XXXII. СВЯТЕЙШАЯ ИНКВИЗИЦИЯ

(Из соч. Мотлея: «История нидерландской революции», т. II)

Главною причиною возстания, которому предстояло вспыхнуть чрез несколько лет в Нидерландах, была инквизиция. Почти незачем доискиваться других причин, когда на первом шагу встречаем столь достаточный повод к революции. Вернувшись в Испанию, Филипп составил подробный план искоренения религиозных убеждений, уже заразивших большую часть его нидерландских подданных. Над провинциями вдали собиралась туча, пророчившая бедствия несравненно ужаснее всех, перенесенных ими до той поры. Подобно тому, как на светлыя долины Сицилии падает громадная пирамидальная тень Этны, грозный призрак вечнаго врага, грозящаго огнем и разрушением,—так с зарею царствования Филиппа легла тень инквизиции на богатыя, веселыя нидерландския провинции—призрак, грозивший более истребительным огнем и разрушением, чем все физическия силы природы.

Много было споров о разных родах инквизиции. Разница, которую старались найти между папскою, епископальною и испанскою инквизициями, не могла подействовать в XVI веке на людей, не зараженных софизмами и не веривших таинствам какой бы то ни было инквизиции. В каком бы виде она ни являлась и как бы ни называлась, она всегда была средством допытываться до самых сокровенных мыслей человека и жечь его, если открытие неблагоприятно. Настоящая испанская инквизиция, т. е. позднейшая система инквизиции, установленная папою Александром VI и Фердинандом Католическим, несомненно представляет более совершенное орудие тираннии, нежели папская и епископальная инквизиции, устроенныя менее искусно. Испанская инквизиция была изобретена вначале против евреев и мавров, которых христианство того века не признавало людьми, но не могло изгнать из испанских провинций, не опустошив их.

Но вскоре, вместо иноверцев, инквизиция принялась за еретиков. Доминиканец Торквемада был первый монах, засевший на этот престол огня и крови, и с тех пор «святейшая инквизиция» почти исключительно сосредоточилась в руках этого ордена. В течение восемнадцатилетняго управления Торквемады было заживо сожжено десять тысяч двести двадцать человек и девяносто семь тысяч триста двадцать один наказаны лишением чести, конфискациею имущества или пожизненным заключением, так что общее число семейств, уничтоженных или осиротелых, благодаря одному этому монаху, простирается до ста четырнадцати тысяч четырех сот одного. С течением времени ведомство инквизиции было расширено. Оно приучило дикарей Индии и Америки содрогаться при одном имени христианства. Трепет, который она внушала, не дозволял первым еретикам Италии, Франции и Германии выходить из церкви. Судилище это не зависело ни от какой светской власти, не признавало над собой никакого суда; это был безапелляционный суд монахов, имевший своих лазутчиков в каждой семье, знавший тайны каждаго очага, судивший и выполнявший свои страшные приговоры без всякой ответственности. Инквизиция осуждала не только за поступки, но и за помыслы. Она проникала в совесть людей и наказывала за преступления, которыя будто бы открывала в глубине ея. Судопроизводство ея было доведено до ужасающей простоты. Она брала под арест по подозрению, пытала до сознания и потом казнила огнем. Достаточно было двух свидетелей, и то по двум разным фактам, чтобы приговорить жертву к возмутительному заточению, где узника плохо кормили, запрещали ему говорить и даже петь,—к чему, впрочем, едва ли у него являлась и охота; таким образом он сидел, пока голод и тоска не истощали его окончательно. Когда полагали, что он уже совершенно упал духом, его допрашивали. Если он сознавался и отрекался от ереси, даже не будучи повинен в ней, то мог надеть священную рубаху и отделаться конфискациею всего имущества. Если же упорствовал в утверждении своей невинности, то двух свидетелей достаточно было, чтобы послать его на костер и одного, чтобы подвергнуть пытке. Осужденному объявляли, в чем он обвиняется, но никогда не давали очной ставки с обвинителем. Этим обвинителем мог быть сын, отец, жена, потому что все были обязаны, под страхом смерти, доносить инквизиторам о всяком подозрительном слове, вырвавшемся из уст даже ближайших родственников. Составив на этом основании обвинительный акт, арестованнаго предавали пытке. Судьями были орудия пытки, адвокатом осужденнаго—его мужество, потому что номинальный адвокат не имел никаких сношений с заключенным, не получал ни документов, ни права приводить свидетельства,—словом, был не более, как кукла, усиливавшая беззаконность действия пародиею законных форм. Пытка совершалась в полночь, в мрачной темнице, слабо освещенной факелами. Жертву,—будь это мужчина, женщина или молодая девушка, раздевали до нага и клали на деревянную скамью. Вода, огонь, гири, блоки, винты, всевозможные аппараты, которыми можно напрягать мускулы, не давая им лопнуть, бить по костям, не разбивая их, утонченно терзать тело, не изгоняя из него дух,—все это употреблялось в действие. Палач, облеченный с головы до ног в черную одежду и глядевший на жертву через две дыры в капишоне, закрывавшем его лицо, пробовал по очереди всякия пытки, придуманныя дьявольскою изобретательностью монахов. Воображение отказывается рисовать эту страшную деятельность. Яркий свет, разлившийся на эту эпоху, более чем оправдывает ненависть к инквизиции и возстание нидерландцев. Не было закона, который определял бы срок, на который можно было ежедневно подвергать жертву пытке. Она могла кончиться только сознанием, так что эшафот был единственным спасением от нея. Бывали примеры, что людей пытали в продолжение пятнадцати лет и наконец сожигали.

За сознанием следовала казнь; но ее разрешалось откладывать, чтобы накопить больше жертв к какому нибудь великому празднику: их всегда ознаменовывали торжественным auto-da-fe! Это было самым приятным и вдохновляющим зрелищем для государя, высших правительственных лиц, духовенства и черни. В день, назначенный для казни, жертву выводили утром из темницы. На нее надевали желтое платье с рукавами, в роде одежды герольдов, с вышитыми по нем фигурами дьяволов. На голову надевали высокую коническую митру из бумаги, с изображением человека в пламени, окруженнаго чертенятами. Рот забивали клином так, что осужденный не мог ни открывать, ни закрывать его. Снарядив его таким образом, ему подавали перед выходом из тюрьмы самый изысканный завтрак и насмешливо приглашали утолить голод. Вслед затем его выводили на площадь. Пышная процессия открывалась воспитанниками школ, за которыми шли осужденные в описанных странных и ужасных костюмах. Потом следовали правительственныя лица и дворяне, прелаты и другие духовные чины. Инквизиторы со всем своим штатом и служителями ехали верхами, под красным знаменем «Святейшей Инквизиции», на котором были изображены, с одной стороны, портрет папы Александра, с другой—короля Фердинанда, этой достойной четы, придумавшей инквизицию. За процессиею бежала чернь.

По прибытии к эшафоту, все располагались в должном порядке, и толпа выслушивала проповедь, преисполненную похвалами инквизиции и оскорблениями осужденным. Им читали, каждому особо, приговоры, потом духовенство затягивало пятьдесят пятый псалом, и вся толпа подтягивала ему в ужасающем miserere. Если в числе осужденных находилось духовное лицо, то с него снимали носимое им облачение и скребли ему руки, губы и бритое темя куском стекла, в знак того, что с него стирается миропомазание, после чего его присоединяли к общему стаду.

Прощенных преступников и тех, чья казнь еще была отложена, отделяли от обреченных жертв. Последних взводили на эшафот, где их ожидал палач, чтобы ввести на костер. Инквизиторы сдавали их ему на руки с ироническим внушением обращаться с ними кротко, без кровопролития и оскорблений. Упорствовавшие до конца сжигались живьем, а отрекавшиеся перед смертью от заблуждений удавливались предварительно веревкою.

Такова была испанская инквизиция. По словам биографа Филиппа II, это была «небесная целительница», ангел при дверях рая, львиный ров, где Даниил и другие праведники могли ничего не опасаться, но грешники терзались в куски. Это было верховное, безапелляционное судилище, не признававшее над собою никаких законов, никакой власти, ни земной, ни небесной. Никакое звание, как бы оно ни было высоко или низко, не спасало от его всемогущества. Оно не уважало ни королевскаго семейства, ни хижины бедняка. Самая смерть не ограждала от него. Святая инквизиция проникала в дворцы к государям и в убежище нищаго. Тела умерших еретиков изувечивались и сжигались. Инквизиторы опустошали гробы и оскверняли прах усопших.

Инквизиция приветствовала пышным торжеством возвращение Филиппа в Испанию. Известие об этих страшных auto-da-fe, в которых погибли столько знаменитых жертв, закланных перед глазами своего государя, пришло в Нидерланды почти одновременно с буллою о новых епархиях. Королевския забавы не могли расположить нидерландцев к новым учреждениям.

Испанская инквизиция привилась только за Пиренеями. Или, может быть, король и Гранвелла были искренни, уверяя, что никогда не имели намерения вводить ее в Нидерландах, хотя трудно верить словам таких людей. Дело в том, что инквизиция уже издавна существовала в этих провинциях. Правительству оставалось только утвердить и расширить ее. Мы уже видели, что это было приведено в исполнение относительно епископальной инквизиции посредством уничтожения числа епископов, из которых каждый был главным инквизитором в своей епархии и имел двух подчиненных ему оффициальных инквизиторов. Казалось, такой системы и эдиктов было достаточно для подавления ереси. Но этим не ограничились. В Нидерландах существовала и правильная папская инквизиция, бывшая, подобно эдиктам,—даром Карла V. Невозможно составить себе вернаго понятия о нидерландском возстании, не вникнув в его главную причину,—в религиозное гонение, тяготевшее над страною в продолжение полувека и которое, не случись возстания, привело бы нацию или к истреблению, или к совершенному отупению. События немногих годов, которыя мы просмотрим в этой и следующей главах, покажут, как в Нидерландах ежедневно возрастало брожение умов от действия причин, которыя существовали уже давно, но получали новую силу по мере развития политики новаго царствования.

Можно сказать, что до вступления на престол Карла V инквизиция не существовала в Нидерландах. Частные случаи, приводимые, в доказательство противнаго юристами Маргариты Пармской, доказывают скорее отсутствие, чем существование такой системы.

В царствование Филиппа Добраго викарий генерал-инквизитора осудил нескольких еретиков, которые и были сожжены в Лилле, в 1448 г. Якобинский монах Петр Труссар осудил на смерть в 1459 г. многих вальденцев и нескольких важнейших граждан Артуа по обвинению в ереси и колдовстве. Он действовал, впрочем, в качестве инквизитора епископа аррасскаго, так что казни эти были делом не папской, а епископальной инквизиции. Вообще, когда в Нидерландах являлась надобность в инквизиторах, их приходилось вызывать из Германии или из Франции. Возраставшее гонение потребовало домашняго штата, и тогда Карл V прибегнул в 1522 г. к своему бывшему воспитателю, котораго возвел на папский престол.

Впрочем, император уже за год до этого назначил Франца Ван-дер-Гульста генерал-инквизитором Нидерландов. Генерал-инквизитор получил право требовать к суду, брать под арест, заключать в тюрьму и пытать еретиков без соблюдения законных формальностей; приговоры его были безапелляционны.

Папа Адриан утвердил Ван-дер-Гульста в звании генерал-инквизитора всех нидерландских провинций; но его должность не отменяла, как было положительно сказано, инквизиторской должности епископов в епархиях. Таким образом, в Нидерландах была введена папская инквизиция. Такая презренная личность, как Ван-дер-Гульст, не мог примирить нидерландцев с учреждением, ненавистным по самой своей сущности. Впрочем, он не усидел и двух лет на своем месте: император отставил его за фабрикацию фальшивых документов. В 1525 г. Климент VII назначил на его место инквизиторами Бюденса, Гузо и Коппена.

По смерти Коппена, в 1537 г. папа Павел III назначил на его должность Рюварда Таппера и Михаила Друтиусо; прочие два остались на своих местах. Власть папских инквизиторов постепенно расширялась, так что с 1545 г. они не только стали совершенно независимыми от епископальной инквизиции, но и приобрели право суда над самими епископами и архиепископами, которых они могли брать под арест и заключать в тюрьму. Им предоставлено было также избирать себе, по собственному усмотрению, наместников или суб-инквизиторов. Этим-то лицам и следует приписать большую часть действий инквизиции; из них наиболее знамениты: Барбье, де-Монте, Тительман и некоторые другие. Император издал ряд строгих инструкций в руководство папским инквизиторам. Один взгляд на их содержание дает понять, что это учреждение не было пустою формальностью.

Инквизиторам предоставлялось право преследовать и наказывать всех еретиков и всех лиц, заподозренных в ереси, а также их покровителей. Они были обязаны собирать, с помощью нотариусов, по всем провинциям, письменныя сведения о лицах, «зараженных ересью или сильно заподозренных в оной». Они имели право призывать в свидетели всех подданных его величества, как бы они высоко ни стояли по званию или положению, и требовать от них показаний против заподозренных лиц. Тех, кто не подчинялся этим требованиям, предписывалось казнить. Император повелел всем своим президентам, судьям, шерифам и другим должностным лицам «оказывать всякое содействие инквизиторам и слугам их в святом деле инквизиции, когда бы они этого ни потребовали», под страхом, в случае ослушания, наказания как-бы за покровительство ереси, т. е. смертью. Инквизиторы имели право арестовать на месте всякое лицо, уличенное в ереси, предписав сделать это местному судье или кому другому. по своему усмотрению. Ослушники наказывались смертью на костре или на плахе. Если виновный был духовнаго звания, то инквизитор обязан был действовать быстро, «без шума и формальностей, предписав императорскому советнику составить приговор или оправдание». Если же подсудимый был светскаго звания, то инквизитор поручал провинциальному совету постановить приговор на основании эдиктов. В случаях, когда лица светскаго звания были заподозрены, но не уличены в ереси, инквизитор подвергал их наказанию «по соглашению с советником или с каким нибудь другим юристом».

В заключение император предписывает инквизиторам «объявлять, что они исполняют не свое личное дело, а дело Христа, и стараться всех убедить в этом». Но это предписание было, вероятно, трудно исполнять, так как ни один здравомыслящий человек не сомневался, что если бы Христос снова воплотился, то немедленно был бы вторично распят или сожжен заживо, где бы ни явился, во владениях Карла или Филиппа. Богохульство, с которым эти люди злоупотребляли именем Христа для своих безобразных жестокостей, было не последним из преступлений их.

В дополнение к этим постановлениям 28 апреля 1550 г. было издано особое повеление всем должностным лицам оказывать, по первому требованию, всякое содействие инквизиторам, арестовать и задерживать всех лиц, подозреваемых в ереси. Сообразно с инструкциями, данными инквизиторам, в предписании было прибавлено, что все это должно исполняться, не взирая ни на какия льготы и хартии. Словом, инквизиторы не были подчинены никаким гражданским властям, но все гражданския власти были подчинены им. Императорский указ уполномочивал их «наказывать, разжаловывать, доносить и выдавать еретиков светским судьям для наказания, заключать в тюрьму и брать под арест без всякаго обычнаго письменнаго акта, сообщая об этом только одному советнику, который обязан постановлять приговор, сообразно с желанием инквизитора и помимо обычных судей».

Все эти инструкции инквизиторам были возобновлены и подтверждены Филиппом в первый же месяц его царствования (28 ноября 1555 г.). Гранвелла нашел, что и тут, как в эдиктах, следует прибегнуть к мнимой магической силе имени императора, чтобы освятить всю эту систему гонений, бывшую в страшной силе в продолжение большей части царствования Карла. Ослабленная во время французской войны, она была возобновлена потом с усиленною жестокостью. Из инквизиторов наиболее славился Петр Тительман, владычествовавший в этом звании над Фландриею, Дуэ и Турнэ, т. е. самыми богатыми и населенными провинциями Нидерландов. Он исполнял свои гнусныя обязанности с такою быстротою, ловкостью и даже игривостью, которыя кажутся почти невероятными. Этот человек отличался каким-то страшным юмором. Современные летописцы изображают его в виде какого-то уродливаго, но страшнаго беса. Разсказывают, будто он день и ночь разъезжал по стране совершенно один, размозжал дубиною головы трепещущим поселянам, далеко распространял во круг себя ужас, хватал заподозренных у домашняго очага или с постели, бросал их в тюрьму, пытал, вешал, жег, без всякой тени следствия, суда или письменнаго акта.

Однажды с ним встретился на дороге светский судья, котораго народ обыкновенно называл «Красным жезлом», по знаку его достоинства.—Он с удивлением спросил Тительмана: «Как вы решаетесь ездить одни, или в сопровождении одного или двух человек, арестуя направо и налево? Что до меня, то я не смею приступить к исполнению моих обязанностей иначе, как с вооруженным конвоем, и то с опасностью жизни».

«Э! Красный жезл! отвечал шутливо Тительман:—вам приходится иметь дело с дурным народом, а мне бояться нечего: я ведь хватаю только невинных и безобидных, которые не сопротивляются и даются, как овечки».

«Прекрасно, сказал тот;—но если вы будете арестовывать всех хороших людей, а я—всех дурных, то кто же наконец избежит наказания?» Неизвестно, что отвечал инквизитор, но несомненно, что как человек твердый, он продолжал делать свое дело.

Он был самым деятельным агентом религиознаго гонения в описываемую эпоху и уже задолго до того исполнял должность инквизитора. Нидерландская мартирология полна кровью его жертв. Он жег людей за необдуманныя слова, за подозрительныя мысли, редко дожидаясь действий, как он сам наивно сознавался. Проведав, что один школьный учитель, по имени Гелейн Мюллер, из Уденарде, «позволяет себе читать библию», он признал его и обвинил в ереси. Учитель требовал, чтобы, если он виновен, его судили судьи его родного города. «Я вас арестую, сказал Тительман:—вы должны отвечать мне, а не кому другому». Инквизитор принялся его допрашивать и вскоре, убедившись в его ереси, потребовал, чтобы он немедленно отрекся от нея. Учитель отказался. «Разве вы не любите своей жены и детей?» спросил коварный Тительман.

«Так люблю, отвечал еретик, что если бы весь мир был из золота и принадлежал мне, то я отдал бы его за то, чтобы быть с ними, хотя бы мне пришлось жить в тюрьме на хлебе и на воде». «Для этого вам стоить только отречься от своих заблуждений», сказал инквизитор. «Ни для жены, ни для детей, ни для чего в мире не отрекусь я от моего Бога и от истинной веры», отвечал подсудимый. Тительман приговорил его к костру. Осужденнаго удавили и бросили в пламя.

Около того же времени один турнэский ткач, Томас Бальберг, попал под суд к тому же инквизитору и был уличен в списывании гимнов из книги, изданной в Женеве. Его сожгли живым. Другое лицо, имя котораго не сохранилось, был убит семью ударами заржавленной секиры в присутствии своей жены, которая тут же на месте умерла от ужаса прежде мужа. Преступление его состояло в анабаптизме, смертном грехе того времени. В том же году некто Вальтер Капель был сожжен за ересь. Это был человек с состоянием, живший в Дикемуйде, во Фландрии, и любимый там бедным народом, которому он помогал. В то время, как помощники инквизитора привязывали его к столбу на костре, какой то бедный идиот, котораго он часто кормил, закричал им: «Разбойники, кровопийцы! Этот человек не сделал ничего дурного; он кормил меня». С этими словами он бросился в пламя, чтобы умереть вместе со своим благодетелем, и прислужники с трудом вытащили его оттуда. Спустя день или два после того, идиот пришел к столбу, где еще оставался обгорелый скелет Вальтера Капеля и, взвалив его себе на плечи, пронес по улицам к дому бургомистра, где в то время происходило заседание нескольких судей. Он ворвался в присутствие и, положив свою ношу к ногам судей, воскликнул: «Вот вам, убийцы. Вы съели его тело, съешьте теперь его кости»! Неизвестно, отправил ли его Тительман на тот свет к его другу; судьба такой скромной жертвы не могла сохраниться на страницах истории нидерландских мучеников, переполненных известными именами.

Такия дела, повторявшияся ежедневно, не могли расположить народа к инквизиции и к высочайшим указам. Эта система, разумеется, многих устрашала; но чаще всего она внушала благородное сопротивление деспотизму, в особенности религиозному деспотизму. Мужество, выказанное некоторыми страдальцами перед грозными инквизиторами, равнялось жестокости последних.

В следующем году Тительман велел арестовать в Росселе, во Фландрии, Робера Ожие с женою и двумя сыновьями. Вина их состояла в том, что они не ходили к обедне и молились по-своему у себя дома. Они сознались в этом, прибавив, что они не в состоянии переносить осквернения имени их Искупителя идолопоклонническими обрядами. Их спросили, какие же обряды совершают они дома, на что один из мальчиков отвечал: «Мы становимся на колени и просим Бога, чтобы он просветил сердца наши и отпустил нам наши грехи. Мы молим Его за государя, чтобы он послал ему мирное и благополучное царствование, молимся за всех наших судей и начальников, чтобы Бог сохранил и защитил их всех». Простое красноречие мальчика вырвало слезы даже у судей, так как инквизитор отдал это дело на разсмотрение гражданскаго суда. Тем не менее отец и старший сын были приговорены к сожжению. «Небесный Отец наш! молился юноша на костре:—прими в жертву жизнь нашу во имя твоего возлюбленнаго Сына»!—«Лжешь, плут! свирепо прервал монах, подкладывавший огонь: не Бог, а дьявол отец ваш». Когда пламя окружило жертвы, мальчик снова воскликнул: «Смотри, отец, все небо открылось, миллионы ангелов ликуют над нами! Возрадуемся! мы умираем за истину»!—«Лжешь! лжешь! снова крикнул на него монах: это ад открылся, и миллионы демонов тащут вас в вечный огонь»! Спустя неделю, были сожжены жена и второй сын Оже, так что от этой семьи не осталось никого.

Таковы были способы действий в одной части Нидерландов. Из приведенных нами примеров видно, что инквизитор Тительман вполне заслужил свою страшную славу. Его называли Саулом Гонителем; все хорошо знали, что он сам был заражен вначале тою ересью, которую он потом столько лет неумолимо преследовал. В изображаемую нами эпоху политика, заявленная правительством, подстрекнула его рвение к новым подвигам, которые должны были затмить все его прошлыя дела. Однажды он ворвался в один частный дом, в Росселе, схватил там Иоанна Сварта с женою и четырьмя детьми, две новобрачныя четы и еще двух лиц, обличил их в чтении библии и в домашних молитвах и всех немедленно присудил к сожжению.

Тому же самому подвергались тысячи людей в нидерландских провинциях. Мущины, женщины и дети сожигались на кострах, и прах их бросался в воду за непочтительные отзывы о Риме, произнесенные за несколько лет до того, за молитвы в своих домах, за непреклонение колен пред св. дарами, за мысли, которых они никогда не заявляли, но от которых имели честность не отрекаться, когда их допрашивали. При таком способе действий, продолжавшемся целые года в нидерландских провинциях и проявившемся с удвоенною силою под управлением человека, которому сама корона, казалось, была дана только на то, чтобы он мог удобнее мучить своих ближних,—нельзя удивляться возстанию людей, а надобно удивляться, как не возстали камни на улицах.

Мы видим из всего этого, насколько были искренни Филипп и Гранвелла в своих уверениях, что они никогда не намеревались вводить в Нидерландах испанской инквизиции,—уверениях, которым в последнее время придается такое значение. Едва ли была нужна такая мера, при указах и нидерландской инквизиции в том виде, как мы ее описали.

Единственная разница между двумя инквизициями состояла в том, что испанская инквизиция быстрее открывала тех, кто был расположен к отречению от католической церкви, и вначале направлялась преимущественно против неверных, более трусливых и менее добросовестных, нередко прятавшихся в безвестных местах или только для вида отрекавшихся от своих заблуждений; испанская инквизиция имела целую шайку хитрых лазутчиков, втиравшихся в каждый дом, гревшихся у каждаго очага. Таким образом семейныя дела каждаго из подданных были известны инквизиции и государю, и ни один неверный, ни один еретик не мог укрыться, В Нидерландах не было особенной нужды в подобной системе. Там было сравнительно легче истреблять этих «гадов»,—по выражению одного современнаго валлонскаго историка,—нужно было только держать в исправности механизм, истреблявший этих вредных животных, по мере того, как их открывали. Нидерландские еретики собирались друг у друга для совершения обрядов, описанных с такою трогательною простотою Балдуином Ожие и навлекавших такия страшныя наказания в силу указов. Испанская система инквизиции была излишнею с людьми столь мало осторожными и столь мало расположенными скрывать свои убеждения. «Смешно читать,—пишет Гранвелла, случайно взглянув на инквизицию с католической точки зрения,—наставления, как ловить еретиков, даваемыя нам из Испании королем, как будто мы не знаем здесь целых тысяч виновных». Желал бы я иметь столько дублонов в кармане, прибавляет он, сколько в Нидерландах явных еретиков. Несомненно, что в глазах таких людей, как он, инквизиция была превосходным учреждением». «Безпристрастно говоря, замечает тот же валлонский историк, хорошая инквизиция—учреждение похвальное и не менее необходимое, как и все другия светския учреждения епископов и римских пап». Для Нидерландов было достаточно папской епископальной инквизиции с содействием указов, при точном применении и полном развитии этих учреждений. Достаточно было даже одних указов. «Инквизиция и указы составляют одно и то же», заметил принц Оранский. Если в Нидерландах гражданские суды не были так совершенно устранены, как в Испании, то это составляет скорее различие в форме, чем в факте.

Мы видели, что светские судьи находились в полном распоряжении инквизиторов. Шерифам, тюремщикам, судьям, палачам,—всем предписывалось под страхом самых жестоких наказаний исполнять их волю. Читателю уже известно, что такое были указы, известны ему также и инструкции, данныя Карлом и Филиппом папским инквизиторам.

Мы уже говорили, что Филипп, как лично, так и письменно, употребил все усилия в конце своего пребывания в Нидерландах к тому, чтобы эти инструкции применялись во всей строгости. Четырнадцать новых епископов с двумя оффициальными инквизиторами при каждом были назначены для осуществления великаго плана, которому Филипп посвятил свою жизнь. Способ, каким эти гонители еретиков исполняли свою обязанность, был бегло очерчен нами в описании одного из нидерландских инквизиторов, Петра Тительмана. Из этого способа видно, что Филиппу и его министрам незачем было пересаживать на нидерландскую почву экзотическаго растения Пиренейскаго полуострова. Сам Филипп, не имевший таланта выражать много в немногих словах, выразил в этом случае все дело в одном замечании: «Для чего вводить испанскую инквизицию? сказал он, нидерландская гораздо безпощаднее». Такова была система религиознаго гонения, начатая Карлом и продолженная Филиппом. Честь изобретения принадлежала в этом случае императору, а не испанскому королю. Но этим нимало не уменьшается ответственность последняго в невыразимых бедствиях, причиненных продолжением императорскаго плана. Было время, в которое вея эта система пришла в относительное ослабление. Она была в высшей степени противна нидерландским обычаям и учреждениям и возмущала даже католиков в этих провинциях. Первым возстало против нея высшее дворянство, принадлежавшее исключительно к католической церкви. Одним словом, в Нидерландах инквизиция была только терпима, но никогда не была принята. Мало того, она никогда не была введена в Люксембурге и в Гренингене. В Гельдерланде она не допускалась в силу договора, по которому эта провинция была присоединена к владениям императора, а Брабант постоянно с успехом сопротивлялся ей. Поэтому Филипп не может быть оправдан в глазах истории, не взирая на то, что он, по хитрому совету Гранвеллы, прикрылся именем императора, подтвердив слово в слово его указы и инструкции.

Гранвелла уже с начала 1562 г. был крайне непопулярен в Нидерландах. «Кардинал всем ненавистен», писал сэр Томас Грисгем. В ту пору между ним и влиятельною знатью уже началась борьба. Народ справедливо связывал его имя со всею возмутительною системою гонений, которую он если и не изобрел, то избрал целью своих стремлений. Вилиус и Барлемонт были его креатурами. С остальными членами государственнаго совета он не удостоивал совещаться, по их собственному торжественному уверению, о котором мы уже говорили, хотя и в то же время он старался взвалить на них ответственность за правительственныя меры. Даже регентша жаловалась на то, что кардинал захватил почти всю власть и решал без ея ведома многия важныя дела. Она даже заподозрила, что ей пришлось разыгрывать роль куклы; в ней уже ослабела та почтительная привязанность к Гранвелле, которую она чувствовала в то время, когда добивалась для него кардинальской шапки.

Но Гранвелла твердо решился осуществить план своего государя. Мы уже видели, как настойчиво принялся он за учреждение новых епархий, вопреки общей ненависти и сопротивлениям. Он понуждал и поощрял инквизиторов всех провинций в исполнении их «святого дела». Однако, не смотря на все усилия его, ересь продолжала распространяться. Зараза была особенно сильна в валлонских провинциях, где судьи и палачи были запутаны мятежными демонстрациями, вызывавшимися каждою казнью. Жертвам на пути к эшафоту выражались всевозможные знаки сочувствия и одобрения. Гимны Маро пелись при инквизиторах. Особенное подозрение навлекали на себя в ту пору в Валансиенне два священника—Фаво и Маллар. Губернатор этой провинции, маркиз Берген, ненавидевший всею душою систему гонений, находился в постоянной отлучке. За это нерадение Гранвелла безпрестанно писал на него тайные доносы королю. «Маркиз явно говорит, сообщал кардинал, что никто не имеет права проливать кровь за религиозныя убеждения. Можете себе представить, ваше величество, как успешно должно идти с такими людьми наше дело». По мнению Гранвеллы, необходимо было казнить валансиеннских священников.

Они были явными еретиками и читали проповеди, не будучи докторами богословия. Сверх того их обвиняли,—разумеется, совершенно нелепо,—в том, что они будто бы выдавали себя за чудотворцев. Разсказывали, будто они брались, в присутствии многих свидетелей, изгонять бесов; их и арестовали на основании подобнаго обвинения. В сущности вина их состояла в чтении библии некоторым из своих друзей. Гранвелла послал Филиберта из Брюсселя в Валансиен с тем, чтобы немедленно осудить и казнить обоих проповедников. Он понукал инквизиторов и судей и строго предписал маркизу Бергену вернуться, наконец, к своему посту. Арестованные были осуждены осенью 1561 года, но судьи не решались приводить в исполнение приговора. Гранвелла не переставал упрекать их в трусости и ежедневно писал письма, в которых обвинял судей в том, что они сами причиною пугавших их волнений. Однако с народным раздражением нельзя было шутить. Осужденные провели в тюрьме около полугода, и в это время народ день и ночь толпился на улицах, с угрожающими криками против властей, или теснился перед окнами тюрьмы, поощряя своих любимых проповедников и обещая выручить их в случае, если бы покусились исполнить над ними приговор, Наконец, Гранвелла прислал строгое предписание немедленно казнить осужденных на костре. 24 апреля 1562 г. Фаво и Маллара вывели из тюрьмы на площадь, где были сделаны приготовления к казни. Симон Фаво вскричал, когда палач привязывал его к столбу: «О! Отец Небесный!» В эту же минуту какая-то женщина из толпы сняла башмак и бросила его в костер. Это было условным знаком. Толпа взволновалась и сильным напором сбила ограду, устроенную вокруг костра. Одни растаскивали уже зажженныя дрова и разбрасывали их по всем направлениям, другие вырывали плиты из мостовой или ломали ограду. Палачей удержали от совершения казни, но гвардии удалось, благодаря быстроте и решимости, увести осужденных обратно в тюрьму. Местныя власти были в страхе и нерешимости. Инквизиторы настаивали, чтобы проповедников казнили в тюрьме и выбросили потом их головы на улицу. Судьи совещались до самаго вечера. Народ, между тем, ходил по городу, распевая Давидовы псалмы и не зная, что ему предпринять; но, наконец, он решился освободить осужденных. После долгих колебаний густая толпа подступила к тюрьме. «Нужно было видеть эту подлую чернь, разсказывал один очевидец:—она подходила, останавливалась, отступала, волновалась как море под действием противоположных ветров». Напор был силен, а защита слаба, потому что городское начальство не ожидало такой бурной демонстрации, не смотря на угрозы, которыя давно уже слышались в народе. Осужденные были освобождены и успели скрыться из города. День этой неудачной казни был прозван «днем недожженых» (Journee des maubrules). Один из проповедников, Симон Фаво, не устрашенный этим висевшим над ним мученичеством, продолжал свою еретическую деятельность и был снова арестован, спустя несколько лет. На этот раз, шутливо замечает тот же летописец, он был «дожжен», на том самом месте, где его спасли в первый раз.

Отчаянное сопротивление деспотизму имело минутную удачу, благодаря тому, что не взирая на ропот и угрозы, предшествовавшие буре, местное начальство не верило, чтобы народ был способен дойти до таких крайностей. Еретики, по словам самого Тительмана, уже много лет, отдавались как овцы, в руки своих палачей. Страх судей сменился вскоре яростью. Брюссельское правительство пришло в крайнее озлобление, узнав о случившемся; решено было немедленно отмстить кровавым возмездием за оскорбление инквизиции. 29 апреля, в Валансиенн были присланы отряды полков Боссю и Бергена и одна рота полка герцога Аршота. Тюрьмы тотчас переполнились мужчинами и женщинами, арестованными за действительное или мнимое участие в мятеже. Из столицы пришло предписание быстро судить и строго наказать всех виновных. 16 мая началась бойня: кого жгли, кого обезглавливали; число жертв было ужасно. «Правительство употребляло все средства к исправлению и наказанию этого жалкаго народа», одобрительно замечает один очевидец. Судьи и палачи долго работали без отдыха. Надо полагать, что когда, наконец, резня прекратилась, то за «день недожженных» было вполне отомщено, и «жалкий народ» получил достаточный урок.

Такия сцены не могли усилить любви нации к государю и популярности правительства. На Гранвеллу изливалось с каждым днем все более и более ненависти. Нидерландцы видели в нем воплощение религиознаго гонения, которое становилось с каждым днем невыносимее.