потрясавшие Францию и другия государства Европы, и если на испанскую почву упало несколько семян новаго учения, то инквизиция истребляла их прежде, чем они успевали пустить корни и укрепиться на ней.

В совершенно иных условиях находились Нидерланды. Они походили на долину, принимающую в себя воды, скатывающияся с окружных высот. В Нидерланды был открыт вход всем разнородным мнениям, волновавшим соседние народы. На юге фламандцы встречались с германскими лютеранами; на западе—с французскими гугенотами; на севере пред ними лежал открытый путь в Англию и в прибалтийския земли, где реформатское учение уже приобрело право гражданства. Войска, остававшияся на их территории, матросы, наполнявшие их гавани, купцы, вывозившие их товары—все несли с собою семена реформации. Французския и немецкия книги ходили по рукам в народе, в котором, как заметил современный историк, не было безграмотных.

Новыя идеи сделались насущным вопросом людей, привыкших мыслить и действовать, не подчиняясь авторитетам. От вопросов религии они перешли к вопросам политики. Это был естественный переход, повторявшийся везде, куда проникала реформация. Свобода мысли, поколебавшая основы церкви, колебала основы правительства, и тот, кто осмеливался подвергать критике свои отношения к церкви, скоро переходил к обсуждению прав королей и обязанностей подданных.

Дух независимости находил опору в государственных учреждениях. В Нидерландах господствовали убеждения, свойственныя республиканским народам, хотя они и не имели республиканскаго устройства. Во многих отношениях Нидерланды напоминали свободныя государства Италии средних веков. Во время государей слабых и незначительных они приобрели хартии, которыя послужили началом конституционной свободы. Особенно славился Брабант своей хартией—Joyeuse Entree, даровавшей гражданам его такия льготы и привилегии, какими не пользовалась ни одна провинция. Когда же все провинции соединились под скипетром одного государя, государь этот не имел там постоянной резиденции, и правление вверялось вице-королю. С тех пор, как Нидерланды соединились с Испанией, во главе их находились по большей части женщины, которыя своим авторитетом не могли подавить духа независимости фламандцев.

Однакож Карл V, при всем пристрастии к своим соотечественникам, не мог переносить спокойно стремления их к самостоятельности. Но, подавляя это стремление, он щадил их материальные интересы, боялся ослаблять их силы, а тем более доводить до крайности. Когда королева венгерская, его сестра, предостерегала его, что изданные им законы слишком тягостны для народа, он не замедлил смягчить их. Эдикты его—говорит современник—были напитаны кровью; но частыя повторения их доказывают, что они исполнялись не точно. Это еще более подтверждается благосостоянием народа, процветанием всех отраслей промышленности, обширной торговлей и кипучей деятельностью. В начале царствования Филиппа, в 1560 году, окончен был канал между Антверпеном и Брюсселем, потребовавшим тридцати лет и миллиона восьмисот тысяч флоринов.

Исполнение такого обширнаго предприятия было делом не правительства, а народа, и оно служит лучшим доказательством, что граждане нидерландские владели обширными средствами и, что еще важнее, разумно пользовались ими.

Самым благоприятным временем для Нидерландов был конец царствования Карла, когда регентша Мария писала брату, намеревавшемуся отречься от престола, что она не намерена жить в Нидерландах, а тем более управлять народом, характер котораго так изменился: «в нем», заключает она, «нет уважения ни к Богу, ни к государю».

Философ, разсматривающий состояние Нидерландов при вступлении на престол Филиппа II, может легко убедиться, что терпимость в деле веры как нельзя более гармонирует с духом народа, с его развитием и характером его учреждений. Но Филипп не был философом, а веротерпимость была в то время непризнанной добродетелью, не только у католиков, но и у кальвинистов. Вопрос, следовательно, состоит не в том, верно ли Филипп избрал цель—в наше время об этом никто спорить не станет,—а в том, верны ли средства, употребленныя Филиппом для достижения этой цели. С этой точки зрения мы и станем разсматривать действия Филиппа в Нидерландах.

Главная его ошибка заключалась в том, что он предоставил слишком большое участие в правлении иностранцу Гранвелле, между тем как перед ним был целый ряд людей, происходивших от знатных предков: имена их жили в памяти народа; они приобрели уважение и любовь своих сограждан собственными заслугами. Некоторым из них Филипп был обязан победами на полях Гравелина, под стенами Сен-Кентена и заключением мирнаго договора, окончившаго вражду Испании с Франциею. Едва ли возможно было предположить, что эти гордые представители фламандской аристократии, сознававшие свои права, привыкшие занимать высшия должности и пользоваться почетом в своем отечестве, смиренно подчинятся власти иностранца, происходившаго из темной фамилии и обязаннаго своим возвышением милостивому вниманию императора.

Кроме высшей аристократии, в Нидерландах был многочисленный класс дворян и кавалеров. Многие из них служили под знаменами Карла V и сделались грозою врагов. Положение этих людей, привыкших к войне, а теперь оставленных без дела, один из новейших писателей сравнивает с положением солдат, переживших славу Наполеона. Сверх того многие из них, равно как многие члены высшей аристократии, были обременены долгами, в которые вовлекли их продолжительная военная служба или честолюбивое соперничество с хвастливыми испанцами. «Многие из фламандских дворян, полагает один современник, обременены огромными долгами и принуждены платить непомерные проценты. На свои дворцы, на мебель, свиту, богатыя ливреи, банкеты,—словом, на всякаго рода излишества—тратят они вдвое более, нежели могут. Таким образом недовольство распространилось по всей стране, и все нетерпеливо ожидали перемены существующаго порядка». Была и другая причина неудовольствия, чувствовавшаяся всеми классами народа: это—ненависть к испанцам, которую не легко было обуздать даже во времена Карла V, всегда отдававшаго первенство своим нидерландским подданным. Теперь, когда правление перешло в руки государя, расположеннаго в пользу их соперников, она сделалась еще сильнее. Без сомнения, неприязненное чувство должно быть объяснено различием характеров этих двух наций, не имеющих ни одной сходной черты; но его усилило поведение испанцев, которые в своем отечестве обнаруживали много благородных черт, а приезжая в чужую землю, казалось, старались открыть иностранцам самыя отталкивающия стороны своего характера. Холодные, безчувственные, куда бы ни являлись они,—в Италию, в Англию, в Нидерланды, к врагам, или к союзникам,—они принимали оскорбительный тон превосходства над другими нациями и всюду внушали к себе отвращение. Находясь под одним скипетром, они были в постоянных сношениях с нидерландцами; следствием этого было соперничество и тысячи причин к раздору.

Все эти затруднения увеличивались состоянием соседних государств, все было приведено в брожение религиозной реформою. Всюду атмосфера была насыщена электричеством, предвещавшим приближение бури. Ясно, что, при таком положении дел, только осторожная и кроткая политика, основанная на уважении к общественному мнению и почтении к народным учреждениям, могла сохранить спокойствие Нидерландов.

Первым поводом к неудовольствию после отъезда Филиппа из Нидерландов послужили испанския войска. Необходимо заметить, что король обещал генеральным штатам вывести эти войска из провинций не позже, как через 4 месяца. Между тем, срок этот давно прошел, а они все-еще оставались на прежних квартирах. Присутствие ненавистных иноземцев, оскорблявшее народ, вызвало негодование, которое с каждым днем возрастало. В Нидерландах все было спокойно; извне нельзя было ожидать нападения; народ не видел никакой необходимости содержать в готовности войска, тем более иностранныя. Оставалось одно объяснение, что король, не доверяя своим фламандским подданным, содержит этих наемников единственно с тою целью, чтобы предупредить волнения и, опираясь на них, вводить самопроизвольныя преобразования. Нидерландцы, гордые своею независимостью, возмутились от такого предположения и настоятельно потребовали, чтобы испанцы очистили провинции.

Гранвелла, понимавший, что Филиппу было бы весьма приятно, если бы в провинциях оставались войска, на помощь которых можно было положиться, находил это возможным. «Войска должны быть выведены, пишет он, и как можно скорее, или начнется возмущение». «Штаты, продолжает он, откажутся от необходимаго денежнаго пособия, если они будут оставаться долее. Вильгельм и Эгмонт сложили с себя командование этими войсками, порученное им самим королем, боясь (прибавляет министр) потерять доверие народа».

Поведение испанских солдат еще более затрудняло дело. Они набирались из массы народа, часто из его низшаго слоя, и военная жизнь нисколько не улучшила их нравственности. В поле подчинялись они строгой дисциплине, которая значительно ослаблялась, когда военныя действия прекращались. Пользуясь досугом они изыскивали средства удовлетворять своим развратным побуждениям и истощали несчастныя провинции, в которых квартировали.

Но Филипп медлил ответом на докучливыя письма регентши и министра и наконец отвечал довольно уклончиво, что у него нет денег и что войска могут быть выведены только тогда, когда получат жалованье. Казна, действительно, была истощена, и в Испании еще более, чем в Нидерландах; однако же едва ли возможно поверить, будто бы кредит правительства упал до того, что оно не в состоянии было уплатить жалованье трем или четырем тысячам наемников. Регентша сознавала, что ей необходимо действовать, не дожидаясь никаких инструкций. Несколько членов совета поручились за уплату недоимок, и войска были собраны в Зеландии, откуда их должно было отправить в Испанию. Но неблагоприятный ветер удержал их еще на два месяца, которые они провели на берегу или на судах. Здесь затеяли они ссоры с людьми, работавшими на плотинах. Жители, опасаясь еще, что король даст приказание не выводить войск, решились оставить работы и, таким образом, открыть страну наводнениям. Но они не были доведены до этой крайности. В январе 1561 года, спустя более года после истечения срока, определеннаго Филиппом, нидерландцы освободились от своих непрошенных гостей.

Лишь только первая причина неудовольствия нидерландцев была устранена, как явилась другая, не менее серьезная: то было учреждение новых тринадцати епархий. Мера сама по себе благоразумная, вызванная положением государства, должна была, вследствие общаго положения дел, встретить сильное противодействие, если не возбудит открытаго возстания. Этого ожидали Филипп и его министр и хранили свои намерения в глубокой тайне. Только в 1561 году король решился открыть их некоторым членам государственнаго совета. Но уже задолго перед тем проект его сделался известен и произвел сильное волнение во всем государстве.

Народ смотрел на нововведения Филиппа, как на попытку учредить в Нидерландах ту же самую систему церковнаго управления, какая существовала в Испании. Епископы, уже по самому положению своему, обладали в некоторой степени властью инквизиторов, которая была значительно расширена королевскими эдиктами. Расположение Филиппа к инквизиции было всем известно: едва ли во всем государств было можно найти дитя, которое не знало бы, каким страшным auto-da-fe Филипп отпраздновал свое возвращение на родину. На предполагавшияся перемены смотрели, как на часть огромнаго плана ввести в Нидерланды испанскую инквизицию. Есть, однакож, достаточное основание думать, что эти ложныя предположения поддерживались людьми, знавшими их безосновательность.

Дворянство имело другия причины противиться этому распоряжению правительства. Епископам предстояло занять в законодательных собраниях места, принадлежавшия прежде аббатам, избиравшимся монастырями, между тем как новые прелаты будут обязаны своим назначением королю. Дворяне с ужасом видели, что их независимости грозить опасность от вмешательства людей, не имеющих с ними ничего общаго и привязанных к интересам правительства. И дворянство было право: правительство, действительно, разсчитывало на эти выгоды, что видно из письма Гранвеллы, в котором он говорит об аббатах, как «о людях развратных, способных только управлять своими монастырями и ищущих случая противиться воле короля».

Вопрос о содержании епископов возбудил еще большее неудовольствие. Решено было подчинить им аббатов, а монастырские доходы обратить на их содержание. Ответственность за эту экономическую меру падает, главным образом на Гранвеллу, который должен был сделаться нидерландским примасом, занять мехельнскую кафедру и от одного аффлигенскаго аббатства, богатейшаго в Брабанте, получать дохода до пятидесяти тысяч дукатов.

Неудовольствие духовенства и всех, кто прямо или посредственно был связан с его интересами, достигло крайних пределов. Правительство слишком произвольно обращало суммы не на те предметы, на которые оне были даны учреждениям, находившимся под покровительством национальных хартий, и брабантский народ обратился к своей Joyeuse Entree. Знаменитейшие юристы из разных стран Европы были приглашены к обсуждению законности этой меры. В Брабанте определена на это сумма в тридцать тысяч флоринов, и решено отправить к римскому двору агента, чтобы представить его святейшеству состояние дела и просить защиты от самопроизвольных поступков испанскаго правительства.

Пред самым выездом Филиппа из Нидерландов получена была булла, которою папа уполномочивал короля учредить новыя епархии. Но это было на так легко: необходимо было сделать несколько предварительных распоряжений, которыя затруднялись препятствиями, встреченными в самых провинциях, и обыкновенною медлительностью римскаго двора, так что не ранее, как через три года, папа Пий IV прислал окончательное утверждение. Тогда свободный дух фламандцев поставил почти неодолимую преграду. Народ воображал, что папа и король составили заговор уничтожить религиозную свободу. Утрехт, Гельдерн и другие города положительно отказались принять епископов, которые, действительно, никогда там не являлись. Граждане Антверпена послали к королю прошение, в котором представляли, какое разрушительное действие произведет на их торговлю учреждение епископств и испанской инквизиции. Прошел год, а король даже не намекнул об этом прошении; наконец, он удостоил мятежных граждан ответом—отложил решение дела до прибытия своего в Нидерланды. Таким образом, Антверпен спасся от епископа.

В другие города епископы въехали, пользуясь временным отсутствием дворян. Этим они были обязаны Гранвелле. Нигде не принимали их с энтузиазмом; напротив, всюду выражали к ним холодность и недоверие. Архиепископ мехельнский, торжественно въехавший в столицу своей епархии, не услышал ни одного приветствия. Словом, эти епископы походили более на волков, украдкой пробирающихся к стаду, нежели на добрых пастырей, идущих охранять его.