XXXVIII. ФРАНЦИСК I И ЕГО СИСТЕМА ВНУТРЕННЯГО УПРАВЛЕНИЯ

(Из соч. Ранке: «Frankreich im Zeitalter der Reformation», B. I)

По смерти Людовика XII французский престол достался молодому Франциску Ангулемскому, из второй линии Орлеанскаго дома.

Он прежде всего, как это обыкновенно делают все наследники престола, обратил внимание на темныя стороны предшествовавшаго правления. Мать его, Луиза Савойская, руководившая его юностью, женщина энергическая, с умом и властолюбием, находилась в явной оппозиции со двором. И мать, и сын были одинаково убеждены, что Людовик XII делал слишком много уступок в правах королевской власти; они были в высшей степени недовольны его уступчивостью относительно парламента и особенно его политикой в духовных делах. В самом судебном сословии были люди, которые настаивали на изменении этой системы, они искали сближения с Ангулемским домом. Первым правительственным действием Франциска I было то, что он назначил канцлером государства знатнейшаго из этих людей, Антуана Дюпра, который когда-то, в присутствии Людовика XII, заводил об этом предмете разговор с тогдашним канцлером.

Затем Франциск обратил свое внимание на иностранныя дела и решился привести в исполнение план похода против Милана, так как даже уже его предшественник все приготовил для этого похода, хотя это стоило ему необыкновенных усилий и напряжения.

«Я приду,—говорил Франциск I венецианцам, которые в то время ничего больше не желали, как только его прибытия,—одержу победу, или умру». Он провел свои войска через Альпы по дороге, по которой до тех пор не отваживался пройти ни один военный отряд. Молодому королю суждено было в первом же деле окружить себя блеском личной храбрости. Кто не знает о том, что он во время ночи, которая прервала битву при Мариньяно, отдыхал в полном вооружении на лафете и что на следующее утро он с новым мужеством продолжал сражение и одержал победу? Следствием этой победы было обратное завоевание Ломбардии; утверждают, будто только от него одного зависело сделаться властителем всей Италии.

Но на этот раз его намерения не простирались так далеко: он остановился на половине своей дороги; он не оказал поддержки флорентинцам, которые ждали от него своего освобождения от владычества Медичи, а, напротив, поспешил в Болонью, чтобы заключить здесь с главою этого дома, папою Львом X, договор для прекращения как духовных, так и светских споров. Подобно тому, как он швейцарцам возвратил следуемыя им пенсии и заключил с ними вечный союз, не обращая внимания на издержки, возможное уменьшение которых входило в систему предшествовавшаго царствования, так и вообще он заботился не о том, чтобы осуществлять намерения своего предшественника и возобновлять его связи и отношения, но о том, чтобы навсегда основать прочное положение.

Переговоры с папой имели тем большее значение, что они касались основного закона государства. Во Франции думали, что король, в качестве победителя, заставит наконец папу принять прагматическую санкцию(1). Однако, очень сомнительно, было ли это возможно. Этот закон уже несколько раз был осужден папами. И мог ли Лев X подчиняться ему вследствие поражения, понесеннаго его союзниками и причиненнаго этим временнаго затруднения, и тем стать в противоречие с своими предшественниками, с церковным собором, преданным римскому престолу, и с интересами курии? Окружающие короля уверяли, что папа скорее объявит Францию еретическою, возстановит все державы в мире против французов и прежде всего затруднит для них возвращение в отечество. Но король сам был противником прагматической санкции; он с намерением поручил ведение переговоров своему новому канцлеру, который также был противником ея.

Вследствие этого и произошло то, что совещания повели не к утверждению этого закона, как все ожидали, но к отмене его. Политическая необходимость совпадала здесь с желанием произвести существенную перемену в государстве. Если соглашение, которое было достигнуто, именно конкордат 1516 г., и было выгодно для папства теоретически и практически,—теоретически потому, что полагало конец притязаниям соборов стать выше папы, заявленным и утвержденным на базельском соборе, а практически потому, что возвращало ему высшую церковную юрисдикцию, пользование прежними доходами и, наконец, аннаты,—то оно принесло еще большую выгоду авторитету королевской власти. В то время во Франции считалось 10 архиепископств, 83 епископства, 527 аббатств, и король, с незначительными ограничениями, получал право производить назначения на эти все места.

Прагматическая санкция составляла часть системы умеренной монархии,—системы свободы выборов и совещаний, господствовавшей во Франции. Привилегии, дававшияся этим законом, служили предметом гордости; с ними соединялись разнообразныя прерогативы корпорации и частных лиц, и потому известие об его отмене могло быть встречено не иначе, как с неудовольствием. Против отмены возставали духовенство, университет и парламент. Но духовенство король адресовал к папе, с которым оно и могло спорить, если хотело. Парламенту же он объявил, что он не желает иметь у себя венецианскаго сената; законы и учреждения только потому имеют силу, что этого желали его предшественники: он имеет точно такую же власть, какую имели они, и постановляет теперь другие законы. Когда парламент решился наконец внести конкордат в свои протоколы, то заметил при этом, что соглашается на это только потому, чтобы избежать еще большаго несчастия. После того, как дело устроилось таким образом, сопротивление университета уже не имело никакого значения.

С принятием конкордата, королевская власть решительно оставила тот путь, по которому она шла до сих пор. Она отреклась от духовных принципов, которые были усвоены ею 80 лет назад, в великую минуту, и с тех пор прочно укрепились, и с которыми Франция сжилась. Неограниченное влияние королевской власти сделало успехи, имевшие обширное значение.

Таким образом, в первые же годы царствования Франциск I приобрел авторитет в своей стране, невиданный до сих пор, и вместе с тем занял блестящее положение в Европе. Его превозносили, как героя, и он пользовался славой, которая была гораздо выше его заслуг. Сочинялись разговоры между Цезарем, первым покорителем гельветов, и королем Франциском, вторым Цезарем, победителем и усмирителем швейцарцев. «Я ходила пешком, говорила его мать, Луиза, к Богоматери Фонтенской, чтобы поручить ей того, котораго я любила больше, чем самое себя; это мой сын, славный и торжествующий Цезарь, покоритель гельветов».

Для королевской власти прежде всего было выгодно то, что французское духовенство, вследствие конкордата, стало к ней в весьма зависимое положение. Кардиналы составляли часть придворнаго штата Франциска I; он выбрал своих посланников из духовнаго и высшаго судебнаго сословия; он помещал своих ветеранов в монастыри и приказывал давать им содержание; главным же образом—он собирал с церкви значительныя суммы.

До сих пор духовенство платило подать на государственныя потребности; однако на взимание следующих с него десятин всегда требовалось предварительное разрешение папы. В 1532 г. Климент VII сделал затруднения для этого разрешения. Франциск I, возмущенный этим тем более, что свидание с Генрихом VIII особенно расположило его к оппозиции св. престолу, по возвращении своем с этого свидания, без всякаго разрешения предписал уплату десятины. Духовенство не отважилось отказать в ней. С тех пор вошло в обыкновение, что королю платилась такая десятина, какую он считал нужным требовать. Десятинный сбор составлял 400,000 франков, но в некоторые года он доходил до 500,000. Духовенство не всегда собиралось, чтобы вотировать ее; обыкновенно король разсылал по всем епископским резиденциям бумагу только за своей подписью и со своей печатью, и в ней обозначал сумму, какая нужна была в пособие короне. Капитул раскладывал эту сумму на все приходы; она немедленно уплачивалась и отсылалась. Король говорил, что он сам хорошо знает, что он не имеет права налагать подати на духовенство, но ведь нигде же не запрещено просить добровольной уплаты податей; он, раздающий всем духовныя места, приносящия доходы, может же принять что нибудь от людей, облагодетельствованных им этим способом. Папа смолчал на это, и нунций не сопротивлялся.

При Франциске I была в обычае продажа судебных мест в парламенте. Начали с того, что стали дозволять старейшим членам передавать свои места даже менее достойным преемникам, если только при этом уплачивалась известная сумма; затем дошло до того, что стали учреждать новыя места с тем, чтобы иметь возможность продавать их. Замечательно, что Дюпра, исчисливши все основания, говорящия против такого порядка, в то же время давал инструкции, чтобы он был введен, так как он был необходим для удовлетворения потребностям казны; опасности войны оправдывали все. Подобно судебным, были продаваемы и административныя места. Существует, говорит Марино Кавалли, безчисленное множество чиновников, которые купили себе свои места: сборщики податей и казначеи, советники и президенты, королевские адвокаты в каждом маленьком местечке; их так много, что достаточно было бы и половины, и все-таки число их увеличивается с каждым днем. Ежегодный доход от продажи мест он считает в 40,000 франков. Но и этих чрезвычайных доходов было недостаточно: подати, которыя платил народ, увеличились вчетверо и даже в пять раз.

Французские короли считались самыми неограниченными государями в свете; народ исполнял все. что они требовали. Император Максимилиан, со свойственною ему наивностью, сказал однажды, что он, император, есть король королей, потому что никто не считает себя обязанным повиноваться ему; испанский король есть король людей, потому что ему хотя и делают возражения, но все таки повинуются; французский же король есть король как будто над животными, потому что никто не осмеливается отказать ему в повиновении. Однажды в разговоре венецианский посланник упомянул об этих словах императора; Франциск I сильно расхохотался при этом, так как, действительно, эти слова оказывались очень меткими, если сравнить прения имперскаго сейма, в которых император являлся просто только председателем, и бурныя прения с оппозицией партий кортессов Аррагонии и Кастилии с положением дела во Франции, где сословия созывались только в чрезвычайных случаях, и воля короля решала все, и потому Франциску I приятно было чувствовать превосходство своей власти и видеть признание его другими.

Если же он действительно думал, что он может делать все, что ему лично угодно, то это была ошибка, и он забыл о прежних временах.

В истории прежней королевской власти, как она некогда существовала у романских и германских наций, это вообще один из важнейших вопросов, как относился авторитет, лично принадлежавший государю, к авторитету, вытекавшему для него из обстоятельств и положения вещей, или как относилось добровольное повиновение к вынужденному. Тайна власти заключалась в том, чтобы оба авторитета совпадали вместе. В государе из древняго рода, связавшаго свою жизнь с судьбою страны, нация видела ручательство за все совершившееся, гарантию своей будущности, и с доверием вверяла себя его управлению. Без этого естественнаго авторитета нельзя было бы ничего сделать, но и личность государя также должна была соответствовать высокому призванию, возложенному на него.