XL. ЦЕРКОВНОЕ СОСТОЯНИЕ ФРАНЦИИ В НАЧАЛЕ XVI ВЕКА И ВОЗНИКНОВЕНИЕ РЕФОРМАЦИОННЫХ ИДЕЙ

(Из соч. Лучицкаго: «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции», ч. I)

Движение идей, вызванное «возрождением», недовольство Римом и его политикою, резкая противоположность между нравственными идеалами лучших людей и тем состоянием, в каком находилось духовенство,—таковы лишь немногия из тех причин, которыя создали реформацию и проложили ей путь как в Германии и Франции, так и в других странах.

Состояние французскаго духовенства в XVI веке представляло богатую почву для деятельности реформаторов, для распространения реформационных идей. Материальное положение духовенства, как и развращение, глубоко проникшее в среду его членов, были сильнейшими стимулами для возбуждения неудовольствия в среде народа.

Французское духовенство было одним из богатейших сословий в государстве. В его руках сосредоточивалась громадная масса поземельных владений, а уплата ему народом десятины и платежи разнаго рода доводили ежегодный доход духовенства до ²/₅ всего дохода, получаемаго государством с народа. Его члены, начиная от главнейших его представителей и кончая сельскими священниками, были проникнуты духом любостяжания и все свое внимание обращали на приобретение новых источников дохода. В произносимых ими проповедях то и дело слышались воззвания об уплате десятины, и редкий из них затрогивал вопросы, выходящие из круга материальных интересов. То были тенденции, издавна вкоренившияся в среду французскаго духовенства, успевшаго различными путями добиться до высокаго материальнаго положения. А эти тенденции стояли всегда в разрез с тенденциями мирских людей, знати и городов, которые видели в увеличивавшемся богатств духовных лиц прямой ущерб собственным интересам. В XVI веке богатство духовенства увеличилось, а разорение страны, обеднение народа шли в возрастающей прогрессии. Чем больше увеличивалась бедность, чем яснее обнаруживалось истощение страны, тем больше увеличивался долг, тем резче выступала наружу противоположность между богатством духовенства и бедностью народа. Старая вражда горожан и знати против духовенства, при таких обстоятельствах, возникла с новою силою и заставляла более смелых сделать решительный шаг—принять новыя доктрины, проповедывавшия секуляризацию церковных имуществ.

Но то была не единственная причина, привлекавшая народ к ереси. Духовенство было богато и отличалось крайним эгоизмом; но это были не исключительныя только стороны, отталкивавшия от него народ. Во всех своих членах оно было испорчено и глубоко пало в нравственном отношении. Невежество и самый наглый, открытый разврат, казалось, сжились с духовными лицами, главною заботою и целью жизни которых сделалось приятное препровождение времени. Только одна одежда отличала еще большинство духовных лиц от мирян. Во главе церкви, как и на низших местах церковной иерархии, сидели лица, нимало не приготовленныя к своему званию, да и мало заботившияся о нем. Пока за духовенством сохранялось право выбора, в аббаты монастырей и в другия видныя должности избирались лишь те, кто умел придать жизни веселый колорит. «Они выбирали, говорит Брантом,—чаще всего того, кто обладал качествами хорошаго собеседника, кто любил охоту, кто крепко запивал и т. д.». Это делалось с тою целью, чтобы «он позволял и братии вести развратную и веселую жизнь». Епископы были не лучше. Когда они достигали этого сана, «они вели Бог знает какую жизнь». Конкордат, заключенный между Франциском I и Львом X‚—конкордат, в силу котораго раздача бенефиций и должностей перешла в руки короля,—нимало не изменил положения дел. Поведение духовенства стало не лучше, даже едва ли не хуже. Само духовенство, в лице своих представителей на штатах в Орлеане, сознавалось в этом, требовало возстановления церковнаго строя, от котораго духовныя лица так скандалезно и недостойно уклонялись. «Большинство епископов,—так говорил один из среды епископов, Жан де-Монлюк,—большинство епископов отличается крайнею леностью и нимало не страшится отдать отчет о стаде, которое им вверено: их главная забота—накопление доходов, употребление их на безумные и скандалезные предметы. В то же время епископства дают детям или лицам невежественным, не обладающим ни знанием своего дела, ни охотою исполнять его. Сельские священники—люди корыстолюбивые, невежественные, заботящиеся обо всем, исключая своей обязанности, и, по большей части, добившиеся бенефиций незаконным путем. Кардиналы и епископы без малейшаго затруднения раздают бенефиции своим дворецким, даже более—своим поварам, брадобреям и лакеям. Все эти сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутною жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа». Миряне в своих обвинениях шли еще дальше и раскрывали без утайки жалкое положение духовенства. «Невежество, жадность и любовь к роскоши—вот три порока, которые одолевают духовенство»,—так говорили представители народа на штатах в Орлеане. «Церкви оставлены впусте и отданы фермерам; средства, назначенныя для благотворительных целей, расходуются на мирския нужды. Громадное число священников получают места за деньги. Бенефиции покупаются и продаются, церковные суды издают решения за деньги, и преступления остаются без всякаго наказания. Лишь немногие из духовных живут в своих резиденциях и занимаются добросовестно своим делом. Остальные отличаются невежеством и полнейшею неспособностью. Их жадность так велика, что они берут деньги за совершение таинств, за звон колоколов, за всякую духовную требу. Монахи ведут бродячую жизнь, забыли дисциплину. Аббаты и аббатиссы держат стол отдельно от братии». «Своею одеждою они более походят на комедиантов, чем на тех важных и простых лиц, которыми они должны быть по своему званию». У любого епископа вы найдете прекрасно вышитые и раздушенные платки, драгоценныя украшения и кресты, осыпанные драгоценными камнями. А откуда берется все это, отчего лица церкви отличаются такими пороками, каких не найти у других сословий? «Симония не только терпится, она господствует. Духовенство, не краснея, вчиняет процессы из-за сохранения беззаконно-приобретенных бенефиций. А этими бенефициями владеют и женщины, и люди женатые, любящие роскошь и наряды». Понятно, что эти люди не заботились о нравственном достоинстве; что за каждым почти из сановников церкви водилось не мало грешков, известных всем; что они не стыдились, не смотря на церковныя правила, вступать в брак, даже венчаться в церкви, не лишаясь при этом ни своего звания, ни бенефиций. Понятно, что дело «учения» находилось в полнейшем пренебрежении, а если кто либо и занимался им, то гораздо скорее из-за тщеславия, из желания показать себя, а нисколько не из стремления принести пастве действительную пользу. Да и как могли поучать, как могли проповедывать люди, которые часто «не были в состоянии объяснить того, что происходит во время богослужения, не умели ни читать, ни писать», которые «большую часть дня проводили в тавернах, были постоянно пьяны»? Какое нравственное влияние могли иметь они на народ, когда часто какой нибудь крестьянин, недовольный поведением своего сына, его леностью и распутством, отдавал его в священники, когда во всех драках, играх, танцах, ночных похождениях они играли всегда первую роль?

При таком состоянии духовенства, недовольство народа и стремление его к реформе становилось делом вполне естественным. Не только миряне, но и лучшие из среды духовенства, монахини разных орденов, сельские священники, как и некоторые епископы, готовы были пристать к тому учению, которое ратовало за чистоту нравов; а ее-то они и не находили в общественной среде. Народ сам заявлял, что главная причина религиозных смут заключается в поведении духовенства, и в среде массы неуважение к духовенству стало господствующим фактом. В народных песнях, как и в литературных произведениях того времени, духовенство, его нравы, его поведение являются предметом насмешки, любимою темою для разработки. Не только у Рабле, или в стихотворениях Маргариты Валуа, но даже у какого нибудь придворнаго певца лира настраивалась особенно живо и весело, когда дело шло о духовенстве. Из книг и народных уст духовенство попадало и на театральные подмостки, и его невежеству, систематическому обману, суеверию не давали пощады.

Но то, что служило для многих предметом смеха, представлялось другим величайшим преступлением и пороком и возбуждало в них отвращение и ненависть и к духовным лицам, и к проповедываемому ими культу. Уже с конца XV и в начале XVI века раздавались во Франции голоса, требовавшие реформы церкви и в ея главе, как и в ея членах, и проповедывавшие новыя воззрения на вопросы религии. Во многих провинциях еще в конце XV и в начале XVI столетия стали появляться личности, проповедывавшия открыто самыя страшныя еретическия мнения. Так, в 1511 году в церковный капитул в Руане была представлена личность, произносившая в собрании смелыя речи по поводу святости алтаря. В другой раз в округе Нешатель был схвачен, по указанию сельскаго священника, человек, который вынул изо рта во время причастия гостию и унес ее в руке. Он, по свидетельству призванных лиц, был вынужден к тому молодой девушкой, желавшей изследовать истинность евхаристии. Такие случаи повторялись чаще и чаще. Святотатства, не имевшия в виду поживы, совершались в церквах, и священник города С.-Ло подал даже по этому поводу докладную записку в капитул.

То были движения, вышедшия из среды «темной массы». Но год спустя, 1512 году, в среде ученых, выработавшихся под влиянием идей возрождения, проявились симптомы критическаго отношения к учению церкви. Профессор парижскаго университета Лефевр д’Этапль положил начало этому движению. Еще в 1512 году он сознавал близость переворота, ясно видел всю негодность католическаго строя. «Сын мой!—говорил он Гильому Фарелю, своему ученику,—Господь обновит вскоре мир, и ты будешь свидетелем этого обновления». Такое обновление было, по его мнению, делом неизбежным. Он предсказал возможность реформы, а между тем своим сочинением о письмах ап. Павла, вышедшим в декабре 1512 года, он полагал ей начало, подготовлял «возрождение и обновление церкви». Задолго до Лютера он провозгласил важнейший принцип реформации, что одних дел недостаточно для спасения, а необходима благодать; что священное писание—источник и руководство истиннаго христианства. Его влияние на слушателей, безграничная любовь и уважение, которыми он пользовался как в их среде, так и в кружке ученых, группировавшихся в Париже, рядом с всеобщею потребностью реформы и неудовольствием против духовенства, повели к сформированию целаго движения в пользу доктрин, проповедуемых Лефевром. Вокруг него образовался целый кружок из лиц, заинтересованных в успехе просвещения и враждебно относившихся к монашеству, из среды котораго выходили наиболее рьяные противники знания.

То значение, каким пользовался в то время этот кружок, открывало ему обширное поле для влияния. Франциск I считал себя покровителем наук и искусств, тратил большия суммы на поддержку ученых, давал им лучшия места. Значительная часть прелатств и выгодных и влиятельных мест в церкви принадлежала людям ученым, которые своими проповедями (что было тогда редким явлением) привлекали народ.

В епископе города Мо, Брисонне, кружок реформаторов нашел ревностнаго защитника и покровителя. Лефевр и его ученики, Фарель, Жерар, Руссель и Аранд, были вызваны им в Мо, и этот город стал играть роль Виттенберга. Реформаторския идеи, проповедуемыя всеми этими личностями, стали проникать в массу народа и в рабочем сословии нашли полный сочувствия отклик. Чесальщик льна Жан Леклерк пытался даже произвести решительный переворот в устройстве церкви. Реформа не ограничилась одним городом Мо; в Париже, Орлеане, Бурже и Тулузе стали проявляться симптомы новаго движения. Проповедь Лютера, его сочинения проникли во Францию, жадно прочитывались и, не смотря на постоянныя запрещения, на наказания, которым подвергались разнощики его сочинений, расходились в большом числе между учеными, как и в среде простого народа.

Движение становилось с каждым днем все более и более опасным для католической церкви. Епископ Мо-Брисонне был духовником сестры короля, Маргариты Валуа, и она увлеклась проповедями и новым учением и стала ревностною прозелиткою реформационных идей. Ея влияние на Франциска I, любовь, которую он питал к ней, еще более ухудшали в глазах католиков положение дел. Даже королева-мать, Луиза Савойская, выражала свое удовольствие по поводу того, что «Бог сподобил и ее, и ея сына познать всех этих лицемеров, белых, серых, черных и всех цветов», т. е. монахов.

Сорбонна и католическая церковь встрепенулись, почуяв грозившую им опасность. Несколько человек из числа проповедников, более смелых, были подвергнуты наказанию, сочинения Лютера запрещены. Но власть далеко не сочувственно относилась к принимаемым ими мерам для ограждения церкви и вырывала иногда жертвы из рук инквизиторов. Представителям католицизма приходилось избирать для достижения своей цели путь мирный,—путь прений и слова, т. е. путь, по которому меньше всего были способны пойти важнейшие из членов церкви. Монахам и епископам было предписано проповедывать в церквах, разъяснять народу священное писание. А это повело к новым опасностям. Разъяснять писание могли лишь лица, получившия образование, а они были враждебно настроены против католическаго духовенства. И действительно, повсюду почти проповедники стали возбуждать народ против священников католической церкви, указывать на порочную жизнь и монашества, и всех членов церкви. В 1525 г., в воскресенье, в неделю блуднаго сына, в церкви Нотр-Дам, в Руане, с высоты кафедры проповедник бросил обвинение в мирских стремлениях, в неисполнении обязанностей прямо в лицо всему присутствовавшему на проповеди капитулу. В другой раз проповедник публично, при народе, не затруднился укорять каноников кафедральнаго собора в том, что каждый из них живет с наложницею. В среде монахов и священников реформа нашла горячих защитников и, благодаря их деятельности, стала распространяться все сильнее и сильнее.

Влияние, каким пользовалась Маргарита Валуа при дворе, те случаи, когда гонение против реформаторов стихало по ея просьбам и настояниям, колебания самого короля, освобождавшаго часто еретиков от наказания, наложеннаго церковью,—все это открывало пред глазами реформаторов блестящую перспективу, служило для них доказательством, что дело их будет выиграно, что Франция навсегда разсчитается с католицизмом.

То были вполне законныя желания. Но было ли в интересах королевской власти изменить религию в государстве, устранять католицизм и устанавливать протестантскую религию, принятую германскими князьями под свое покровительство? Королевской власти была всего менее выгодна подобная реформа; она нисколько не нуждалась в ней, и реформаторы обманулись в своих разсчетах. Прагматическая санкция, а потом конкордат 1520 года достаточно ограждали власть короля от влияния папской курии и предоставляли королю обширное поле для распоряжения в духовной сфере. «В самом деле,—говорит известный историк французской реформации,—что могли выиграть короли, принимая реформу? Независимость от римскаго двора? Они приобрели ее еще со времен Филиппа Красиваго. Повиновение духовенства? Они обратили его в галликанское, при помощи прагматической санкции, которою они были изъяты из-под влияния политическаго, как и в монархическое, посредством конкордата с Львом X, подчинившаго его власти короля. Приобретение церковных имуществ? Они располагали ими назначением на бенефиции, правом пользоваться доходами с них, даже их продажею. Таким образом, реформация не затрогивала их честолюбия», и короли, после недолгих колебаний, направили свою деятельность прямо против распространения реформационных идей. Их влекли к этому пути преследований влияния духовенства и католической партии, уже с 1524 года пытавшейся подавить реформационное движение во Франции, и тот страх, какой возбуждали в них идеи реформации, которыя, казалось им, грозят гибелью государству. «Они успели, говорит Минье,—уничтожить феодальный дух знати, ультрамонтанския тенденции духовенства, республиканския конституции городов, но не имели в виду дать дозволение проникнуть в свое государство идеям независимости и возбудить столкновения, которыя могли помочь знати возстановить старый порядок, а городам—муниципальную демократию».

Действительно, Франциск I опасался влияния реформации на возбуждение смут в его государстве. «Эта секта,—говорил он по поводу лютеранскаго вероучения,—эта секта и все эти новыя секты стремятся гораздо больше к разрушению государств, чем к назиданию душ». События подтверждали его взгляд. В восточной Франции и в Германии началось возстание крестьян, проповедывавших новыя религиозныя идеи, и в то же время в Париже были разбросаны афиши «возмутительнаго содержания», присланныя из Женевы и направленныя против мессы и учения о пресуществлении. Реформаторы простерли свою смелость до того, что одну из афиш прибили в комнате Франциска I.

Католическая партия воспользовалась этим, представила дело реформации в самом ужасном виде и побудила короля начать ряд преследований против еретиков. Это происходило в 1535 году. В том же году Кальвин посвятил королю свою книгу: «Institutio religionis», будучи уверен в счастливом исходе дела. Он обманулся так же, как обманулся кружок Брисонне.

Для реформации был теперь закрыт путь распространения в стране при содействии власти. Она должна была пойти по другой дороге, отыскать поддержку где либо в другой сфере, враждебной власти, или обречь себя на гибель. Она должна была из области учености перейти на почву народную, слиться с народом. Реформа, действительно, обратилась в дело народа и этим спасла сама себя.

Еще в 1525 году, когда католическая партия, воспользовавшись пленом Франциска I, начала гонения против еретиков, важнейшие деятели из кружка, собраннаго в Мо, должны были искать спасения в бегстве. В числе бежавших был Фарель, отправившийся в Швейцарию и там начавший пропаганду уже в новом духе. То был человек отважный и смелый, обладавший тем красноречием, которое увлекает массы, и тою геройскою неустрашимостью, которая спасает человека в опасностях, но лишенный того педагогическаго такта, который был свойствен Лютеру. «Его храбрость была скорее храбростью солдата, чем храбростью полководца, и он действительно обладал ею и оказался самым даровитым деятелем реформации, блестящим народным агитатором и способным организатором церкви, членов которой преследовали и которую нужно было создать. Он положил главныя основания для новой деятельности, избрал Женеву ея центром, посылал оттуда возмутительные листки во Францию и подготовил вполне почву для Кальвина, в руках котораго реформа получила окончательную отделку и стала вполне делом народа».