XLI. ПЕРВЫЯ ПРОЯВЛЕНИЯ ЦЕРКОВНЫХ НОВОВВЕДЕНИЙ

(Из соч. Ранке: «Frankreich im Zeitalter der Reformation»)

Патриархом реформатов во Франции можно считать магистра Жака Лефевра, который в то время, как король и рыцари вели войну в Италии, странствуя по этой же стране, старался усвоить себе основания возрождавшейся учености. Изучение классиков привело его, так же, как и многих немецких ученых, к необходимости отказаться совершенно от рутиннаго способа учения монахов, от схоластической методы; около него собрались многочисленные усердные ученики. Лефевр был человек невзрачный, почти презренный по виду; но обширность и солидность его знания, нравственная степенность, кротость и мягкость, которыми дышало все его существо, сообщали ему высшее достоинство. Осматриваясь вокруг себя, он видел, что весь свет вблизи и вдали покрыт глубокою тьмою суеверия, и ему казалось, что обновления можно ожидать только от непосредственнаго изучения источников веры: он предсказывал своим приближенным ученикам, что они доживут до этого обновления. Он сам приступил к делу почти с робкою осторожностью: он продолжал молиться на коленях перед образами и придумывал основания для подкрепления учения о чистилище; он имел отвагу только в ученой области. Прежде всего он отважился на то, что в критическом спорном вопросе о предании он отказался от мнения латинской церкви и принял мнения греческой; затем он заимствовал из творений апостола Павла положения об оправдании и вере, которыя находились в несомненном противоречии с господствовавшими представлениями об объективном значении и достоинстве добрых дел и которыя, вследствие появления и деятельности Лютера, исходившаго из этого же пункта, неожиданно приобрели универсальное значение. При безпрерывной научной работе, Лефевр сохранял невозмутимую умственную живость. В самом преклонном возрасте, до котораго доживают люди, он принялся за перевод библии, который послужил основанием для французских библейских переводов; ему уже было за 80 лет, когда он сделал этот перевод.

К литературным уклонениям и во Франции присоединилось мистически-практическое направление, стремившееся применять к жизни теоретически признаваемую религию. Епископская власть, казалось, сама хотела взять на себя почин в деле исправления церкви. Епископ одной большой епархии, Вильгельм Брисонне в Мо, старый друг Лефевра, разделявший его мнения в учении об оправдании и поэтому также возстававший против спасительнаго значения внешних добрых дел, решился преобразовать в этом смысле свою епархию, не смотря на то, что по натуре своей он был более расположен к спокойной созерцательности. Для него было невыносимо, что его священники все говорили только о своих правах и не заботились о своих обязанностях; что болтливые монахи, занимавшие места священников, проповедывали только такия мнения, которыя служили к их собственной выгоде и пользе. Он старался освободиться от тех и от других, и для этого вошел в тесную связь с Лефевром и его учениками, Фарелем, Русселем и Арандою, которых проникшия во Францию религиозныя сочинения Лютера еще более возбуждали к преобразованию жизни и учения; он хотел быть епископом в древнем смысле слова и сам проповедывал с кафедры.

Но именно во Франции эти стремления должны были встретить самое упорное сопротивление. В Париже пользовался особенным авторитетом великий богословский университет, который издавна считался охранителем латинскаго православия. Бедные магистры (учителя), для которых когда-то Людовик IX основал коллегию Сорбонну, стали впоследствии, основавши богословский факультет, державою в мире. В XIII веке, когда римская церковь причислила Фому Аквинатскаго к лику святых, они приняли себе за правило ни на шаг не отступать от его системы и безусловно приняли его учение, которое освещает церковь, как солнце луну. С безпрекословным повиновением они держались старых положений; они считали делом неугодным Богу даже чтение книг, не принадлежащих к числу тех, которыя формально приказано читать в школах; они издавна были противниками всякаго уклонения от всего установленнаго обычаем. Они осудили Марсилиуса из Падуи, Виклефа и Гуса; Иероним Пражский бежал от них. В XV и в начале XVI века они наблюдали, так сказать, за мнениями всей церкви и поражали всякое нововведение. Когда Рейхлин в своем споре с доминиканцами в Кельне разсчитывал на некоторое внимание к себе со стороны парижскаго университета на том основании, что он учился в нем и делал ему честь своими сочинениями. то оказалось, что он ошибся: университет, как выражались тогда, оттолкнул от себя своего сына, чтобы не дать упасть своему брату, кельнскому университету. Каким же образом после этого могло не возбудить в нем полнаго отвращения и гнева такое решительное нападение на господствующую систему, какое было сделано Лютером? Как-бы предвидя то, что случится, факультет, когда в 1520 году ему были представлены лютеровские полемическия сочинения, избрал из своей среды для разсмотрения религиозных вопросов коммиссию в роде той, какая избрана была некогда во время констанцскаго собора, и, по докладу этой коммиссии, Лютер был осужден, так как он пренебрегал мнениями докторов и положениями соборов, и назван бунтовщиком, притязания котораго следует обуздывать цепями и оковами, даже огнем и мечом. Эта коммиссия, часто возобновляемая, существовала более полустолетия и оказала почти такое же противодействие протестантизму, как само папство в Риме. Ея деятельность основывалась на том, что еретичество считалось гражданским преступлением, и для парламентов, которые ведали уголовныя дела, имели решающее значение приговоры Сорбонны относительно еретиков и еретических книг. На Лефевра, который уже возбудил подозрения своими мнениями, сближавшимися с учением греческой церкви, смотрели теперь еще, как на лютеранина; он отправился в Мо, чтобы не быть обвиненным в еретичестве. Но могла ли быть здесь терпима деятельность его и его учеников? Жалобы монахов на епископа были приняты парламентом; Сорбонна осудила некоторыя обнародованныя в Мо статьи и требовала, чтобы авторы отреклись от них. Этой соединенной силе парламента и Сорбонны не мог долго сопротивляться упомянутый реформаторский кружок, который поэтому совсем распался. После этого епископ старался только о том, чтобы хоть до некоторой степени возстановить свою репутацию, как православнаго католика, и снова погрузился в свой мистический мрак.

Органы древняго православия действовали так, как будто имели независимую власть. Но, спрашивается, ужели не было в стране умнаго и энергическаго короля? Какое положение занимал он в этих спорах?

Франциск I не любил ни парламента, ни Сорбонны, с которыми он вел спор из-за своего конкордата, и всего менее любил монахов. Уже давно его занимала мысль пригласить к себе самаго знаменитаго противника приемов их мышления и учения, Эразма, и дать ему положение во главе ученаго института. Да и религиозный дух времени действовал на короля; с своею матерью и сестрою он читал священное писание и после чтения они говорили, что божественную истину нельзя называть ересью. При дворе отзывались с похвалою о докторе Лютере и его сочинениях: Сорбонна жаловалась, что преследование приверженцев и истребление книг еретика встречают препятствия со стороны двора. Мало по малу образовался вообще резкий раздор между богословским авторитетом и королевскою властью.

Хотели ограничить надзор за печатными сочинениями, принадлежавший Сорбонне; но, в согласии с парламентом, она тем упорнее отстаивала это свое право.

Когда Сорбонна намерена была осудить Лефевра, то король потребовал дело к своему двору; но это, однако, не остановило Сорбонну поместить сочинение в список запрещенных книг.

Королю вовсе не хотелось, чтобы упомянутый реформаторский кружок в Мо разсеялся; его сестра находилась в мистически-религиозной переписке с епископом; он сам ничего не имел против, когда Руссель или Аранда проповедывали при дворе.

Но особенным расположением его пользовался Луи де-Беркен, единственный в то время человек, живейшим образом соединявший в себе эразмовския идеи с лютеровскими. С саркастичностью, свойственной Эразму, он нападал на безобразие монастырей и безобразия с точки зрения религии и нравственности, ничего при этом не скрывая; но в то же время он понимал и глубину Лютера, его положение, что все христиане—священники, и имел почти мечтательное представление о благодати и вере и об истинном церковном общении. Король однажды, вскоре по возвращении из Испании, освободил его из духовной тюрьмы; но Беркен ставил свое честолюбие в том, чтобы не отступать перед подобными врагами; он чувствовал в себе настолько мужества, что высказал синдику Сорбонны, Беде, главе упомянутой коммиссии, еретическия мнения. Трудно сказать, что сделал бы Франциск I, если бы он вышел победителем из новой войны в Италии. Но, как заметил Эразм, предостерегая Беркена, поражение, понесенное королем, ослабило уважение к нему даже внутри государства. Он не мог в другой раз спасти снова осужденнаго Беркена, который и был сожжен в 1529 году, на Гревской площади. Народ, на котораго проповедники Сорбонны издавна имели очень большое влияние, не обнаружил к несчастному даже такого сочувствия, с каким он относился иногда к самым ужасным преступникам.

С этого времени Сорбонна намеренно стала противодействовать королю. Она старалась ограничить деятельность учрежденной им коллегии для древних языков; она жаловалась на не вполне православныя проповеди, произносимыя во время поста в Лувре; ученики ея в схоластической комедии осмеивали евангельския тенденции сестры короля, да и его самого обличали в ереси довольно прозрачными намеками. Франциск I однажды удалил из города Беду и его известнейших товарищей; но через несколько времени они возвратились и принялись за свои старыя дела. Наконец, представился случай, по поводу котораго даже король увлечен был к принятию участия в деле преследования.

Если он и терпел некоторыя уклонения, то они имели весьма определенныя границы; ими не нарушался ни принцип иерархических порядков, ни таинство евхаристии. Король в переговорах с доверенными лицами германскаго императора часто хвалился, что в его государств нет еретиков.

Но вот некоторые новаторы, слишком преувеличивая оказываемое им покровительство, так же, как свое число и силу, сделали открытое нападение на таинство причащения, освященное преданием; казалось даже, как будто в Париже тоже обнаружились анабаптистския мечты, которыя в то время, стремясь к всеобщему перевороту, охватили все германския земли. Это привело в сильное негодование не только духовенство и народ, но и короля. Он лично отправился в город, чтобы искупить грех оскорбления св. даров торжественным крестным ходом, на котором явилась вся пышность католическаго богослужения. Преследованиям снова дан был полный ход; 18 человек, привлеченных к следствию в качестве виновных и считавшихся зачинщиками, понесли наказание огненною смертью.

Однако это не помешало королю вести переговоры насчет религиознаго соглашения с немецкими протестантами, с которыми он старался поддерживать политическия сношения. Его окружали некоторые высшие духовные сановники, люди с умом и мягкостью, которые, подобно современной им школе в Италии, думали, что они могут прекратить злоупотребления и возстановить мир. Они разсчитывали на наиболее миролюбивых представителей протестантской партии: король имел в виду устроить совещание богословов обеих сторон для свободнаго обсуждения дела и уже приглашал к себе Меланхтона. Но Сорбонна противилась какому бы то ни было сближению. Она твердо держалась того принципа, что гнилые члены нужно отсекать от церкви и что всякое общение с еретиками опасно. И чего же можно быдло ожидать от переговоров с теми, которые отвергают принципы? А эти принципы суть следующие: предания церкви, декреты пап и постановления соборов. Пока эта школа сохранила во Франции свой авторитет, до тех пор нельзя было и думать о религиозных прениях в роде происходивших в Германии, не говоря уже о каком нибудь соглашении.

В сферах, самых близких к королю, обнаруживались к протестантам симпатии, но такого рода, что оне мало могли быть полезны для них. Он сам не имел глубокой и настойчивой серьезности, которая нужна была для осуществления церковнаго преобразования. Он видел задачу своей жизни в удержании французской территории, в сохранении своего значительнаго политическаго положения и в борьбе с императором. Каким же образом можно было ожидать от него, чтобы он решился возстать против папы, который вследствие этого мог бы стать на сторону его противника? Соединяя все силы своей страны для борьбы против императора, он не мог благоприятствовать движению, которое могло бы разъединить нацию.

В 1543 году Сорбонна издала инструкцию для проповедников, в которой спорные догматы были изложены в смысле, совершенно противоположном протестантизму, и король счел нужным утвердить ее, потому что он хотел избежать раздора в учении, который мог бы повести только к возмущениям.

Во времена Франциска I церковныя уклонения во многих местах пользовались терпимостью; но ничего не было сделано для того, чтобы умерить на будущее время строгость церковных законов. При нем, ставившем свою честь в том, чтобы не проливать крови своих подданных, производились отвратительныя казни, которым подвергались целыя общины невинных вальденцев. Франциск I долго не соглашался на них, но наконец уступил, обманутый будто бы, как утверждает его преемник, ложными донесениями.

Странно, что то, чего не мог предпринять могущественный король, было испробовано несравненно менее могущественною его сестрою, королевою Маргаритою Наваррскою, в небольших владениях и было до известной степени достигнуто.

Венецианский посланник находил ее самою умною головою, какую он встречал во Франции; он удивлялся высказываемым ею мнениям о государственных делах, равно как и о запутанных вопросах религии. В своем брате она видела как-бы идеал мужчины и всю жизнь относилась к нему с восторженным удивлением. Она часто помогала ему в делах своим зрело-спокойным, невозмущаемым никакими страстями, светлым женским умом. Но на религиозные вопросы она обращала еще более самостоятельное внимание. Она даже писала об них, и ея книга замечательна тем, что в ней говорится не о чистилище, не о молитвах святым, но только о заслуге Христа. Ея религиозная поэзия имела в себе нечто мечтательное, но в то же время в ней выражалось истинное чувство отношения преданной мирским искушениям души к божественному существу, от котораго она заимствует полноту и сознание общей с ним жизни. Ея уклонения также держались в тесных границах, и она боялась касаться таинства евхаристии. Совершенно в ея духе действовал и Руссель, котораго она сделала епископом Орелена. Он проповедывал по два и по три раза в день, основывал школы и сам занимался преподаванием в них, так как, по его мнению, на юношестве лежали надежды мира; свои доходы он делил с бедными. Вся его религия основывалась на живом понятии об оправдании верою и о невидимой церкви. Таким образом, дело, начатое в Мо, продолжалось в области Беарн, на которую не простиралось непосредственное действие Сорбонны. Королеве, которая давала убежище и другим беглецам (Лефевр умер вблизи нея), доставляло величайшее удовольствие в ея уединении заниматься с единомышленными друзьями св. писанием и его толкованием, чему она и предавалась до самой смерти.