XXXVII. СМЕРТЬ ВИЛЬГЕЛЬМА ОРАНСКАГО И ОЦЕНКА ЕГО ЛИЧНОСТИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

(По соч. Мотлея: «История нидерландской революции», т. III)

Объявление принца Оранскаго вне закона принесло свои плоды; на жизнь его делались постоянныя, хотя и безуспешныя покушения, в видах приобретения обещанной награды. В продолжение двух лет было сделано пять покушений на жизнь принца, и инициатива всех их принадлежала испанскому правительству. Вскоре последовало и шестое.

Летом 1584 г. Вильгельм Оранский жил в Дельфте, где жена его родила в предъидущую зиму сына, знаменитаго впоследствии штатгальтера Фредерика Генриха. Французский двор прислал в Дельфт нарочнаго с известием о смерти герцога Анжуйскаго. В воскресенье утром, 8 июля 1584 г., принц Оранский еще в постели прочел депеши и велел привести к себе привезшаго их курьера, чтобы поразспросить его о болезни герцога Анжуйскаго. Курьера тотчас же ввели в спальню принца; он оказался неким Франциском Гюйоном, как он сам назвал себя. В начале весны человек этот обращался—и не безуспешно—к принцу Оранскому с просьбою о пособии на том основании, что он сын одного безансонскаго протестанта, казненнаго за свою веру, и сам ревностно предан реформатской религии. Он казался юношей набожным, способным только распевать псалмы, преданным кальвинистом, который не выходил на улицу иначе, как с библией или молитвенником под мышкою, слушал проповедь с примерным благоговением. Тихий, ненавязчивый 27-летний юноша, маленькаго роста, худощавый, с ничего неговорящей, весьма обыденной наружностью, он казался личностью совершенно ничтожною. Всякий, кто давал себе труд подумать о невзрачном, робком бургундце, приходил к заключению, что это личность совершенно безобидная, но в то же время неспособная ни к какому сколько нибудь серьезному делу; вообще, он ничем не обращал на себя внимания. А между тем, под этой невзрачной внешностью скрывался смелый и отчаянный дух; эта мягкая, безобидная натура носилась в течение семи лет с страшным умыслом, выполнение котораго откладывать долее было невозможно.

Франциск Гюйон, этот кальвинист и сын замученнаго кальвиниста, был на самом деле Бальтазар Жерар, фанатический католик, отец и мать котораго были еще живы и находились в Бургундии. Несовершеннолетним юношей он возъимел уже умысел убить принца Оранскаго, «который в продолжение всей своей жизни должен был, повидимому, остаться врагом католическаго короля и старался всеми силами нарушить покой римско-католической апостольской религии».

Как только принц Оранский был объявлен вне законов, Бальтазар, сгорая желанием осуществить свою заветную мечту, уехал из дома и прибыл в Люксембург. Тут он узнал, что его предупредил Жорегуай. Известие это обрадовало его: оно давало ему возможность не подвергаться лично опасности. Считая принца убитым, он поступил клерком к секретарю графа Мансфельда, губернатора Люксембурга. Вскоре распространилось известие о безуспешности покушения Жорегуая; при этом известии, «закоренелое решение» Жерара заговорило в нем с большею силою, чем когда либо.

В марте 1584 года Бальтазар покинул Люксембург и прибыл в Трев. Тут он сообщил свой замысел регенту иезуитской коллегии. Сей достойный муж выразил полное сочувствие предприятию, дал Жерару свое благословение и обещал сопричесть его к лику мучеников, если он падет жертвою своего покушения.

Герцог Пармский давно подъискивал человека, способнаго убить принца Оранскаго. Подобно Филиппу, Гранвелле и всем прежним губернаторам, он сознавал, что это единственное средство сохранить за королем хоть часть страны. Время от времени к нему являлись охотники до убийства с предложением своих услуг, и Александр, герцог Пармский, переплатил не мало денег разным итальянцам, испанцам, шотландцам, англичанам; но все они растрачивали полученныя деньги, не попытавшись на покушение. Впрочем, некоторые из них выжидали, повидимому, удобной минуты для совершения преступления, и в это самое время в Дельфте находилось четыре человека, незнакомые друг другу и принадлежавшие к различным национальностям: все они искали случая убить Вильгельма Молчаливаго. Наконец, обратился к герцогу Пармскому с предложением своих услуг Жерар. Этот маленький беглый клерк показался, однакож, герцогу совершенно неспособным на такое важное предприятие, требовавшее силы и энергии, и, вскоре по получении его письма, он отпустил его. Но убеждения приближенных герцога заставили его взглянуть на дело другими глазами, и он послал к незнакомцу своего довереннаго агента разузнать о подробностях замысла. Агент убедил Жерара изложить свой план письменно.

В письме этом Жерар объяснил, что намеревается представиться принцу Оранскому в Дельфте, в качестве сына казненнаго кальвиниста, заявить ему, что сам горячо, хотя втайне, предан реформатской религии, и просить принца принять его к себе на службу, чтобы этим избавить его от преследований папистов. Затем он повторял, что его побудила взяться за это дело исключительно ревность к вере и истинной религии, охраняемой пресвятой матерью, католической, апостольской и римской церковью, и усердие к службе его величества.

Без сомнения, Жерар был экзальтированный энтузиаст, но не исключительно энтузиаст. Он убедил себя, что задуманное им дело—дело доблестное, и ни мало не страшился за его последствия. Однакож он далеко не был так безкорыстен, как старался выказать себя в письмах. Напротив того, при свиданиях с агентом герцога Пармскаго, он говорил ему, что не имеет никаких средств к существованию и задумал это дело, чтобы обогатиться; что он полагается в этом отношении на герцога Пармскаго, который, конечно, выхлопочет ему награду, обещанную тому, кто умертвит принца Оранскаго. Наконец, Жерар приступил к осуществлению своего давнишняго замысла. Приехав в Дельфт, он добился того, что был принят в свиту принца Оранскаго.

10 июля 1584 г., в исходе двенадцатаго часа, принц шел под руку с женою, в сопровождении членов своего семейства, в столовую. Жерар появился на пороге столовой и стал просить паспорта. Принцессу поразила бледность и взволнованный вид молодого человека, и она с безпокойством спросила у мужа, что это за человек. Принц небрежно заметил, что «это просто человек, которому нужен паспорт», и тотчас приказал своему секретарю изготовить этот паспорт. Принцесса не успокоилась и заметила, что «никогда не видала такой неприятной наружности». На самого Оранскаго наружность Жерара не произвела никакого впечатления, и он во все время обеда сохранял свою обычную веселость, разговаривая преимущественно с бургомистром Леварденом, единственным гостем за этим семейным обедом, о политическом и религиозном положении Фрисландии. В два часа общество встало из-за стола. Принц шел впереди, направляясь во внутренние покои наверху. Столовая находилась в нижнем этаже и сообщалась с маленькою четыреугольною переднею, из которой был выход на двор. Из этой же передней шла деревянная лестница в следующий этаж. Налево от лестницы, в стене находилась глубокая ниша, полузакрытая дверью; из этой ниши был выход в переулок. Лестница освещалась широким окном. Выйдя из столовой, принц стал медленно подыматься по лестнице. Едва занес он ногу на вторую ступеньку, как из ниши вышел человек и, на разстоянии одного или двух футов, выстрелил в него из пистолета. Три пули попали в принца; одна из них пронзила его навылет и ударилась с силою о противоположную стену. Почувствовав рану, принц воскликнул по-французски: «О, Боже мой, умилосердись надо мной! О, Боже, умилосердись над этим бедным народом!»

Это были последния слова, произнесенныя им; только когда сестра его, Екатерина Шварцбург, спросила его, предает ли он душу свою Иисусу Христу, он глухо отвечал: «да». Принца на минуту посадили на лестнице, где он тотчас же впал в забытье. Затем его перенесли в столовую, на диван, где он чрез несколько минут испустил дух на руках жены и сестры.

Вильгельму Оранскому в день его смерти был 51 год слишком. Принц был погребен в Дельфте, оплакиваемый всем народом. Ничья смерть не оплакивалась так искренно, так горячо и так заслуженно.

Жизнь и труды принца Оранскаго дали освобожденной стране прочныя основания; но смерть его отняла всякую надежду на соединение всех Нидерландов в одну республику. Усилия недовольных дворян, религиозные раздоры, замечательныя политическия и военныя способности Пармы—все соединилось вместе с невозвратимою смертью Вильгельма Молчаливаго, чтобы оторвать навсегда южныя и католическия провинции от северной конфедерации. Пока принц жил, он был отцом всей страны; Нидерланды, за исключением только валлонских провинций, составляли одно целое. Не смотря на раздоры и бедствия продолжительной гражданской войны, страна была все-таки объединена; существовало одно сердце, один руководящий ум, на которые возлагала надежды патриотическая партия всей страны. Филипп и Гранвелла не ошиблись, разсчитывая на выгоды, которыя доставит им смерть принца, разсчитывая на то, что рука убийцы окажется действительнее всех оков испанских и итальянских дипломатов, всех войск, которыя в состоянии выслать Испания. Выстрел ничтожнаго Жерара уничтожил для Нидерландов возможность объединения, тогда как при жизни Вильгельма было единство в политике, единство в истории страны.

На следующий год Антверпен, бывший до сих пор центром, вокруг котораго сосредоточивались народные интересы и историческия события, пал перед усилиями герцога Пармскаго. Город, бывший так долго самою свободною и самою богатою столицею Европы, навсегда упал на степень провинциальнаго городка. Его падение, в связи с другими обстоятельствами, довершило окончательное отделение Нидерландов. Голландия и Зеландия, со смертью Оранскаго, провозгласили себя независимыми. Страна, которую Вильгельм навсегда освободил от гнета испанской тираннии, продолжала существовать в течение двух столетий слишком, в качеств большой и цветущей республики, под последовательным управлением его сыновей и потомков.

Жизнь его дала существование независимой стране, смерть определила ея границы. Еслиб он прожил еще 20 лет,—вместо семи провинций, она состояла бы, может быть, из семнадцати; имя испанцев было бы забыто в нижней Германии и кельтической Галлии. Хотя еще двум поколениям пришлось пережить все ужасы войны до тех пор, пока Испания согласилась признать ея правительство, но и до этого признания соединенные штаты сделались уже первою морскою державою и превратились в одну из могущественных республик в мире. Религиозную же и гражданскую свободу и политическую независимость страна приобрела еще при жизни Вильгельма; иноземная тиранния была на веки сломлена на его глазах. Республика существовала de facto со времени провозглашения отложения в 1581 г. История развития Нидерландской республики есть вместе с тем биография Вильгельма Молчаливаго.

Принц Оранский был высокаго роста, крепкаго и мускулистаго сложения, довольно худощав. Глаза, волосы, борода были темные; цвет лица смуглый; маленькая, симметрическая, сжатая, подвижная голова обличала воина; высокий лоб, преждевременно изборожденный морщинами—государственнаго человека и мудреца. Из нравственных качеств Оранскаго самым выдающимся была набожность. Он был в высшей степени религиозным человеком. Упование на Бога поддерживало и утешало его в наиболее тяжелыя минуты жизни. Безусловно полагаясь на благость и премудрость Всемогущаго, он с улыбкою встречал опасность и сохранял, при постоянных трудах и испытаниях, почти сверхъестественную ясность духа. Но, не смотря на всю свою набожность, Вильгельм Оранский был терпим к заблуждениям других. Искренно, сознательно преданный реформатской религии, он, тем не менее, готов был предоставить свободу вероисповедания католикам, с одной стороны, анабаптистам—с другой, понимая как нельзя лучше, что нет ничего грустнее религиознаго реформатора, который становится гонителем в свою очередь. Твердость его не уступала набожности. Стойкость, с которою он выносил на своих плечах все бремя неравной борьбы, вызывала удивление даже в его врагах. Скала на океане, «спокойная среди бушующих волн», была любимою эмблемою, которою друзья изображали его стойкость.

Высокое звание, почти царственное состояние,—он всем пожертвовал для блага родины и сделался почти нищим, был объявлен вне законов. Спустя десять лет после его смерти, счеты между его душеприкащиками и братом Иоанном доходили до 1.400.000 флоринов. Деньги же были взяты им у графа под залог различнаго недвижимаго и движимаго имущества. Кроме того, он задолжал и всем остальным своим родственникам, так что имущество его перешло к детям, обремененное долгами. Росточая на служение стране огромныя суммы денег и решительно отказываясь от заманчивых предложений королевскаго правительства, он, с другой стороны, доказывал свое безкорыстие, упрямо отстраняясь из года в год от верховной власти над провинциями и приняв перед самою смертью, когда отказ сделался решительно невозможным, только ограниченную конституционную власть над тою частью провинций, которою в настоящее время управляют его наследники. Он жил и умер не для себя, а для своей страны; предсмертныя слова его были: «Боже, умилосердись над этим народом!»

Умственныя способности его были сильно развиты и многосторонни. Он обладал практическими способностями великаго полководца, и друзья его утверждают, что во всей Европе не было равнаго ему по военному гению. Отзыв этот, без сомнения, преувеличен личною привязанностью, но сам император Карл был высокаго мнения об его военных способностях. Вечными памятниками блестящих военных способностей принца Оранскаго останутся его укрепление Филипевиля и Шарлемонта в виду неприятеля, переход через Маас на глазах Альбы, его неудачная, но превосходно задуманная компания против этого полководца, великолепный план выручки города Лейдена, начертанный им и успешно приведенный в исполнение под его руководством в то время, как он сам лежал больной в постели. Более чем кто-либо обладал он великими достоинствами солдата—стойкостью в бедствии, преданностью долгу, твердостью духа в неудаче. Целым рядом неудач он достиг решительной победы. Он основал свободную республику, под батареями инквизиции, наперекор самой могущественной монархии. Он был победителем в самом высоком значении этого слова, потому что завоевал свободу и право на национальное существование целому народу. Борьба продолжалась долго, и принц пал в ней, но победа осталась за погибшим героем, а не за оставшимся в живых монархом. Не следует забывать, что ему приходилось бороться далеко не равными силами. Войска его состояли обыкновенно из наемников, способных к возмущениям накануне сражения; между тем как противниками он имел самых лучших ветеранов Европы, предводительствуемых первейшими полководцами того времени. Не имя при себе ни одного знающаго или опытнаго офицера, кроме своего брата Людовика, а со смертью его оставшись совершенно одиноким, Вильгельм Оранский поборол Альбу, Реквезенса, Дон-Хуана и Александра Фарнезе—людей, имена которых стоят в ряду самых громких имен военной истории. Это одно уже служить блестящим доказательством его военных способностей. В минуту его смерти только две провинции остались под властью Испании; только Артуа и Геннегау подчинялись Филиппу; остальныя же пятнадцать провинций находились в состоянии открытаго возмущения и торжественно отложились от своего короля.

Его политическия способности стоят вне всякаго сомнения. Он был положительно первым государственным человеком своего времени. Быстрота соображения соединялась в нем с осмотрительностью, которая побуждала его зрело обдумывать последствия своих наблюдений. Он был глубоким знатоком человеческой природы. Он играл на страстях и чувствах великой нации, как на инструменте, и руке его редко не удавалось извлечь гармонию из самых диких звуков. Мятежный Гент, не признававший над собой никакой власти, котораго сам гордый император мог только сокрушить, а не обуздать, покорно смиряется под рукою Оранскаго. При жизни Оранскаго Гент был тем, чем должен бы был навсегда остаться—оплотом народной свободы, как прежде был его колыбелью. По смерти принца, он сделался ея могилою. Уменье Оранскаго управлять людьми проявлялось в самых разнообразных формах. Он был красноречив и говорил иногда с увлечением, но предпочитал холодную аргументацию и всегда был логичен. Впечатление, которое он производил на своих слушателей, было безпримерно в истории этой страны или эпохи; однако же он никогда не унижался до лести народу, не следовал за ним, а направлял его на путь долга и чести, и чаще громил пороки, чем подделывался под страсти своих слушателей. Скупость, зависть, своеволие, измена всегда подвергались им заслуженной каре. Он безстрашно являлся перед штатами и народом в минуты крайняго раздражения их и говорил им правду в лицо. Суровый каратель общественных пороков, слишком честный для того, чтобы льстить,—он обладал в то же время красноречием, способным увлекать и убеждать. Он умел затрогивать ум и сердце своих слушателей. Его речи, импровизированныя или приготовленныя, его письменныя послания к генеральным штатам, к провинциальным властям, к городским советам, его частная переписка с людьми всех сословий, начиная с императоров и королей и кончая секретарями и даже детьми,—отличаются легкостью слога и полнотою мысли, силою выражений, редкою в то время историческою эрудициею, богатством фантазии, теплотою чувства, широтою взглядов, ясностью мысли,—словом, всеми достоинствами, которыя поставили бы его на ряду с лучшими мыслителями его времени, если бы он не оставил по себе других памятников, кроме памятников своего красноречия. Плодовитость его в этом отношении была замечательна. Сам Филипп не мог превзойти его трудолюбием; сам Гранвелла не мог поспорить с ним плодовитостью. Оранский говорил и писал одинаково хорошо по-французски, немецки и фламандски; кроме того, он знал испанский, итальянский и латинский языки. Одной его переписки хватило бы на то, чтобы наполнить жизнь дюжиннаго человека. Целые томы его речей и писем напечатаны, и, кроме того, в нидерландских и германских архивах хранится еще много документов, написанных его рукою, которым, вероятно, никогда не суждено увидеть свет.

Усилия, предпринятыя самым трудолюбивым и деятельным из тираннов на погибель Нидерландов, побороли деятельность самаго неутомимаго из патриотов. Трудно найти в нем какия либо черты, заслуживающия серьезнаго порицания; но враги его изобрели для этого весьма простой способ: не будучи в состоянии найти в его характере мелких недостатков, они решились очернить его целиком. Бриллиант под их рукою оказался поддельным. Патриотизм его был лицемерием, самоотвержение и великодушие—лицемерием. Им руководило только честолюбие, только стремление к личному возвышению. Они не пытались отрицать его талантов, его трудолюбия, его громадных пожертвований; они осмеивали только мысль, что он действовал под влиянием безкорыстных побуждений.

Один Бог знает сердце человека; он один в состоянии проникать в запутанную сеть человеческих побуждений и открывать тайныя побуждения человеческих действий. Но тщательное изучение неоспоримых фактов и различных оффициальных и частных документов показывает, что судя, по всем ведомостям, не было человека, который бы действовал под влиянием более безкорыстнаго патриотизма.

Был ли принц Оранский труслив от природы или нет, но до самой последней минуты он выказывал изумительное мужество: при осадах и на поле битвы, в смертоносной атмосфере зараженных эпидемией городов, при истощении ума и тела усиленными трудами и тревогами, среди постоянных замыслов убийц—он ежедневно подвергался смерти во всех ея видах. В продолжение двух лет было открыто пять покушений на его жизнь. Знатность и богатство предлагались всякому злодею, который лишит его жизни. Раз он получил почти смертельную рану в голову. Даже и храбрый человек, поставленный в такия условия, стал бы подозревать ловушку на каждом шагу, кинжал в каждой руке, яд в каждом сосуде. Оранский же, напротив, был всегда весел и не принимал никаких особых мер предосторожности. «Господь в своей благости,—говорил он с безъискуственною простотою,—поддержит мою невинность и честь в продолжение моей жизни и на будущие века; я давно уже посвятил свое состояние и жизнь на служение Ему. Он поступит, как Ему будет угодно, для прославления собственнаго имени и моего спасения». Даже зловещая наружность Жерара, когда он в первый раз показался в дверях столовой, не возбудила его подозрений. Он посмеялся пророческому страху жены при виде убийцы и до последней минуты был весел, как всегда. Он обладал тем, что языческий философ считал высшим благом—здоровым умом в здоровом теле. По смерти организм его был найден в таком превосходном состоянии, что он прожил бы еще долго, не смотря на все перенесенныя им испытания. Отчаянная болезнь его в 1547 г., страшная рана, нанесенная ему Жорегуа в 1582 г., не оставили по себе следов. Доктора нашли организм его в совершенном порядке. Он был веселаго темперамента: за столом, умеренныя наслаждения котораго служили ему единственным отдыхом, он был всегда оживлен и весел; эта веселость была частью естественная, частью притворная. В минуту самых тяжелых испытаний для страны он надевал на себя маску веселости, далеко не соответствовавшую его душевному настроению, и эта кажущаяся веселость в критическия минуты вызывала осуждение со стороны тупоумных глупцов, которые не в состоянии были понять ея глубокаго смысла и не могли помириться с легкомыслием Вильгельма Молчаливаго. В продолжение всей своей жизни он нес с улыбкою бремя народнаго бедствия. Имя этого народа было его последним словом, за исключением его простаго «да», которым солдат, сражавшийся всю жизнь за правое дело, умирая, предал душу «своему великому полководцу—Христу». Народ относился к нему с любовью и признательностью; он доверял «отцу Вильгельму», и никакая черная клевета не в состоянии была затмить перед ним блеск высокаго ума Оранскаго, от котораго народ этот привык ждать совета в минуты самых тяжелых бедствий. Он был путеводною звездою доблестной нации, и, когда он умер, дети на улицах плакали о нем.