XXX. СОСТОЯНИЕ НИДЕРЛАНДОВ ПРИ КАРЛЕ V И ПРИ ВСТУПЛЕНИИ НА ПРЕСТОЛ ФИЛИППА II

(Из соч. Прескотта: «История царствования Филиппа II», ч. 1)

При вступлении на престол Филиппа II, около половины XVI столетия, Нидерланды, или Фландрия, как называли эту страну, состояли из семнадцати провинций, занимавших территорию нынешних королевств Голландскаго и Бельгийскаго, с небольшой частью земель, лежащих ныне вне их пределов. Эти провинции издревле были совершенно независимыми государствами. Система управления и учреждения в них были почти одинаковы и отличались тем, что предоставляли гражданам такия преимущества, какими не пользовался тогда ни один народ в христианском мире. Так, напр., подати могли быть налагаемы не иначе, как с согласия собрания, состоявшаго из духовенства, дворянства и городских представителей. Иностранцы и даже уроженцы других провинций не допускались к государственным должностям.

Вообще Нидерланды в средние века, по своему политическому устройству, превосходили все другия государства Европы. Этому способствовал характер народа, или вернее, те исключительныя обстоятельства, под влиянием которых образовался этот характер. Занимая пространство земли, подверженное постоянным вторжениям океана, фламандцы принуждены были вести непрерывную борьбу со стихиями и рано свыклись с опасностями. Фламандские моряки пускались в дальния путешествия по неведомым морям и прославились своей неустрашимостью. Обширная торговля расширяла круг наблюдения и опыта. Смелость и самостоятельность древняго фламандца соединялись с необыкновенной предприимчивостью и с таким обширным и основательным взглядом на вещи, что он мог принять участие в решении вопросов, касавшихся целаго государства. Возникали города и села; в них кипела самая оживленная торговая деятельность; богатство текло к ним ручьями. Помощь, которую эти маленькия общества могли доставлять своим государям, дала им возможность вытребовать от них важныя политическия привилегии, составляющия основание гражданской независимости.

Такое положение дел могло скорее содействовать разъединению провинций, нежели слиянию их в одно политическое целое. Сверх того, он были населены разными племенами, говорившими на разных языках: в одних провинциях говорили по-французски, в других господствовало наречие языка германскаго. Все это возбуждало между ними соперничество, а иногда вовлекало их и в открытую войну. Следствия этой вражды продолжались даже и после того, как исчезли причины, и поддерживали разъединение, так что, когда в XV веке большая часть нидерландских провинций соединилась под управлением бургундских герцогов, слияние их в один народ оказалось невозможным. Даже Карл V, несмотря на всю силу и влияние, принужден был отказаться от мысли скрепить отдельныя государства в одну монархию и ограничился тем, что был признан главою республики, или, говоря точнее, конфедерации республик. Это, конечно, не слишком нравилось испанскому деспоту.

Впрочем, после того, как Нидерланды признали над собою власть одного государя, явились некоторыя гражданския учреждения, которыя должны были способствовать слиянию провинций. Так, сверх судилищ, находившихся в каждой провинции, в Мехельне учреждено было верховное судилище, принимавшее апелляции на первыя. Точно также, независимо от законодательных собраний, существовавших во всех республиках, духовенство, дворянство и представители городов из всех провинций составляли генеральные штаты. В этом собрании, которое, впрочем, созывалось очень редко, разсматривались вопросы, касавшиеся всей конфедерации. Но оно не имело законодательной власти, и вся его деятельность ограничивалась представлением прошений об уничтожении существующих злоупотреблений. Оно не могло решать вопросов о податях без согласия провинциальных собраний. Такая форма правления замедляла действия исполнительной власти и не допускала той быстроты и энергии, которых требуют военныя предприятия. Но если она не согласовалась с характером Карла V, зато как нельзя лучше шла к характеру народа и вполне удовлетворяла условиям мира. Фламандцы не питали честолюбивых замыслов: мирными занятиями достигли они благоденствия и только миром, а не войною старались его поддерживать.

В течение долгаго управления бургундских герцогов, и особенно во времена Карла V, Нидерланды испытали на себе влияние тех событий, которыя во всех других государствах Европы утвердили систему централизации и разрушили феодализм. Таким образом, государи приобрели право избирать высших духовных сановников, иногда назначали судей в провинциальные суды, и верховный трибунал мехельнский находился в такой зависимости от них, что все его члены назначались от короны и получали от нея жалованье. Власть государя распространилась так далеко, что он нередко вмешивался в выборы членов магистрата, несмотря на то, что независимостью в этом деле фламандцы наиболее дорожили. Что касается дворян, то такой государь, как Карл V, открыв им обширное военное поприще, должен был приобрести огромное влияние.

Характер и исключительное положение Карла V способствовали еще большему расширению верховной власти. Он был фламандец по рождению, по наклонностям, по образу жизни. Первые детские годы свои провел он в Нидерландах и любил возвращаться на родину, лишь только позволяли обстоятельства: там искал он отдыха от трудов и от торжественной церемониальности кастильскаго двора. За это предпочтение фламандцы платили своему государю самой искренней привязанностью.

Но были и другия, более существенныя причины, порождавшия в них глубокое чувство благодарности к императору. Не только в Нидерландах, но даже и в Испании высшия должности занимали фламандцы. Нидерландская пехота и кавалерия, делившая с Карлом военную славу, считались лучшим войском в его армии. Обширность его владений, разбросанных в разных частях земного шара, распространила торговлю Нидерландов, и Карл, несмотря на то, что иногда прибегал к насильственным и жестоким мерам, был настолько благоразумен, что щадил материальные интересы страны, доставлявшей ему громадныя средства. В его время промышленность и торговля Нидерландов развивались совершенно свободно. Вся страна была усеяна обширными и цветущими городами: около половины XVI столетия там насчитывали до трех сот больших городов, а меньших—более шести тысяч трехсот. Эти города не служили убежищем для монахов и нищих, как в других континентальных государствах. В них обитало деятельное, трудолюбивое население. В Нидерландах не было людей, питавшихся подаянием. В то время в Генте считалось 70,000 жителей, в Брюсселе 75,000, в Антверпене 100,000; около того же времени народонаселение Лондона не превышало 150,000 чел.

Вся страна была прорезана безчисленными каналами, которые были снабжены шлюзами и служили к оплодотворению почвы; они и в настоящее время обращают на себя общее внимание, а в половине XVI века не имели ничего себе равнаго ни в одном государстве Европы, исключая южную Испанию, где подобныя сооружения остались от мавров. Промышленный дух народа выразился в развитии механических искусств и в необыкновенной изобретательности, которая может составить характеристику фламандцев. В каждом важнейшем городе процветала преимущественно одна какая нибудь отрасль промышленности: Лиль славился шерстяными материями, Брюссель—шпалерами и коврами, Валансьен—камлотом; города Голландии и Зеландии доставляли сыр, масло и соленую рыбу. Все эти продукты, равно как и фабричныя изделия, привозились обыкновенно два раза в год на рынки больших городов, где собиралось несметное множество туземных жителей и иностранцев.

В XIII и XIV столетиях фламандцы вывозили из Англии огромное количество шерсти для выделки материй; но со временем эмигранты перенесли в Англию этот род мануфактурной промышленности, и в царствование Филиппа II Англия ежегодно отсылала в Нидерланды шерстяных материй почти на пять миллионов крон. Уже по этой цифре можно судить об обширности нидерландской торговли в XVI столетии.

Но торговыя сношения фламандцев не ограничивались соседними государствами: они распространялись почти по всему земному шару. С ранняго детства житель Нидерландов привыкал к борьбе с волнами, и волны становились его природной стихией. «Насколько природа стеснила их владения на суше—восклицает один из современных писателей—на столько они распространили их на воде». Действительно, нидерландские корабли можно было встретить на всех морях: они плавали по Средиземному морю, проникали в Понт Эвксинский, соперничали с венецианцами и генуэзцами, оспаривали первенство у англичан и даже у испанцев на всех морях в открытом океане.

Богатство, которое, благодаря этой обширной торговле, стекалось в государство, скоро выразилось в роскоши главнейших городов. Первое место между ними, безспорно, принадлежало Антверпену, который в XVI веке имел для Нидерландов такое же значение, как Брюгге в XV, то-есть он был коммерческой метрополией. У его набережных могли нагружаться вдруг двести пятьдесят кораблей; в его ворота ежедневно проезжало две тысячи нагруженных телег из Франции, Германии и Лотарингии, и в то же время у берегов Шельды теснилось множество кораблей, прибывших с разных концов света.

Как Антверпен, так и другие города в Брабанте пользовались разными политическими привилегиями, что привлекало туда множество иноземцев. Разсказывают, будто в Брабант приезжали беременныя женщины из других частей Нидерландов, чтобы дети их имели право пользоваться льготами, дарованными жителям этой провинции, которые очень дорожили ими и, присягая новому государю, всегда объявляли, что нарушение привилегий освобождает их от присяги.

Под покров этих муниципальных прав в Антверпен стекалось множество иностранцев. Здесь, кроме английской фактории, находились многия компании: итальянская, португальская, ганзейских городов, наконец, турецкая, поддерживавшая торговлю с Левантом. Здесь же производилась обширная меновая торговля. Короче, Антверпен был банкирским домом Европы; капиталисты, Ротшильды того времени, входившие в сношения с венценосцами, селились в Антверпене, который для Европы XVI века был тем же, чем теперь Лондон, центром торговых операций.

В 1531 году в Антверпене была выстроена биржа—великолепнейшее здание, какого до того времени нигде не видывали. Город был наполнен прекрасными зданиями. Громаднейшее из них—кафедральный собор—сгорело вскоре после открытия биржи, но было возобновлено и до настоящаго времени остается удивительным памятником тогдашняго искусства. Позднее эти стены были украшены безсмертными произведениями Рубенса и его учеников, которые поставили фламандскую школу в уровень с величайшими итальянскими живописцами.

Быстро увеличившееся богатство города стало заметно в образе жизни его граждан. Антверпенское купечество состязалось в великолепии одежды и роскоши жилищ с высшим дворянством других государств. Это отражалось на среднем сословии; даже люди, занимавшие в обществе самыя скромныя места, пользовались удобствами, приближавшимися к роскоши и обращавшими на себя внимание иноземцев. Один современный итальянский писатель с особенным удовольствием говорит о порядке и опрятности, господствовавших в их домах, и удивляется, что женщины не только исполняют лежащия на них домашния обязанности, но даже могут вести такия дела, которыя обыкновенно предоставляются мущинам.

Нисший класс народа, находившийся тогда во всей Европе в самом жалком состоянии, чувствовал на себе влияние этого общаго благосостояния и соединенных с ним успехов цивилизации. Редко можно было встретить, говорит современник, человека, незнакомаго с начальными основаниями грамматики: почти каждый крестьянин умел читать и писать. Это было в то время, когда в других странах Европы грамотность не была общим достоянием даже высшаго сословия.

Очень естественно, что, при таких условиях фламандцы не могли оставаться безучастными зрителями великой религиозной реформы, возникшей в Германии и быстро распространившейся по всему христианскому миру. Близкое соседство с Германией и торговыя сношения с другими народами способствовали их знакомству с началами протестантизма. Иностранцы, жившие в Нидерландах, швейцарские и германские наемники, долго остававшиеся в провинциях, разсевали в народе семена новаго учения; наконец, фламандское дворянство имело обыкновение отправлять молодых людей в Женеву учиться и таким образом доставляло им средства слышать новую проповедь из уст самих реформаторов. Семена реформации были разсеяны по всей стране и глубоко пустили корни в эту хорошо подготовленную почву. Флегматический характер жителей северных провинций особенно располагал их к принятию новой религии и противился влиянию католицизма, который, со своей великолепной обстановкой, действующей на страсти, лучше шел к подвижному характеру и живому воображению южных народов.

Без всякаго сомнения, Карл, проведший всю свою жизнь в войне с германскими протестантами, не мог терпеливо смотреть на распространение их ненавистной ереси в его собственных владениях. Он боялся этого нововведения, как ревностный католик и как государь. Опыт доказал, что свободное обсуждение вопросов религии приводило к такому же свободному изследованию политических злоупотреблений, и что реформаторы считали свое дело неконченым, если оставалось еще что нибудь требующее преобразования не только в церкви, но и в государстве. Карл, руководимый инстинктом испанскаго деспота, стал отыскивать средства в самовластии, к которому уже не раз прибегал.

В марте 1520 года издал он варварский эдикт против протестантов. За ним последовало еще несколько, написанных в таком же духе и возобновлявшихся время от времени в течение его царствования. Последний явился в сентябре 1550 года. Так как этот эдикт отменял все предшествовавшие эдикты, с которыми, впрочем, не различался по существу своему, и так как он послужил впоследствии основанием законодательству Филиппа, то мы считаем не лишним представить читателю его главныя положения.

Этим эдиктом, или «объявлением», как их тогда называли, Карл объявил всех, обличенных в ереси, преступниками, подлежащими смертной казни—«на эшафоте, в яме, или на костре», другими словами—отсечению головы, сожжению, или погребению заживо. Таким же жестоким наказаниям эдикт подвергал всех продававших, переписывавших и покупавших протестантския сочинения, всех присутствовавших на сходках, или открывавших для них свои дома, всех публично или частным образом споривших о св. писании, наконец, всех проповедывавших или защищавших учение протестантов. Имения казненных должны быть конфискуемы и отдаваемы тем, кто доносил на них. Лицо, заподозренное в ереси, лишалось права дарить или продавать свою собственность и располагать ею в духовном завещании. Наконец, судебным местам было строго подтверждено не оказывать ни малейшаго снисхождения, и друзья подсудимаго, домогавшиеся прощения или смягчения приговора, подвергались наказанию.

Чтобы дать этим законам возможно-обширный круг действия, Карл положил основание новому учреждению, напоминавшему инквизицию, с которой он хорошо познакомился в Испании. Прежний наставник его, папа Адриан VI, назначил верховнаго инквизитора, с правом допрашивать людей, обвиненных в ереси, заключать их в тюрьмы, подвергать пыткам, конфисковать их имущества, наконец, ссылать и казнить. Этой страшной властью, по словам буллы, должно быть облечено светское лицо, известный юрист и непременно член брабантскаго совета. Но верховный инквизитор так ревностно начал исполнять свою обязанность, что возбудил негодование своих соотечественников и вскоре принужден был спасаться бегством.

На место бежавшаго, папа другой буллой определил четырех инквизиторов, которые избирались из белаго духовенства, а не из доминиканскаго ордена, как в Испании. Все должностныя лица обязаны были содействовать им в отъискании приверженцев протестантизма, которые должны были содержаться в общественных тюрьмах.

Повидимому, замена одного инквизитора четырьмя не могла изменить положения народа, но, в сущности, он выиграл очень много. Решительное возстание против верховнаго инквизитора, действовавшаго вопреки конституции, принудило Карла удерживать новых инквизиторов в пределах закона. В течение двадцати лет степень их власти, кажется, не была точно определена; но в 1546 году Карл объявил, что инквизитор не имеет права объявить своего приговора, если приговор не утвержден советом провинции. Таким образом, нидерландцы могли быть уверены, что эти варварские законы будут приводиться в исполнение народными судилищами.

Таковы были меры, принятыя Карлом к истреблению протестантизма в Нидерландах. Новое учреждение, не смотря на название инквизиторов, вовсе не походило на страшную испанскую инквизицию, с которой его нередко смешивают. Священное судилище представляло обширную и сложную машину, искусно приспособленную к кастильским учреждениям. Можно сказать, оно составляло часть правительства. Хотя первоначальное назначение инквизиции было довольно ограничено, однако ж с течением времени она сделалась таким же грозным орудием в деле политики, как и в делах религиозных. Всякий инквизитор пользовался такой обширной властью, что сам король трепетал перед нею; в некоторых случаях власть его даже превышала королевскую. Инквизиционныя судилища, помещавшияся в громадных зданиях, были разсеяны по всей стране, и суд в них производился с торжественностью, свойственной гражданским трибуналам. Во всех значительных городах воздвигались гигантския тюрьмы, похожия на неприступныя крепости; при них находились толпы чиновников и служителей, обязанных исполнять веления судей. Гордые испанские дворяне считали за честь занимать какую нибудь должность в священном судилище. Внешняя торжественность и непроницаемая таинственность, устрашающая воображение, вооружали эти суды какой-то сверхъестественной силой. Человек исчезал с лица земли, и никто не знал, где он; спустя некоторое время, он снова являлся, но уже в роковом платье san benito в трагической сцен auto-da-fe... Эти сцены, соперничавшия в великолепии с триумфами древняго Рима и превосходившия их мистической важностью церемонии, были торжеством инквизиции. Оне возбуждали энтузиазм испанцев, которые в своем фанатическом учреждении, воображали, что эти жертвоприношения приятны Богу. Инквизиция не противоречила характеру испанцев; потому-то в Испании она и разрослась в такие громадные размеры.

Но она была совершенно противна духу нидерландцев, развившихся несравненно самостоятельнее, привыкших к независимости и считавших свободу мысли своим неотъемлемым, естественным правом, и введение ненавистных испанских обычаев, как посягательство на это право, встречено было проклятием. Здесь инквизиция не могла войти в систему государственных учреждений, навсегда осталась болезненным прививком к здоровому дереву, не приносила никаких плодов и, рано или поздно, должна была погибнуть.

А между тем она делала свое дело: по словам современников, в царствование Карла V пятьдесят тысяч фламандцев погибли от руки палача за религиозныя мнения. Эту чудовищную цифру повторяют все историки, почти с полным убеждением в ея точности и без всякаго желания поверить ее—один из многочисленных примеров, как легко люди принимают самые страшные результаты, особенно когда эти результаты сводятся в цифру.

В настоящем случае нетрудно найти опровержение. Лоренто, знаменитый секретарь инквизиционнаго судилища, котораго нельзя обвинить в желании уменьшить число жертв инквизиции, утверждает, что в первыя восемнадцать лет посл учреждения священнаго судилища в Кастилии, то-есть в период самой энергической его деятельности, было казнено около десяти тысяч человек. Нужно припомнить, что преследование было тогда направлено преимущественно на евреев—на это злополучное племя, от котораго каждый набожный католик желал очистить свою страну огнем и мечем. Едва ли можно поверить, чтобы в такой стране, как Нидерланды, в течение сорока лет погибло в пять раз более,—в Нидерландах, где на подобныя преследования смотрели не как на торжество креста, а как на прямое нарушение прав народа. Мы смело можем сказать, что такое множество мучеников веры произвело бы решительное возстание, которое сокрушило бы могущество Карла, и Филипп, вероятно, наследовал бы от отца гораздо меньшую часть Нидерландов, чем та, которую оставил своему сыну.

Частое возобновление эдиктов—а они возобновлялись десять раз в течение царствования Карла—достаточно доказывает, что деятельность инквизиции была неудовлетворительная. В некоторыя провинции, как напр., Люксембург и в Гренингене, ея вовсе не вводили. Смелое противодействие Брабанта, видевшаго, что его торговля, и особенно торговля Антверпена, столицы Брабанта, должна пострадать от этого нововведения, принудило Карла смягчить свои эдикты и совершенно уничтожить название «инквизитор». Нанести вред торговле значило возбудить негодование народа, а Карл вовсе не желал прибегать к таким крайним мерам. Он был слишком благоразумен, извлекал слишком большия выгоды из благосостояния своих подданных, и потому нельзя думать, чтобы он намеренно раззорял их, даже ради католицизма. В этом заключается различие между ним и Филиппом.

Несмотря на случайныя злоупотребления власти, на неуважение к гражданским правам подданных, правление Карла, как мы сказали выше, было благодетельно для их торговых интересов; за то Нидерланды доставляли ему громадныя средства, необходимыя для исполнения его честолюбивых замыслов. По свидетельству одного современника, Нидерланды в течение нескольких лет заплатили Карлу двадцать четыре миллиона червонцев, и вся эта сумма была употреблена на такия предприятия, которыя не принесли фламандцам ни малейшей выгоды. Доходами нидерландскими была покрыта большая часть издержек во время войны, начавшейся по вступлении на престол Филиппа. «Здесь», восклицает венецианский посланник Сорано, «заключаются действительныя сокровища испанскаго короля; здесь его неистощимые рудники, его Индия, доставившая Карлу средства вести войну с Францией, Германией и Италией, сохранять целость и достоинство своей монархии».

Таково было состояние Нидерландов в то время, когда Карл V передал правление в руки Филиппа II. Обширныя равнины изобиловали сырыми произведениями; города были населены искусными ремесленниками; корабли фламандцев плавали по всем морям и приносили в отечество драгоценныя произведения всех стран. Народ нидерландский «наслаждался таким обилием во всем», говорит один иностранец, видевший его благосостояние, «что не было человека, который не казался бы богатым в своем даже самом скромном положении». При таком развитии материальных средств, пытливый ум фламандцев естественно обратился к великим религиозным вопросам, волновавшим соседния государства—Германию и Францию. Все усилия Карла подавить эту пытливость были тщетны, и в последний год своего царствования он с горестью увидел, что старания его остановить распространение ереси в Нидерландах были совершенно безполезны. Счастлив был бы его наследник, еслиб воспользовался этим примером и заменил безполезную систему преследования кроткими мерами!

Но кротость была не в характере Филиппа.