XXXIV. ЗАГОВОР ДВОРЯНСТВА И ГЕЗЫ

(Из соч. Шиллера: «История отпадения Нидерландов от испанскаго владычества», перев. Полеваго, издание Гербеля).

До 1565 года, как кажется, принц Оранский, граф Эгмонт, граф Горн и их друзья желали только того, чтобы всюду поддержалось спокойствие. Они в этом отношении столько же руководились желанием служить общему благу, сколько и стремлением доставить истинные выгоды королю, своему государю; по крайней мере все их стремления, все действия их не противоречили ни той, ни другой из этих целей. До того времени, действительно, еще не произошло ничего такого, что бы не согласовалось с их верностью своему государю, что бы могло дать возможность заподозрить чистоту их намерений или подметить в них склонность к возстанию. Все, что было сделано—было сделано ими, как обязательными членами республики, как представителями и защитниками нации, как советниками короля, как людьми правдивыми и честными. Представления, скромныя жалобы и прошения были единственным орудием, которым они решились бороться против высокомерия двора. Ни в каком случае не позволяли они себе увлекаться правдивейшим рвением к своему делу настолько, чтобы отвергнуть благоразумие и умеренность, которыя обыкновенно так легко переступаются духом партий. Однако же далеко не все дворяне в республике повиновались этому голосу благоразумия, не все оставались в границах умеренности.

Между тем, как в государственном совете обсуждался важный вопрос о том, должно ли нацию подвергнуть величайшим бедствиям, или нет; между тем, как ея присяжные руководители собирали на помощь ей все доводы разума и справедливости, а граждане и народ искали себе удовлетворения в пустых жалобах, угрозах и проклятиях,—к действию собственно обратилась часть нации, менее всех других вынужденная к тому и на которую менее всего было обращено внимания до того времени. Большая часть беднаго дворянства ожидала от Филиппа повышения и отличий, и не из одного стремления к почестям, а по гораздо более материальным поводам. Многие из них вошли в неоплатные долги, из которых им собственными силами оказывалось уже невозможным выбраться. Следовательно, Филипп, обойдя их при замещении должностей разными лицами, нанес им оскорбление выше оскорбления чести; он воспитал в этих голяках целую толпу праздных наблюдателей и безжалостных судей своим действиям, недоброжелательных собирателей и распространителей всякаго рода новостей. Так как их состояние далеко не соответствовало их гордости, то они по необходимости вынуждены были пускать в ход свой единственный капитал, который растратить было невозможно, а именно—благородство и республиканскую важность своих имен, и пустили в оборот такую монету, которая может иметь цену только в подобные периоды—свою протекцию. С сознанием собственнаго достоинства, которому они тем более давали простору в душе своей, что оно составляло их единственное имущество, они стали смотреть на себя, как на весьма важную посредствующую силу, стоящую между государем и гражданами, и вообразили себя призванными на то, чтобы подать помощь угнетенной республике, которая будто бы с нетерпением ожидала ея, как последней своей поддержки. Купцы-протестанты, в руках которых находилась большая часть нидерландскаго народнаго богатства и которые выше всего ценили возможность безпрепятственно исповедывать свою веру, не упустили случая извлечь единственно возможную пользу из этого класса народа, являвшагося совершенно непроизводительным на их рынке. Люди, на которых они во всякое другое время взглянули бы, может быть, с гордостью богачей, могли теперь оказать им важныя услуги своею многочисленностью, горячностью, своим значением в глазах толпы, озлобленностью против правительства, даже своею нищенскою гордостью и своим отчаянием. На этом-то основании купцы ревностно старались приблизить их к себе, тщательно питали в них дух мятежа, поддерживали в них высокое мнение о себе и, что всего важнее, старались подкупить их бедность своевременным денежным пособием и блестящими обещаниями. Не многие из этих дворян были настолько незначительны, чтобы не обладать хоть каким нибудь влиянием, хотя бы по родственным отношениям к знати, а все они вместе, если бы кому посчастливилось соединить их, могли поднять против короны страшный вопль. Многие из них уже принадлежали к новой секте или были ей втайне преданы; но даже и те между ними, которые были ревностными католиками, все же имели достаточно и политических, и частных причин для того, чтобы объявить себя противниками инквизиции и тридентских положений. Наконец, все они были подстрекаемы даже своею суетностью на то, чтобы не пропустить единственный момент, в течение котораго им бы, может быть, удалось также сыграть какую нибудь роль в республике.

Но если и можно было многаго ожидать от соединения этих людей воедино, то все же совершенно неосновательно и даже смешно было бы основывать какую бы то ни было надежду на одном из них; да и не легко было заставить их соединиться. Для такого слияния их воедино потребовались бы необычайныя обстоятельства. По счастью, обстоятельства эти представились сами собою. В Брюсселе в это время праздновались свадьбы принца Александра Пармскаго и графа Монтиньи, одного из знатнейших нидерландских дворян, и к празднествам этим собралась в Брюсселе большая часть нидерландскаго дворянства. Здесь завязывались новыя дружественныя отношения и возобновлялись старыя; говорили о бедствиях страны. А между тем вино и веселье развязывали языки и открывало сердца; стали проговариваться о необходимости всем соединиться, как братьям, заключить союз с иностранными державами. Эти случайныя сходки вскоре привели к сборищам преднамеренным—и мало по малу общественные разговоры обратились в тайныя совещания. Не мешает прибавить, что в это же время проживали в Нидерландах два немецких барона, граф фон-Голе и фон-Шварценберг, которые не упускали случая к возбуждению больших надежд на помощь соседей. Уже незадолго перед тем граф Людвиг Нассауский с тою же самою целью лично посещал некоторые из германских дворов.

Трудно было себе представить политический момент, более удобный для попытки какого нибудь переворота. Государством правила женщина; провинциальные штатгальтеры недовольны правительством и склонны к потворству; некоторые из членов государственнаго совета совершенно неспособны к какой-бы то ни было деятельности; никакой армии в провинциях; немногия войска, какия в них находились, уже давно были недовольны невыдачею им жалованья и притом слишком много раз обмануты обещаниями, чтобы их можно было привлечь новыми; сверх того, войска эти находились под начальством таких офицеров, которые ненавидели инквизицию от всего сердца и покраснели бы при одной мысли, что им придется поднять за нее меч; в казне не было денег, чтобы быстро набрать новыя войска или нанять войска иноземныя. Брюссельский двор и все три совета—все это одинаково разъединено раздорами и испорчено безнравственностью; у правительницы—никакой безусловной власти в руках, а король далеко; приверженцев у короля в провинциях мало, да и те неверные и малодушные; народная же партия сильна и могущественна; две трети народа возбуждены против папства и жаждут перемены. Какое несчастное, безпомощное положение правительства, и, что всего хуже, эта безпомощность слишком хорошо известна ея врагам.

Недоставало еще только того, чтобы всю эту толпу соединить в одно разумное целое, дать ей вождя и связать ее с несколькими значительными именами, дабы придать весу ея начинаниям в глазах республики. И то, и другое нашлось в графах Людвиге Нассауском и Генрихе Бредероде; и тот, и другой принадлежали к знатнейшим дворянам нидерландским и оба по собственной охоте становились во главе предприятия. Людвиг Нассауский, брат принца Оранскаго, соединял в себе многия блестящия качества, которыя давали ему возможность достойно выступить на такой важной сцене. В Женеве, где обучался Людвиг, он вместе с учением всосал в себя ненависть против иерархии и привязанность к новой религии и при возвращении в отечество не замедлил собрать около себя приверженцев этих мнений. Республиканския стремления, которыя почерпнул дух его в той же школе, поддерживали в нем жгучую ненависть ко всему, что называлось испанским, и эта ненависть, одушевлявшая каждое действие его, покинула его только с последним вздохом. Папство и испанское управление в его сознании являлись одним и тем же предметом, как оно и на самом деле было, и отвращение, которое питал он к одному из этих политических явлений, усиливало в нем отвращение к другому.

Генрих фон-Бредероде. барон Вианский и бургграф Утрехтский, производил свой род от древних голландских графов, некогда правивших этою провинциею с значением полновластных государей. Такой важный титул придавал ему особенную цену в глазах народа, который еще помнил своих прежних государей и тем более ценил его, чем более сознавал. как мало выиграл он вследствие перемены. Этот наследственный блеск был как нельзя более кстати для человека, у котораго никогда не сходили с языка слова его предков и который тем охотнее обращался к обломкам прошлаго великолепия, чем менее утешительным представлялось ему его настоящее положение. Устраненный от всех должностей и мест, на какия, повидимому, давало ему полное право высокое мнение о самом себе и древность дворянскаго рода, он ненавидел правительство и позволял себе постоянно преследовать все меры его самыми безпощадными насмешками. Этим привязывал он к себе толпу. И он тоже втайне склонялся к евангелическому исповеданию, не потому однако же, чтобы вынуждали его к этому убеждения. а скорее потому, что это тоже выражало собою отрицание правительственной программы. Он был скорее говоруном, нежели оратором, и скорее наглым, нежели мужественным человеком; он был, пожалуй, и храбр, но более потому, что не верил в опасность, нежели потому, чтобы он съумел поставить себя выше опасности. Людвиг Нассауский сгорал жаждою служения делу, котораго защиту он взял на себя, а Бредероде—жаждою славы, которую ему могла принести эта защита; тот довольствовался деятельностью в пользу своей партии, а последнему хотелось непременно стоять во главе ея. Никто более его не годился в передовые люди возстания.

Кроме этих двух, к союзу дворянства приступили еще из числа знатнейших нидерландцев молодой граф Карл фон-Мансфельд, граф фон-Куилембург, граф фон Берген, граф фон-Баттенбург, Иоанн фон-Марникс—владетель Тулузский, Филипп фон-Марникс—владетель С. Альдегонды; самый союз был заключен в ноябре 1565 года в доме некоего фон-Гаммеса, гроссмейстера Золотого Руна. Здесь-то шесть человек решили судьбу своего отечества—зажгли пламенник сорокалетней войны и положили основание свободе, которою им самим никогда не суждено было воспользоваться. Цель братскаго союза выражена была в следующей форме присяги, под которою прежде всех других подписался Филипп фон-Марникс:

«После того как некоторыя злонамеренныя лица, прикрываясь личиною благочестиваго рвения, а на самом деле лишь по влечению собственной корысти и властолюбия, съумели понудить короля, нашего всемилостивейшаго государя, ко введению в здешней стране ужаснаго и отвратительнаго инквизиционнаго суда (суда, который не только противоречит всем человеческим, но и всем божеским законам, и по безчеловечию далеко превосходит все варварския учреждения слепого язычества, а вместе с тем подчиняет инквизиции всякую иную власть, унижает людей до постояннаго рабства и своим способом преследования подвергает и правдивейшаго из граждан вечному страху смерти), решились мы заключить союз ради охранения безопасности наших семейств, наших имуществ и нашей личности. С этою целью мы обязались и соединились в священное братство и поклялись торжественною клятвою, что будем противиться введению этого суда в здешней стране всеми нашими силами, как бы ни старались ввести его—тайно или явно, и под каким бы то ни было именем. В то же время объявляем, что мы этим самым нимало не думаем затевать что-либо противозаконное против короля, нашего государя; напротив того, нашим непременным намерением попрежнему остается поддержка и защита его королевскаго правления, поддержание мира и, по возможности, подавление всякаго возстания. Сообразно этому намерению, мы уже поклялись—и теперь еще раз клянемся—свято чтить правительство и щадить его на словах и на деле, и в том призываем всемогущаго Бога в свидетели!

«Далее—обязуемся и клянемся обоюдно защищать и оборонять друг друга всегда, всюду и против чьего бы то ни было нападения, относительно тех пунктов, которые обозначены в этом обязательств. Сим обязуемся мы сверх того, что никакое обвинение со стороны наших гонителей, каким бы названием оно ни было украшено—названием ли бунта, возстания или другаго чего—не должно нарушить нашей клятвы по отношению к одному из обязывающихся вместе с нами, или освободить нас от обещания, даннаго ему. Никакое действие, направленное против инквизиции, не может заслуживать названия возстания; а потому, если бы кто из-за подобной причины подвергнут был заключению, тому мы этим самым обязываемся, по мере нашей возможности помогать и возвратить ему свободу всякими дозволенными способами. В этом случае, как и во всех остальных правилах нашего соглашения, в особенности же по отношению к суду инквизиции, мы представляем дело на разрешение общественному мнению всего союза или на заключение тех, которых мы единогласно назовем своими советниками или предводителями.

«Во свидетельствование сего и в подтверждение этого созыва, мы взываем к святому имени Бога живого, Создателя неба и земли, и всего, что на небе и на земле, испытующаго сердца, совести и мысли, и ведающаго чистоту наших намерений. Мы молим Его о помощи его Св. Духа, дабы счастие и честь увенчали наши намерения, в прославлении имени Его, а нашему отечеству на благо и вечный мир».

Этот договор был тотчас же переведен на многие языки и быстро разнесся по всем провинциям. Каждый из заговорщиков собрал всех своих друзей, родных, приверженцев и слуг, дабы как можно скорее увеличить массу участвующих в союзе. Начались шумные пиры, продолжавшиеся по целым дням—непреодолимый соблазн для чувственнаго, распутнаго класса людей, в котором и глубочайшая бедность не могла заглушить стремления к довольству. Кто попадал на эти пиры—а там рады были всякому—тот непременно разнеживался под влиянием предупредительных уверений в дружбе, разгоряченный вином, увлекался чужим примером и поддавался огненным потокам яростнаго красноречия. Многим водили руку при подписи; сомневающихся встречали бранью, робких—угрозами, твердых в своем убеждении старались перекричать; иные даже и вовсе не знали, под чем собственно приходилось им подписываться, и стыдились потом об этом разспрашивать. Общий круговорот не давал никому времени даже и задуматься над выбором; многие по одному только легкомыслию приставали к партии, некоторых привлекало к ней блестящее товарищество, трусливых ободряла многочисленность. Употреблена была в дело еще и следующая хитрость: имена и печати принца Оранскаго, графов Эгмонта, Горна, Мегена и многих других были фальшиво подделаны,—и этой уловкой союз привлек к себе не одну сотню человек. Особенное внимание обращено было на офицеров армии, чтобы на всякий случай и с этой стороны обезпечить себя, если бы дело дошло до насилия. Посчастливилось привлечь многих из числа офицеров, особенно младших, на сторону партии, и Бредероде даже, говорят, обнажил шпагу против одного прапорщика, который хотел-было одуматься. Подписывались под вышеприведенным договором люди изо всех классов общества. Не смотрели и на различие в вероисповедании: даже католические священники приступали к союзу. Побудительныя причины не для всех были одинаковы, но предлог был один и тот же у всех: католики заботились исключительно о смягчении эдиктов и уничтожении инквизиции, протестанты имели в виду неограниченную свободу совести. Некоторыя, наиболее смелыя, головы затевали ни более, ни менее, как полнейший переворот в настоящем образе правления; а самые ничтожные в числе заговорщиков питали в себе низкия надежды воспользоваться общей неурядицей.

На прощальный обед, который около самаго этого времени был дан графами фон-Шварценберг и фон-Голле, сначала в Бреде, а потом в Готстратене, съехались в эти оба города многие из знатнейших нидерландских дворян, и в числе их находились многие из успевших уже предварительно подписаться под договором. Принц Оранский, а также и графы Эгмонт, фон-Горн и фон-Меген тоже присутствовали на этом пиршестве, впрочем, без всякаго предварительнаго соглашения и без всякаго участия в союзе, хотя один из собственных секретарей Эгмонта и некоторые люди из свиты остальных графов уже в это время успели открыто приступить к союзу. Во время этого пиршества оказалось около 300 человек, подписавшихся под договором, и даже поднят был вопрос о том, как следует обратиться к правительнице—с оружием ли, или без оружия в руках, с прошением, или просто с речью. Горн и принц Оранский (Эгмонт ни за что не хотел мешаться в это предприятие) были при этом избраны в судьи для разрешения вопроса и порешили его так, что не следует покидать пути смирения и покорности; это, однако же, не помешало тому, чтобы впоследствии взведено было на них обвинение в том, что они почти открыто приняли умысел заговорщиков под свое покровительство. Итак, порешили не вооружаться и войти к правительнице с прошением, для чего и назначен был день, в который все должны были собраться в Брюсселе.

Первый известил правительницу о заговоре дворянства граф фон-Меген, тотчас по возвращении своем с этого празднества. «Готовится важное предприятие—так позволил он себе проговориться:—участвуют в нем 300 дворян; это касается религии; участники считают себя обязанными клятвою; много разсчитывают на иноземную помощь—остальное вскоре откроется само собой». Больше он ничего не сказал, как она ни настаивала. «Мне доверил эти сведения один дворянин под зароком молчания, и я ему честным словом обязался молчать», так отвечал граф. Собственно же говоря, его не столько воздерживала от дальнейших объяснений деликатность отношений по честному слову, сколько отвращение от инквизиции, которой он ни в каком случае не намерен был оказать услуги. Вскоре после того граф Эгмонт передал правительнице список вышеупомянутаго договора, причем назвал ей, за весьма немногими исключениями, всех заговорщиков по именам. Почти в то же самое время написал ей принц Оранский: «набирается, как слышно, войско; четыреста офицеров уже назначено, и вскоре двадцать тысяч человек будут уже под ружьем». Таким образом, слух о заговоре преднамеренно преувеличивался, и опасность возрастала, переходя из уст в уста.

Правительница, отуманенная первым впечатлением ужаса при этом известии и руководимая только страхом, поспешно сзывает всех, кто только из членов государственнаго совета на ту пору находился в Брюсселе, и в то же время приглашает самым убедительным письмом принца Оранскаго и графа фон-Горна вновь занять в сенате покинутыя ими места. Еще прежде их прибытия она уже совещается с Эгмонтом, Мегеном и Барлэмонтом о том, как следует поступить в этом тягостном положении. Вопрос заключался в следующем: должно ли тотчас взяться за оружие, или же уступить необходимости и принять прошение от заговорщиков, или же постараться обещаниями и мнимою уступчивостью воздержать их до тех пор, пока не выиграно будет настолько времени, чтобы добыть себе из Испании положительныя указания, как следует вести себя с заговорщиками, да к тому же успеть запастись и деньгами, и войсками.

Правительница решается ожидать мнения, которое будет высказано в общем собрании государственнаго совета; однако же, в ожидании заседания, она не остается праздною. Укрепления в важнейших городах осматриваются по ея приказанию, и все повреждения в них исправляются; посланники ея при иностранных дворах получают от нея приказания удвоить свою деятельность; приготовляются легкия суда к отплытию в Испанию. В то же время правительница пытается опять возобновить слух о скором прибытии короля и во внешнем обращении выказать твердость и равнодушие человека, который хотя и ожидает нападения, однако же не думает, повидимому, поддаться врагу.

В исходе марта, следовательно ровно через четыре месяца после составления заговорщиками вышеприведеннаго акта, собрался в Брюсселе государственный совет в полном своем составе. В нем присутствовали: принц Оранский, герцог Аршот, графы: Эгмонт, фон-Берген, фон-Меген, фон-Аремберг, фон-Горн, фон-Барлэмонт и другие, под председательством Виглия. Тут уже оказались на-лицо разныя письма, в которых сообщались ближайшия сведения о плане заговора. Крайность, в которой находилась правительница, придавала недовольным такое значение, которым они теперь не преминули воспользоваться и при этом случае высказались довольно резко после долгой сдержанности. Стали дозволять себе горькия обвинения и против самого двора, и против управления. «Еще недавно», решился высказать принц Оранский, «король отправил сорок тысяч гульденов золотом королеве шотландской для поддержки ея предпрятий против Англии, а своим Нидерландам предоставляет погибать под бременем их долгов». При этом случае принц не мог не намекнуть на скрытую ненависть, которую, повидимому, король питал по отношению ко всей Нассауской фамилии и, в особенности, по отношению к нему лично. По примеру принца, заговорили граф Горн и многие другие, которые горячо и резко стали распространяться о своих заслугах и о неблагодарности короля. Правительнице стоило большого труда унять шум и вновь заставить всех обратить внимание на действительный предмет разсуждений заседания. Вопрос заключался в том, следует ли принимать прошение от заговорщиков, которые, как известно было, собирались обратиться с прошением ко двору? Герцог Аршот, графы Аремберг, фон-Мегент и Барлэмонт отвечали отрицательно. «Для чего же непременно пятистам человекам передавать небольшую записочку?» сказал последний. «Это сопоставление смирения и наглости не предвещает ничего добраго. Пусть они присылают к нам из среды своей человека почтеннаго, без всякаго блеска, без всякаго высокомерия, и этим путем передадут нам свое прошение. А не то—так следует перед ними и двери на запор. Если же их впустить, то следует строго наблюдать за ними и наказать смертью за первую дерзость, в которой кто нибудь из них провинится». Графы фон-Меген и Аремберг также затруднялись принять прошение от заговорщиков; а принц Оранский, графы Эгмонт, фон-Горн и многие другие настоятельно подавали голова в пользу принятия. Итак, на основании того, что большая часть голосов была за это мнение, решили допустить заговорщиков, само собою разумеется, с тем условием, чтобы они являлись невооруженными и вели себя скромно. Перебранка между членами совета отняла в этом заседании большую часть времени, так что дальнейшее обсуждение этого вопроса надо было отложить до следующаго собрания, которое и было открыто на следующий же день.

Дабы не упустить из виду главнаго предмета из-за безполезных жалоб, как в заседании предшествующаго дня, правительница на этот раз тотчас поспешила приступить к главной цели собрания. «Как нам сообщают, сказала она, Бредероде должен войти к нам от имени союза с прошением об уничтожении инквизиции и смягчении эдиктов. Общий приговор моего сената должен будет решить, что именно я должна буду отвечать ему; но, прежде нежели вы изложите ваши мнения, позвольте мне предпослать им несколько слов. Мне сказывают, что многие, даже и между вами, открыто порицают религиозные эдикты императора, отца моего, и представляют их народу безчеловечными и варварскими. Теперь спрашиваю вас самих, кавалеры Золотаго Руна, советники государственные и его величества, не вы ли сами подавали голоса в пользу этих эдиктов, и самыя сословия царства не признали ли их вполне законными? Зачем же теперь порицают то, что прежде объявлено было законом? Уж не потому ли, что это теперь, более чем когда либо, стало необходимо? Да и давно ли инквизиция в Нидерландах стала чем-то необыкновенным? Разве император не учредил ея шестнадцать лет тому назад, и в чем она может быть более жестокою, нежели эдикты? Теперь говорите смело: я вовсе не желала бы, чтобы речь моя стесняла вас в вашем заключении; но вы, с вашей стороны, должны озаботиться о том, чтобы заключение это было безпристрастно».

Государственный совет, как и всегда, разделился на две стороны в мнениях; но те немногие, которые говорили в пользу инквизиции и буквальнаго исполнения эдиктов, были совершенно подавлены большинством голосов противной партии, во главе которой стоял принц Оранский. «Если бы Богу было угодно, так начал он речь свою, чтобы мои представления сочтены были достойными разсмотрения, пока они выражали собою не более, как отдаленныя опасения, то мы бы никогда не были доведены до того, чтобы решаться на крайния средства; да и те люди, которые находились в заблуждении, вероятно бы тоже не стали еще глубже погрязать в них именно из-за тех самых мер, которыя применялись к ним, чтобы извлечь их из мрака заблуждения. Все мы, как видите, совершенно сходимся в главной цели. Мы бы все хотели видеть католическую религию вне всякой опасности; если этого нельзя достигнуть без помощи инквизиции, тогда—извольте, мы готовы за нее жертвовать и жизнью, и имуществом; но именно с этим то, как видите, большая часть из нас и не может согласиться.

«Нам нужна теперь не жестокость, а снисходительность. Мы видим недовольство народа, которое мы должны стараться смягчить, если не желаем дожить до возстания. Вместе со смертью Пия IV полномочие инквизиторов окончилось; новый папа еще не присылал подтверждения этого полномочия, без котораго еще ни один папа до сих пор не решался вступать в исправление своей должности. Следовательно, теперь именно наступило время, когда ее можно отрешить, не нарушая ничьего права.

«То, что я сказал об инквизиции, может быть отнесено и к эдиктам. Они были вызваны потребностью времени, но время это уже миновало. Такой продолжительный опыт должен же был наконец доказать нам, что против ереси нет средства безплоднее костров и меча. Ведь какие огромные успехи сделала в течение немногих последних лет новая религия в провинциях! И если мы проследим причины этих успехов, то найдем, что важнейшею была достославная твердость тех, которые пали жертвами новой религии. Увлеченные жалостью и пораженные изумлением, свидетели смерти их потом начинали про себя обдумывать, что уж верно истиной должно быть то, что люди утверждают с таким непреодолимым мужеством. Но именно этим-то путем и идет всегда ересь. Если на нее смотрят с презрением, то она распадается в ничто. Это—то же, что железо, которое ржавеет от покоя и изощряется от употребления. Стоит только отвернуться от ереси и она теряет всю свою прелесть, очарование новизны и запретности. И почему же нам не удовольствоваться теми мерами, которыя оправдываемы бывали многими великими правителями? Примеры лучше всего должны руководить нами.

«Сам Филипп, наш всемилостивейший государь, прежде, повидимому, склонялся к пощаде; но советы какого нибудь Гранвеллы и подобных ему заставили его иначе смотреть на вещи. В какой степени это справедливо, сами можете себе представить; а мне уже издавна всегда казалось, что законы должны сообразоваться с нравами, а правила с временем, если только желают законам успеха».

На этот раз принц Оранский обязан был не истине и непреложности своих доводов, поддержанных самым положительным большинством сената, тем, что представления его остались не совсем без значения: этому гораздо более способствовало жалкое положение военной силы и истощение казны. Чтобы отразить первый напор бури и выиграть время, порешили удовлетворить часть требований заговорщиков. Порешено было смягчить указы императора о наказаниях в такой степени, в какой бы он сам смягчил их, если бы мог встать теперь из могилы. Инквизицию следовало не вводить туда, где ея еще не было, а куда она была введена, там предполагалось поставить ее на более снисходительную ногу, или даже совсем прекратить ея действия, так как инквизиторы еще не были утверждены новым папою в своих должностях. Тайному совету поручено было немедленно изготовить на бумаге это заключение сената. Приготовившись таким образом, стали выжидать, какой оборот примет далее заговор.

Сенат еще не успел разойтись, как уже по всему Брюсселю распространилось известие, что лигисты приближаются к городу. Их было всего двести человек конных; но молва преувеличила их число. Правительница, совершенно смущенная, ставит вопрос так: запереть ли ворота перед вступающими в город, или спасаться от них бегством? И то, и другое предложение отвергается всеми; да к тому же и мирный въезд дворян вскоре опровергает все опасения насильственнаго нападения. В первое утро по прибытии в Брюссель они собираются в доме Куилембурга, где Бредероде требует от них вторичной клятвы в том, что они, сверх всех остальных обязанностей, должны защищать друг друга и оружием, если бы то понадобилось. Тут же было им показано письмо из Испании, в котором значилось, что один протестант, котораго все они знали и уважали, был сожжен на медленном огне. Назначен был следующий день, 5 апреля 1566 года, для передачи прошения.

Число заговорщиков в это время простиралось от трех до четырех-сот человек. Между ними находилось много дворян, состоявших в ленной зависимости от знати, а равно и многие из свиты самого короля и герцогини. Предводимые графами Нассауским и Бредероде, они направились шествием, по четверо в ряд, ко дворцу; весь Брюссель в молчаливом изумлении смотрел на необычайное для него зрелище. Все видели перед собою людей, которые выступали настолько бодро и смело, что их нельзя было принять за просителей, и притом во главе их шли два человека, которых никто не привык видеть просящими; с другой стороны, в рядах их заметно было столько смирения и спокойствия, что ни о каком бунте и речи быть не могло. Правительница принимает шествие, окруженная всеми своими советниками и кавалерами Золотого Руна. «Эти благородные нидерландцы, почтительно обращается к ней Бредероде,—которые здесь являются вашему высочеству, и многие другие, которые должны сюда же явиться, вскоре желают вам представить прошение, о важности коего, равно как и о их смирении, может свидетельствовать вам это торжественное явление их перед вашим высочеством. Я, как лицо, на которое возложена обязанность вести речь с вашим высочеством, умоляю вас принять это прошение, не заключающее в себе ничего такого, что бы не согласовалось с благом отечества нашего и с достоинством короля».

—«Если это прошение,—отвечала Маргарита,—действительно, не заключает в себе ничего, не согласующагося с благом отечества и достоинством короля, то нет и сомнения в том, что оно будет удовлетворено». И затем она отпустила лигистов до следующаго дня, когда им надлежало получить от нея ответ на их прошение, о котором она теперь еще раз отправилась советоваться с кавалерами.

«Никогда,—так гласило это прошение,—никогда не отрешались мы от верности своему королю, да и теперь весьма далеки от этого; однако же мы желаем лучше подвергнуться опасности попасть в немилость к своему государю, нежели оставить его в неведении тех дурных последствий, какия угрожают нашему отечеству вследствие насильственнаго введения инквизиции и настоятельной поддержки эдиктов. Долго успокоивали мы себя надеждою на то, что настоящее собрание штатов избавит нас от этих тягостей; теперь же, когда уже нельзя более питать этой надежды, мы считаем своею обязанностью предупредить правительницу о том, что дело может кончиться дурно. А потому и просим ваше высочество отправить в Мадрид благонамеренное лицо, хорошо знакомое с нашим положением, которое бы могло побудить короля, сообразно единогласному желанию нации, уничтожить инквизицию, отменить эдикты и, вместо них, приказать общему собранию штатов составить новые и более человечные. А между тем, пока решение короля не будет обнародовано, мы просим не приводить в исполнение эдиктов и прекратить действие инквизиции». «Если же—так заключалось прошение—на смиренное прошение наше не будет обращено внимания, то мы берем Бога, короля, правительницу и всех ея советников в свидетели, что мы с нашей стороны сделали все возможное, какия бы несчастныя последствия ни произошли из этого».

На следующий день лигисты явились точно таким же шествием пред правительницей, дабы услышать от нея решение. Решение это было написано сбоку прошения и гласило: «Не в моей власти—отменить совершенно инквизицию и эдикты; однако же я согласна, сообразно желаю просящих, послать в Испанию одного из дворян и поддержать всеми силами их ходатайство пред королем. Одновременно с этим должно быть отдано приказание инквизиторам, чтобы они отправляли обязанности свой с возможною умеренностью; в возмездие за это ожидаю от вашего союза, что он воздержится от всяких насилий и ничего не будет предпринимать против католической религии». Как ни был этот общий и нерешительный ответ неудовлетворителен по отношению к лигистам, тем не менее он представлял собою все, что они могли ожидать с каким нибудь вероятием. Исполнение или неисполнение прошения, собственно говоря, не имело ничего общаго с действительною целью союза. Для настоящаго времени достаточно было уже и того, что было хоть что-нибудь, чем можно было попугать, в случае нужды, правительство. А потому и лигисты поступили вполне сообразно своему плану, удовольствовавшись этим ответом и предоставив остальное на разрешение короля. Так как весь фокус этого прошения был придуман только для того, чтобы под личиною просителей скрывать более смелые планы союза до тех пор, пока он настолько окрепнет, что ему можно будет выказать себя в настоящем свете, то лигисты должны были заботиться о том, чтобы удержать на себе подольше эту личину. А потому в новом прошении, которое они подали чрез три дня посл перваго, они стали настаивать на положительном свидетельстве правительницы в том, что они ничего не совершили, кроме исполнения своих обязанностей, и что ими руководило лишь верноподданническое рвение к королю. Когда же герцогиня стала уклоняться от объяснения, то они, не сойдя еще с лестницы, отправили к ней кого-то, кто должен был повторить перед нею ту же просьбу: «Одно только время и ваше будущее поведение—отвечала герцогиня посланному—могут доказать нам чистоту ваших намерений».

Пиры дали начало этому союзу, и пир же придал ему внешнюю форму и законченность. В тот же самый день, когда подано было второе прошение, Бредероде угощал заговорщиков в доме Куилембурга; присутствовало около 300 человек гостей; опьянение придало им много отваги, и храбрость их возрастала с числом. Тут только припомнили некоторые из них, что слышали, как граф Барлэмонт шепнул по-французски правительнице, которая, повидимому, побледнела при передач прошения: «вы не должны бояться горсти этих нищих (gueux)». И действительно, большая часть из них упала так низко вследствие дурного управления своими делами, что вполне оправдывала название, данное графом. Так как в это самое время затруднялись все выбором названия для братства, то это выражение графа и было жадно подхвачено всеми, так как оно под видом смирения скрывало заносчивость их замыслов и в то же время более всего было близко к правде. Тотчас же стали они поздравлять друг друга под этим именем, и все кричали с особенным удовольствием: «да здравствуют гезы (нищие, оборвыши, бедняки)». По окончании стола, явился среди них Бредероде с сумою, какия тогда носили странствующие богомольцы и нищенствующие монахи, повесив ее себе на шею, выпил за здоровье всех присутствующих из деревянной чаши, благодарил за вступление в союз и заявил, что готов жертвовать жизнью и добром за каждаго из них. Все громко кричали то же самое; кубок пошел в круговую, и каждый, поднося его к губам, произносил ту же фразу. Затем каждый получил по нищенской сумме и повесил ее на своем гвоздике. Шум, произведенный этою потехой, привлек внимание принца Оранскаго, графов Эгмонта и фон-Горна, случайно проезжавших мимо дома; они вошли в дом; тут Бредероде, как хозяин, приступил к ним с шумными заявлениями, прося их остаться и выпить с ними стакан вина. Прибытие этих троих именитых гостей вновь подзадорило всех к веселью, и оно стало доходить до полнаго разгула. Что решили под влиянием опьянения, то в трезвом виде привели в исполнение. Народ воочию должен был видеть своих защитников, и ревность партии следовало поддержать каким нибудь видимым знаком: для этого не было лучшаго средства, как открыто носить название гезов и от него произвести внешние признаки братства. И вот, через несколько дней после того, весь город Брюссель кишел пепельно-серыми одеждами, какия обыкновенно носили нищенствующие монахи и кающиеся. Все семейство и вся домашняя челядь каждаго из заговорщиков ничего не носили, кроме этого одеяния. У иных на шапках прикреплены были деревянныя блюда, обтянутыя тонким слоем серебра, такие же кубки и ножи—полное хозяйство нищенствующей братии; другие вешали те же вещи на пояс; на шею вешали они золотую или серебряную медальку—впоследствии известную под названием пфеннинга гезов, на которой с одной стороны выбито было грудное изображение короля, с подписью: «королю предан»; на другой стороне видны были две тесно сжатыя руки, держащия мешок, с подписью под ними: «до нищенской сумы». Этой-то подписи приписывают многие происхождение названия гезов, которое впоследствии носили в Нидерландах все отпавшие от папства и взявшиеся за оружие против короля.

Прежде нежели лигисты разошлись, они еще раз явились к герцогине, чтобы напомнить ей о необходимости мягко относиться к еретикам до получения ответа от короля, дабы не довести народ до крайностей.

На это правительница отвечала им, что надеется принять меры к уничтожению всякой возможности безпорядков; если же, несмотря на это, произойдут какие нибудь безпорядки, то она вынуждена будет приписать их никому иному, как лигистам. А потому она и советует им серьезно, чтобы они точно также постарались выполнить свои обещания, а в особенности не принимали бы в свой союз никаких новых сочленов, не заводили бы более сходок, не затевали бы никаких нововведений. Дабы в то же время успокоить их, велено было тайному секретарю Берти показать им письма, в которых предписывалось инквизиторам и светским судьям соблюдать возможную умеренность по отношению ко всем тем, которые не увеличат своей еретической виновности никаким преступлением против гражданских законов. Перед тем, как удалиться из Брюсселя, они назначили из среды своей четырех представителей для управления делами союза и, сверх того, особых лиц для управления делами в каждой провинции. В самом Брюсселе были оставлены некоторые из гезов для того, чтобы зорко следить за всеми действиями двора.

Тотчас после принятия прошения от дворян правительница приказала тайному совету наметить новую форму эдиктов, которые должны были составлять как-бы нечто среднее между указами короля и требованиями. заявленными со стороны лигистов.

Положение дел около этого времени так изменилось, и шаг, сделанный дворянством, так ускорил приближение полнейшаго разрыва с правительством, что принцу Оранскому и друзьям его показалось невозможным держаться долее той средней, примирительной политики, которую поддерживали они между республикой и двором. То недоверие, с которым Филипп смотрел на них, то невнимание, с каким уже давно принималось их мнение, и та сдержанность, какую постоянно видели они со стороны герцогини,—все это способствовало охлаждению их служебнаго рвения и увеличению трудности той роли, которую они приняли на себя с таким отвращением. К тому же из Испании дошли слухи, на основании которых нельзя было сомневаться в том, что король разгневан прошением дворянства и недоволен поведением членов государственнаго совета в данном случае; а потому и следует с его стороны ожидать таких мер, которыя они—как опора отечественной свободы и как люди, по большей части находившиеся в дружественных и родственных связях с лигистами—никогда бы не могли решиться привести в исполнение. Из этого опаснаго затруднения они могли выйти, только совершенно удалившись от дел; этот путь, уже однажды ими избранный, и в настоящем случае был для них почти обязательным. На них смотрела вся нация. Неограниченное доверие к их настроению, всеобщее почтение к ним, близкое к поклонению,—все это облагороживало то дело, которое они называли своим, и уничтожало тех, которые решались это дело покинуть. Их участие в управлении государством, хотя бы оно и было лишь пустым словом, все же обуздывало враждебную им партию. Их неодобрение, даже если бы оно было и не совсем искренне, все же смущало и лишало бодрости партию противников, которая поднялась бы во всей своей силе, если бы могла разсчитывать, хоть издалека, на столь важное для нея одобрение.

Все эти поводы побудили теперь принца оставить правительницу и покинуть окончательно занятия делами государственными.

Между тем гезы разсеялись по всем провинциям и всюду распространяли благоприятнейшия известия об успехе своего предприятия. По уверениям их, свобода вероисповедания была теперь уже навсегда утверждена, и там, где их уверениям не вполне доверяли, они дополняли разсказы свои ложью. Так, например, они показывали поддельное письмо кавалеров Золотого Руна, в котором им торжественно заявляли, что отныне никому более уже не следует опасаться из-за вероисповедания ни тюрьмы, ни ссылки, ни смертной казни, и в случае, если, при различии в вероисповедании, кто нибудь провинится даже в политическом преступлении, то судьями его должны быть только лигисты; и такие порядки должны были длиться до тех пор, пока король, с согласия сословий, не изменит этого распоряжения. Как ни старались кавалеры Золотого Руна, при первом известии о таком обмане, вывести нацию из заблуждения, в которое она впала, все же эта выдумка в самое короткое время успела оказать важныя услуги лигистам, Не говоря о том, что слух этот посеял некоторое недоверие между правительницей и кавалерами и подкрепил мужество протестантов новыми надеждами—он всем тем, которые стремились к нововведениям, дал в руки нечто вроде права. В течение того краткаго периода времени, пока ему верили, он подал повод к множеству буйств, способствовал распространению своеволия и необузданности в правах граждан. Тотчас после распространения этого известия, протестанты, бежавшие из отечества от преследований и разставшиеся с ним так неохотно, вернулись в отечество; все, скрывавшиеся в самом отечеств, тотчас вышли на свет божий из своих убежищ; те, которые преклонялись доселе лишь в глубине сердца своего на сторону новой религии, ободренные терпимостью новых актов, стали признавать ее прямо и открыто. Имя гезов приобрело в провинциях громкую известность; их стали называть опорами религии и свободы; партия их возрастала безпрестанно, и многие купцы стали носить их знаки. Учреждение союза гезов придало всему совсем иной оборот. Ропот подданных, дотоле безсильный и ничтожный, потому что это был не более, как говор отдельных лиц, теперь грозно сплотился в одно тело и, благодаря тесной связи, получил силу, направление и стойкость. Каждая задорная голова могла теперь видеть в себе одного из участников почтеннаго и грознаго целаго и надеялась придать более значения своей доле безумной смелости, внося ее, как составную часть, как вклад, в это скопище, служившее выражением всеобщаго недовольства.