XXXIX. ХАРАКТЕРИСТИКА ФРАНЦИСКА I

(Из соч. Ранке: „Frankreich im Zeitalter Reformation“)

При первом взгляде на Франциска I в нем был виден прежде всего энергичный, красивый мужчина. Своею наружностью он выдавался перед всеми; он был высок ростом, имел широкия плечи и широкую грудь, темные волосы, покрывавшие всю голову, и свежий цвет лица. В его выражении не было, может быть, известной мягкости и нежности, но зато все дышало в нем мужественностью и полнотою жизни, какою-то сознававшею себя царственностью.

Короли тогда еще не имели постоянной резиденции, но, постоянно разъезжая по стране, были, однако, окружены многочисленным и блестящим двором; дворяне, признававшие короля своим особенным главою, считали своею обязанностью и своим преимуществом следовать за ним так часто и так долго, как это позволяли их обстоятельства. Но и люди других сословий и других профессий также старались присоединиться ко двору. Обыкновенно при дворе насчитывалось 6,000 лошадей, а в мирное время, когда все стремилось ко двору, 12,000 и даже иногда до 18,000. Глаза всех устремлены были на короля, и всякий чувствовал свою зависимость от его хорошаго мнения и расположения, даже в своих частных делах, и тем более еще, что король лично мог раздавать столько милостей. Двор представлял собою собрание всего, что в нации было знаменитаго, блестящаго и стремившагося вперед; все это постоянно менялось, а двор оставался таким же.

Франциск I заботился о том, чтобы не было недостатка в дамах, без которых двор представлялся ему, как луг без цветов. Это же заставляло его обращать особенное внимание на свою наружность. В общество дам он любил являться в золототканном камзоле, сквозь отверстия котораго выступало тончайшее белье, в шитом плаще с золотыми кистями. Он желал делать впечатление своей личностью. Едва ли справедливо все то, что разсказывают об его чувственности; по крайней мере, это не надежные разсказы. Однако мы имеем достаточно фактов для того, чтобы сказать, что он, не соблюдая границ целомудрия и нравственности, подавал собою дурной пример современникам и потомству.

Он любил физическия упражнения, которыя составляли обязанность по понятиям обновленнаго рыцарства. В самыя жгучия жары он занимался военными играми; он охотно выбирал самых сильных противников, чтобы померяться с ними силою и искусством; однажды он в течение одного дня 60 раз ломал свое копье. Будучи самым красивым, он оставил свое честолюбие в том, чтобы показать себя самым сильным и самым искусным в обществе. Однажды в Амбуазе он приказал поймать в лесу кабана и пустить его на двор около дворца, чтобы потешить своих приближенных картиною напрасной ярости этого животнаго; но кабан через дурно запертую дверь ворвался во дворец. Все разбежались в страхе, но король побежал навстречу ворвавшемуся животному и ловко нанес ему глубокую рану, от которой оно в несколько минут истекло кровью во дворе; он ни за что бы не потерпел, чтобы кто-нибудь другой сделал эту опасную штуку. Он был страстно предан удовольствиям охоты. Во время охоты жизнь его нередко подвергалась опасности; однажды олень рогами выбил его из седла, однако это нисколько не напугало его. Буря и непогода ничего не значили для него; он проводил ночи в самых жалких лачугах. Когда он постарел и пополнел, тогда стал ездить на охоту на муле. Однажды венецианский посланник хотел отговорить его, чтобы он, чувствовавший себя не совсем здоровым, не ездил на охоту в холодное время. «Мой друг, отвечал он,—это дает мне здоровье».

Однако уже давно известно, и Франциск I прославился этим, что он знал еще другия занятия, что он имел вкус и большую восприимчивость к более чистым умственным удовольствиям и умственной деятельности. Еще в ранней юности в нем обнаружилось это направление; но только когда он стал королем, в нем живее всего выступили разнообразные следы влияния более развитой итальянской культуры на французский гений. Он весь был проникнуть стремлением своего века возродить изучение классической литературы и вообще светскую ученость. Многие профессора языков или римскаго права, так же, как и многие поэты и археологи, получали лично от него содержание и принадлежали к его двору. Ученые итальянские эмигранты находили у него убежище для себя; король поощрял их деятельность и награждал их труды. Нигде, по словам одного из современников Франциска, нельзя было научиться столь многому, как там, при французском дворе; здесь был даже французский Фукидид. У короля Франциска было хоть смутное представление о той независимости, на которую имеют право чисто-ученыя занятия; он хотел их отделить от университетов, предназначенных для образования теологов и практических юристов, или, лучше, основать при них чисто-ученый институт, который должен был быть академией и вместе учебным заведением. Эта мысль, даже осуществленная в половину, произвела бы значительное действие; но у него была еще другая ближайшая цель и мысль, имевшая, быть может, еще большее влияние. Франциск I отличался безграничною жаждою знаний: чем больше он узнавал,—а он о многих вещах говорил с пониманием и умом,—тем больше он желал учиться, и в особенности читать классиков; но так как он не был настоящим ученым, то приказывал делать переводы с древних языков для своего собственнаго употребления. Но этим самым он оказал большую услугу и всей своей нации, потому что весьма многие находились в таком же умственном положении, как и он; они следовали его примеру; короля совершенно справедливо хвалили за то, что этим, главным образом, он извлек свой народ из стараго невежества. На итальянский ум классические образцы подействовали таким образом, что возбудили подражание их формам; немецкий же ум путем изучения классических языков пришел к письменным источникам веры и к пониманию их в духовном смысл, а французский ум стал в непосредственное соприкосновение с разнообразным содержанием древних авторов, преимущественно же с историческим. На форму французской литературы древние не имели в то время особеннаго влияния: тон ея главным образом определялся настроением общества, собиравшагося во дворце около короля. Его собственныя письма и стихотворения показывают, что он понимал и живо чувствовал то удовольствие и то благотворное влияние на ум, которое производит хорошее общество; однажды он назвал это удовольствие величайшим счастьем на земле. Один памятник этого общества сохранился до нашего времени, и из него видно, о чем оно говорило и как оно выражалось; это—разсказы королевы наваррской, которая иногда жила уединенно, но большею частью следовала за двором своего брата и всегда играла в нем роль. Ея разсказы составляют древнейшее произведение французской прозы, которое нация читает и в настоящее время; в своей главной основе они, как известно, не вполне оригинальны, но, по своему развитию и по манере, они задуманы и написаны в чисто-французском духе.

Художникам Франциск I покровительствовал столько же, сколько ученым, и даже еще больше. Иногда эти люди были с общим образованием, напр., Леонардо-де-Винчи; про него король говорил, что не видал еще человека, который бы понимал и знал больше его. Король звал его с собою из Италии не только за его художественныя заслуги, но и за его прекрасныя личныя качества. Леонардо был самым подходящим человеком для универсальной жажды к знанию у короля, который съумел вполне оценить его. Он привлек к себе еще несколько других итальянских художников, открыл для них мастерския, посещал их здесь и оказывал им личное благоволение. Иногда претензии их казались ему несносными, и тогда он старался образумить их добрыми словами. Он давал им понять, что ведь он собственно дает им случай развивать их таланты; но в то же время он считал себя счастливым, что не только одна древность произвела великия и прекрасныя художественныя творения, но и современникам его, при его влиянии и покровительстве, удалось произвести подобныя же творения. Без всякаго сомнения, он преувеличенно ценил произведения своих художников; его время и его двор не представляли элементов и условий, из которых могло бы возникнуть что-нибудь чисто-классическое. Картины, изображающия историю Александра Великаго, написанныя по его приказанию, в Фонтенебло, имеют совершенно новый характер. Однако некоторыя произведения, особенно по части архитектуры, были вполне удачны: стоит вспомнить только о Лувре, который возбуждает удивление величием и простотою своих форм. Но, наконец, независимо от удачи, одно стремление само по себе уже имеет свое значение. Как в литературе, так и в искусстве Франциск I благоприятствовал умственному движению, которое выходило далеко за пределы его времени.

Никто не имел такого большого влияния на переход от средневековых форм французскаго вкуса к новым, как этот государь.

Прелесть этой эпохи состоит в том, что во время ея оба эти элемента непосредственно соприкасались между собою. Старое, средневековое везде отступало: схоластика университетов отступала перед изучением свободных наук; готическия башни стараго королевскаго замка—перед архитектурными произведениями умов, возбужденных созерцанием древняго искусства; каваллерийская война—перед пехотой и пушками; рыцарское слово и личное обязательство, которое некогда стояло выше всего, перед общим интересом, который признает страна; понятие об одной общехристианской королевской власти—перед идеей равновесия между державами, которому должны содействовать даже неверующие; строгая дисциплина прадедовской жизни в замках—перед шумною жизнью придворнаго общества и ея нестесняемыми удовольствиями.

И в этом отношении сам король Франциск I был значительным выразителем и представителем этой эпохи.

Возвращаясь к его правительственным действиям, мы не можем допустить, чтобы такой умный человек думал, что люди стали бы слепо повиноваться ему, что доказывал он и сам во время мимолетных проявлений сознания собственнаго достоинства. Мы знаем даже, что он не гнушался прибегать к мелким средствам и способам управления. Как разсказывает его невестка, Екатерина Медичи, он старался разузнавать о людях, которые в различных провинциях пользовались особым уважением, как из среды дворянства и духовенства, так из среды горожан и народа, и, чтобы расположить их к себе, давал им места в армии, в суде или финансовом управлении, или другим образом покровительствовал им. Их влияние сдерживало всякия враждебныя ему движения.

Большую часть дворян в государстве он знал лично. Он сам причислил себя к дворянам, всякия уверения давал обыкновенно дворянским словом и обращался с ними, как со своими друзьями. В случае внезапной смерти, особенно когда молодой человек погибал в сражении, он непременно посещал отца его, чтобы показать свое участие к нему.

Когда Рошелль, возставшая против распространения налога на соль, была усмирена, он сказал горожанам, что он имел бы право наказать их, казнить и разорить; но он не желает ничего другого, кроме того, чтобы приобрести себе сердца своих подданных: их наказание должно состоять в воспоминании об их беззаконном поступке, который был тем хуже, что король во время их возстания занят был защитою государства; «звоните же во все колокола, воскликнул он,—так как вы прощены»! Он возвратил им ключи от их ворот и пушки, бывшия на их стенах. На празднике, который они устроили для него, он, к удивлению своей свиты, принял от них угощение, что в то время было еще не в обычае. Нет никакого сомнения, что он при этом имел в виду своего противника, который в это самое время совершал в Генте жестокия казни; он же, напротив, ставил свое честолюбие в том, что при нем во время междоусобных смут вовсе не было пролито крови. Он любил оказывать милости и видеть, что каждый уходит от него с довольным видом.

В первые годы царствования долгое время держались те отношения, среди которых он вырос: его мать имела большое влияние на его решения. Он оказывал ей почтение, которое возбуждало удивление в иностранцах: он говорил с нею не иначе, как снявши шапочку, почти на коленях. Он посещал ее всякий день после обеда или вечером; известно, что он передавал ей все, что ему сообщали посланники иностранных держав.

Впоследствии вошло в обычай, что все важнейшия дела обсуждались в спальне короля тотчас после того, как он вставал, и прежде, чем какое нибудь другое ежедневное занятие могло развлечь его ум. Это так называемый совет о делах (conceil des affaires), который в этом виде сохранялся и при его преемниках. Только самыя знатныя и доверенныя лица могли принимать в нем участие. При Франциске I сестра его, королева наваррская, приобрела преобладающее влияние на дела, какое иногда имели в больших государствах спокойныя, здраво смотревшия на вещи и от природы проницательныя женщины. Но однако никак нельзя было сказать, что король руководствуется чужою волею. Как в первые годы посланники замечали, что необсужденные наперед ответы короля были дельны, и удивлялись его понятливости в делах, так и в последние годы они уверяли, что великия и важныя решения всегда исходили от него самого.

Но они заметили также, что ему недостает умственнаго трудолюбия, как они выражались. Он довольствовался тем, что давал план и направление, и недостаточно занимался осуществлением его в подробностях.

Долгое время министры действовали почти совершенно свободно; канцлеры Дюпра и Пойе, адмирал Шабо, коннетабль Монморанси иногда казались всесильными, как будто бы над ними никого не было. Однако эта именно свобода и этот произвол, с которыми они действовали, были для них опасны: то один из них падал, то другой, и никто не мог указать причины их падения. Смена высших чиновников, их возвышение, падение и вторичное падение—несколько похожи были на внезапныя перемены при восточных дворах. Причина этого была та, что король сначала долго следил за незаконными действиями, и затем вдруг решался прекратить их; посторонния внушения, которым он долго сопротивлялся, вдруг начинали действовать на него; да, кроме того, он вообще ревниво следил за тем, чтобы кто нибудь не приобрел такой власти, которая могла бы быть неудобна для него. Отдельными личностями он немного дорожил: он легко привязывался к людям, но так же скоро и забывал их. Не смотря на бурныя похождения, на безпечность и любовныя интриги, которым он предавался, в нем всегда был виден ум, который не может дойти до самозабвения.

В разговорах с посланниками он был естествен и делал это с намерением: он не хотел заслужить для себя репутацию своего соперника, который считался скрытным; но, при всех излияниях, он, однако, умел сохранить тайну. Посланники часто жаловались, что их держат в отдалении и они не могут узнать ничего важнаго.

Он был и хотел быть щедрым; многие находили его даже расточительным; при всех своих издержках, он умел сберегать излишки доходов над расходами и оставлял в своем казначействе сумму, предназначенную на непредвиденные случаи.

Мадам Д’Эстамп, его метресса, повидимому, имела большую власть над ним; некоторыя возвышения и падения сановников приписываются ей, и, вероятно, не без основания. Она явилась защитницей интересов и прав младшаго сына, котораго король очень любил и который очень был похож на него. Но ни эта защита, ни собственная любовь не могли заставить короля дать принцу состояние и положение, которое могло бы быть вредным для преемника престола и для власти короны.

Семейныя события, в связи с общественными, иногда причиняли ему большое горе. Какое страшное горе пережил король, когда Карл V с своими войсками стоял в Провансе, а старший сын короля, подававший блестящия надежды, был внезапно похищен смертью. «Боже мой!—воскликнул король, подходя к окну и поднимая руки.—Ты уже поразил меня тем, что умалил мою славу, а теперь еще отнимаешь у меня моего сына; остается только одно, чтобы Ты погубил меня до конца».

Второй сын Франциска I, Генрих, теперь сделавшийся дофином, женился на Екатерине Медичи флорентийской; но у нея долго не было детей, и так как брак этот не все находили равным, то была речь о том, чтобы отправить ее назад, во Флоренцию. Но эта ловкая и решительная женщина сама отправилась к королю и предложила сама удалиться на родину; горячия слезы задушили ея голос. «Дитя мое, отвечал Франциск,—так как Богу угодно было, чтобы ты сделалась моею невесткой, то ты и должна остаться так». Такой поступок делает ему большую честь. Так как его мучило опасение, что ни один из его сыновей не будет иметь потомства и его род прекратится во втором поколении, то тем сильнее была его радость, когда Екатерина, спустя несколько времени, родила сына. «Это самый желанный, воскликнула сестра Франциска I,—и самый необходимый день из всех, которые видели глаза наши; это случилось по Божию велению». Сам король видел в этом событии укрепление своего государства. Вскоре после этого он имел удовольствие видеть неудачу новаго большого предприятия своего противника, императора, и добиться признания мирным договором в Креспи притязаний французскаго дома на некоторыя итальянския области.

Никак нельзя было бы ожидать, чтобы Франциск I приписывал все божественному провидению и своим молитвам, однако это было так.

«Я раб твой, говорится в одном из его стихотворений.—я воззвал к тебе; ты услышал меня за мою надежду и не забыл меня. Ты даровал мне победу, детей, защиту и власть».

Франциск I любил удовольствия. Блистая врожденным достоинством, боготворимый народом, он желал проводить жизнь в великолепии и радостях, в непрерывном, быстром и полном движении всех жизненных сил; но в то же время ему предстояло великое дело, и он посвятил себя этому делу. Его жизнь была как-бы безпрерывною битвою, политическою и военною борьбою. Высшая мечта, занимавшая его в юности, не осуществилась: он не сделался императором; но в борьбе с своим благоразумным, спокойным и неутомимым соперником, охватывавшим весь мир своими честолюбивыми и великими мыслями, он приобрел независимый почет и утвердил власть своей короны. В том, что он стремился к этому и достиг этого, заключается тайна того повиновения, какое ему оказывалось. Он жил, думал и чувствовал совершенно так, как его народ; все превратности его счастья, его опасности и потери так же, как его успехи, были у него общими с его нацией.

Франциск I умер 31 марта 1547 года. Ему наследовал Генрих II.