XLII. КАЛЬВИН ДО НАЧАЛА ЕГО РЕФОРМАТОРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

(Составлено по соч. Кампшульте: «Iohann Calvin, seine Kirche und sein Staat in Genf»)

Кальвин, подобно Лютеру, происходил не из знатнаго рода. Дед его занимался бочарным ремеслом. Его отец, благодаря личной своей деятельности и трудолюбию, добился более виднаго общественнаго положения: он был секретарем епископа и синдиком капитула каноников в Нойоне (в Пикардии). Здесь родился Иоанн Кальвин, в 1509 году. Детские годы Кальвина протекли не особенно радостно. Матери он лишился рано. Его отец, человек несколько жесткаго нрава, занимался более делами по службе, чем воспитанием своих детей, которым он не съумел внушить к себе особенной любви. Молодой Кальвин получил свое воспитание вне родительскаго дома, среди семьи, принадлежавшей к высшему слою общества и находившейся в дружественных отношениях с его отцом. Здесь-то он усвоил себе то изящество в обращении, которым так резко отличается от Лютера. Кальвин впоследствии никогда не забывал благодеяний своего аристократическаго покровителя, ибо единственным светлым воспоминанием его детства было у него, кажется, воспоминание об этой семье.

И вот, благодаря стараниям своего отца, пользовавшагося влиянием в среде духовенства, Кальвин, не достигши еще и 12 лет, был зачислен в капелланы местной соборной церкви. По желанию отца, он должен был поступить в духовное звание и достижением высших духовных степеней возвысить славу своего рода. Получаемые с прихода доходы давали ему возможность, не обременяя отца своего, продолжать курс учения в Париже, куда он прибыл в 1528 году вместе с сыновьями своего патрона. Впрочем, в столице Кальвин жил отдельно от товарищей своего детства, с которыми, однако. продолжал вести дружбу. Он определился в college де-ла-Марш, где, под руководством опытнаго учителя Кордье, занялся изучением грамматики; учение шло весьма успешно. Вскоре он перешел в другую коллегию (Монтегю), где к грамматике присоединены были курсы философский и богословский.

Дошедшия до нас сведения об этом первом пребывании Кальвина в Париже показывают, что уже в эти годы Кальвин отличался серьезностью и сосредоточенностью, редко свойственными такому юношескому возрасту. Черта строгости, даже некоторой жестокости нрава резко выдается в этом человеке. Рядом с этим развивается в нем ясное сознание своего долга. Он вел тихую, уединенную жизнь, точно исполнял религиозныя и другия обязанности свои и вполне подчинялся строгой дисциплине, господствовавшей в школе. Учение свое он продолжал так ревностно и с таким успехом, что возбудил внимание наставников. Благодаря этому, он был переведен в высшее отделение школы еще до положеннаго на то срока, оставляя своих товарищей далеко позади себя. Нельзя сказать, чтобы он был особенно любим своими товарищами. Строгость и даже некоторая резкость нрава, прорывавшийся подчас поучительный тон не могли расположить к нему товарищей. Маленькаго, несноснаго пикардийца нередко осыпали насмешками. Его прозвали Аккузативом (accusativum), намекая этим на его склонность к жалобам. Наставники, ценившие отличное прилежание своего даровитаго ученика, заменяли Кальвину товарищей. В особенной дружбе находился он с своим первым учителем—Кордье.

Для Кальвина наступило, наконец, время специальнаго изучения богословских наук. Все условия его жизни должны были расположить его к избранию духовной карьеры: и нравственная чистота его, и личныя склонности, и, наконец, воля отца. Последний, пользуясь своими связями с духовными властями и заботясь по-своему о сыне, съумел приобрести для Кальвина еще один церковный приход. Едва достигши 18-ти лет от роду и не будучи еще посвящен в священнический сан, Кальвин получил приход на родине своего отца (Пон-Левене). Казалось, молодого человека ожидала блестящая будущность на избранном им пути. Вдруг новое решение отца его должно было все изменить. Честолюбивый старик пришел к убеждению, что изучение права, бывшее в то время в почете во Франции, приведет сына его к более блестящему результату на жизненном пути. Подчиняясь воле отца, Кальвин в 1527 году начал посещать университеты, сперва в Орлеане, а потом в Бурже, славившиеся тогда своими юридическими факультетами. С большим рвением принялся молодой человек за изучение права, преподаваемаго знаменитыми юристами того времени (Этуалем и Альциати). Прилежание Кальвина, не смотря на новизну предмета, нисколько не уменьшилось. Не стесненный школьной регламентацией, он мог свободно удовлетворять своей жажде знаний. Слабый организм юноши с трудом, однако, выносил такое чрезмерное напряжение.

Далеко за полночь засиживался молодой юрист, перечитывая и приводя в порядок прослушанное и записанное в аудиториях. В этих, как и во всех своих занятиях, он отличался ясностью понимания и строгостью метода. Блестяще успехи не замедлили обнаружиться, и ученый пикардиец вскоре обратил на себя внимание как товарищей своих, так и преподавателей. Еще в Орлеане он сделался настолько известным, что на него смотрели скорее как на учителя, чем как на ученика. Такое видное положение его в университетском кружке не осталось без заметнаго влияния на его характер. Он сделался гораздо общительнее. В Орлеане, так же, как и в Бурже, мы находим его среди живого кружка товарищей, с которыми у него завязалась довольно тесная дружба. Ближе всего сошелся он с Франсуа Даниелем, богатым и талантливым молодым человеком, который ввел своего друга в свою семью. Таким образом, светлый луч живой дружбы осветил на короткое время жизненный путь этого человека, посвятившаго всего себя строгому труду и служению науке. Однако веселая, подвижная жизнь университетской молодежи слишком мало удовлетворяла Кальвина, который всему предпочитал тишину и спокойствие кабинетной работы. Таким образом, кружок его ограничивался весьма немногими близкими друзьями, с которыми его связывали общие научные интересы и стремления. Он тщательно избегал всего, что мешало мирному течению его научных занятий. Он крайне неохотно прервал свои занятия даже тогда, когда тяжелая болезнь его отца того потребовала. Понятно, что такой любознательный человек не мог сделаться узким специалистом. Он изучал право весьма добросовестно и удостоился степени кандидата (лиценциата). Однако, на ряду с юриспруденцией, он продолжал изучать древне-классическую литературу, которую он полюбил еще в коллегии. Немецкий гуманист Мельхиор Вольмар был его руководителем. Изучение римских и греческих писателей, благодаря такому руководителю, шло весьма успешно. Это знакомство с древне-классическим миром в то время имело весьма серьезныя последствия. Во Франции, даже в большей степени, чем в Германии, так называемый гуманизм шел рука об руку с оппозицией против господствовавшаго тогда церковнаго порядка.

Лютеранское движение, не касаясь французскаго народа, нашло сильный отголосок среди французских гуманистов. Если не вполне сочувствовали расколу, который старался произвести Лютер, то весьма сочувствовали они ему в его справедливых и безпощадных нападках на римско-католическую иерархию. Гуманисты следили за судьбой Лютера с живым интересом. Такой именно дух господствовал в университетах, посещаемых Кальвином. В этих университетах находилось много немцев, принимавших дело церковной реформы весьма близко к сердцу. Само собою разумеется, что молодой, впечатлительный Кальвин не мог оставаться равнодушным зрителем зачинавшагося движения. Молодой Кальвин стал с особенным вниманием следить за этим движением во время пребывания своего в Орлеане. Он тут ежедневно сталкивался с людьми, для которых дело реформации становилось вопросом жизни. Любимый учитель его, Мельхиор Вольмар, сочувствовал основным началам реформации. Мог ли Кальвин оставаться безучастным к этому делу? Его жажде к занятиям открылось новое поле, которое он не оставил невозделанным. Церковный вопрос сделался в Орлеане главным предметом его научных занятий. Он обратил особенное внимание на тщательное изучение библии, в которой гуманисты и сторонники реформации, главным образом, видели источник своей силы. Достоверно известно, что тогда же Кальвин посетил на короткое время Страсбург, прозванный тогда новым Иерусалимом.

Здесь-то он сошелся с некоторыми видными сторонниками реформации. Однако главную подготовку к будущей своей деятельности он получил не в Орлеане.

Научныя занятия, начатыя в Орлеане, Кальвин продолжал в Бурже. Здесь он нашел в среде духовенства не мало значительных лиц, сочувствовавших новому движению; здесь-то мог он выступить с своими задушевными идеями более открыто. Однако, нет сомнения, что в это время Кальвин был еще весьма далек от мысли выступить реформатором в деле религии: его будущность представлялась ему в то время в совершенно ином свете. Биографы Кальвина приписывают ему еще в молодости его роль пропагандиста и реформатора; слишком увлекаясь личностью Кальвина, они, видимо. желали представить будущаго реформатора личностью, носившею в себе задатки своих смелых стремлений еще в юношеском возрасте. На самом же деле такому строгому, последовательному мыслителю не легко было сразу пристать к реформационному движению и признать истинность новаго учения. Из сохранившихся писем самого Кальвина, относящихся к 1531—1532 годам, ясно видно, что Кальвин был еще весьма далек от рокового шага. Впоследствии он сам не раз высказывал, что даже в то время, когда лютеровское движение довольно сильно охватило ту среду, в которой он вращался, он, тем не менее, еще крепко держался веры отцов своих и только после тяжелой внутренней борьбы, наконец, пристал к противникам церковнаго предания. Слишком сильно засели в нем, как он сам выражался, предразсудки папизма, чтобы он мог легко от них освободиться. Правда, под влиянием науки и работы собственной мысли, в душе его возникали сомнения до того сильныя, что, как он сам признавался, они лишили его покоя и самоуверенности. С другой стороны, увещания его друзей, сторонников Лютера, также производили на него сильное впечатление. Однако, он не мог еще решиться пристать к ним окончательно.

Друг стараго порядка и законности, Кальвин не мог помириться с тем хаосом, который представлялся ему неизбежным следствием устранения церковнаго авторитета. Таким образом, в это время Кальвин был не более, как сторонник той религиозной оппозиции, которая была довольно сильна в образованном круге французскаго народа. Это была оппозиция чисто-консервативнаго свойства, твердо стоявшая на почве католицизма и имевшая своею целью не разрушение стараго здания, а только очищение его. В этом направлении и высказывалась мысль Кальвина. Мало того, эти стремления умеренной церковной оппозиции не поглощали всего внимания Кальвина: гуманизм и его научные интересы все еще стояли у него на первом плане. В изучении древних классиков Кальвин находил успокоение от той внутренней тревоги, которую возбудил в нем религиозный вопрос. В 1530 году умер отец Кальвина. Это обстоятельство освободило его от обязательнаго изучения юриспруденции. Он мог свободно заняться любимым предметом, и с этого времени он решительно становится на точку зрения гуманистов. В это время он стремился лишь к тому, чтобы составить себе имя ученаго писателя в среде гуманистов. Он не мечтал сделаться Лютером или Цвингли. Рейхлин, Эразм, Лефевр были в этот период его идеалами.

В таком настроении прибыл Кальвин в Париж летом 1531 г. Здесь он жил, как живет молодой ученый, серьезно готовящийся к своему назначению, употребляя все усилия для своего научнаго совершенствования. Он посещал лекции, пользовался столичными библиотеками, водил знакомство с молодыми учеными, из которых особенно близко стоял к нему молодой профессор Коп. Так прошел 1531 год; мирная жизнь Кальвина ничем и никем не нарушалась. Это было, быть может, самое счастливое время в жизни Кальвина.

Нет сомнения, что прежняя привязанность Кальвина к вере отцов своих была значительно поколеблена еще в его университетские годы, и особенно в период ревностнаго изучения богословия. Прежнее спокойствие должно было исчезнуть. Католицизм потерял для него во время душевных тревог свои целебныя свойства. Не мало подействовали на него в этом отношении и семейныя невзгоды; родной отец умер; отлученный от церкви родной брат, священник, находился в постоянной вражде с духовными властями, преследуемый духовной цензурой. Если прибавить к этому влияние его близкаго родственника, Роберта Оливетана, весьма сильно сочувствовавшаго новому религиозному движению, то нам сделается совершенно понятным, что Кальвину почти невозможно было устоять в своих прежних воззрениях. Раз возникшия сомнения не исчезали. Душевное настроение, в котором он находился, не могло долго продолжаться. Внешния события, внутреннее душевное настроение—все побуждало его решить так или иначе неотступный вопрос. Новое движение все больше и больше охватывало общественное мнение, и Кальвин нашелся вынужденным еще раз подвергнуть критике все тревожившие его вопросы, точнее уяснить себе предмет спора и вообще отдать себе строгий отчет в этом предмете. В Париже и в некоторых других местах существовали уже в то время сформировавшияся общины, порвавшия всякую связь с церковным преданием и собственною кровью готовыя отстоять свои новыя религиозныя убеждения. В столице Кальвин познакомился с одним членом такой общины, зажиточным купцом де-ла-Форж.

Мог ли он робеть перед решением рокового вопроса? Мог ли он только ради собственнаго успокоения избегать этого решения более, чем эти люди? Он должен был подвергнуть себя испытанию. Он убедился, что в этом великом религиозном вопросе он не может оставаться безучастным зрителем. «Я внял словам истины, говорил он сам, и не избегал назидания». Быстро последовало его решение.

Главная преграда—благоговение перед авторитетом церкви и страх отлучения—скоро исчезла. По устранении этой преграды, стали быстро возникать сомнения одно за другим. «Как будто внезапный луч света озарил меня; и я ясно увидел пред собою ту крепость, в которой до сих пор находился Господь. Я поступил согласно велениям моего долга и в ужасе и, сверх того, проклиная прежнюю свою жизнь, я вступил на путь Твой!» Так изображает сам Кальвин свое внутреннее настроение в то время. Трудно с точностью определить время, к которому относится окончательный разрыв его с католицизмом. Но, по всей вероятности, этот решительный шаг следует отнести к 1532 году. Перерождение Кальвина было полное. Он предался новым идеям всей силой внутренняго убеждения. Он добровольно пожертвовал своей блестящей карьерой, которая его, без сомнения, ожидала, и весь предался нелегкой обязанности пропагандиста новых идей. В это время одни только интересы религиозные были близки его сердцу. Занятия гуманистическия потеряли для него всякую прелесть и были им заброшены. Гуманист превратился в теолога, библия и отцы церкви заступили место классиков. Маленькая евангелическая община тотчас поняла, какое крупное приращение она приобрела в новообращенном Кальвине. Последний принимал самое живое участие в тайных сходках общины и своим рвением остановил на себе всеобщее внимание. Не прошло года, как молодой ученый сделался духовным центром новой религиозной общины в Париже. Однако, он не долго довольствовался скромной деятельностью в пределах общины. Необходимо заметить, что переход Кальвина к церковной оппозиции совпал с временем, сравнительно благоприятным для евангелической партии. Новое учение приобрело сторонников не только в парижском университете, где молодой Николай Коп, друг Кальвина, был избран ректором в 1533 г.,—сочувствие к реформации начинало мало по малу распространяться даже в высших слоях общества. Франциск I, колеблясь постоянно между различными направлениями, смотря по тому, что в нем в данную минуту преобладало—интересы ко внешней политике и гуманистическия симпатии, или его симпатии монархическо-католическия, обнаруживал в то время серьезное намерение смягчить строгия меры против новообращенных. Его сестра Маргарита, королева наваррская, высокообразованная покровительница церковной оппозиции, пользовалась тогда большим влиянием. Благодаря ея влиянию, многия лица, которых протестантский образ мыслей не подлежал сомнению, занимали церковныя кафедры. В начале 1533 года схоластическая, строго-католическая партия, имевшая свой центр в Сорбонне и стоявшая всегда за строгия меры, лишилась значительной части своего прежняго влияния. При таких обстоятельствах Кальвин считал возможным сделать еще шаг вперед. Он составил смелый план, вполне в духе экзальтированнаго новообращеннаго.

По его плану, новое живое слово Божие должно было быть возвещаемо открыто, перед всей Францией, во всех торжественных случаях. В наступивший праздник Всех Святых ректор университета Коп, друг Кальвина, должен был, по обычаю произнести публичную речь. Кальвин избрал его своим орудием. Странным могло показаться, что профессор медицины Коп первый заговорил о религиозных вопросах. Кроме того, трудно было сказать, насколько дело евангелия выиграет от такой демонстрации. Однако такая демонстрация вполне соответствовала настроению молодого протестанта, и план был выполнен. В назначенный день Коп прочел перед многочисленной публикой обработанную Кальвином речь «о христианской философии». Он изложил в плохо замаскированных выражениях основныя идеи новой теологии, сопоставил закон и евангелие и в смелых выражениях приглашал присутствующих не переносить долее еретичества софистов, ясно намекая этим на сорбоннских богословов. Это был такой вызов, какого католическая Франция еще ни разу не переживала. Это событие возбудило величайшее внимание. Сорбонна сочла себя публично оскорбленною и потребовала удовлетворения. Парламент был не менее оскорблен этим открытым объявлением войны. Наряжено было строжайшее следствие. Ректор, привлеченный парламентом к ответственности, спасся бегством в Базель. Его не могли защитить и привилегии университета, не смотря на протесты двух факультетов против привлечения ректора к ответственности. Преследования не замедлили обратиться и против Кальвина, в котором вскоре узнали автора прочитанной речи. Сделано было распоряжение об его аресте.

Кальвин укрылся у одного из своих друзей. Полиция произвела обыск в квартире Кальвина и захватила все его бумаги. Его не могла спасти даже защита королевы Маргариты. Общественное мнение было слишком возбуждено. Оставаться долее в Париже не было возможности, и Кальвин, переодетый садовником, бежал из столицы. Таким образом, первая попытка не удалась. Молодой пропагандист ошибся в своих разсчетах. Результат попытки был прямо противоположный ожидаемому. Удар обрушился на всю евангелическую партию в Париже. Эта неудача научила Кальвина быть осторожным в своих действиях. Он переселился на юг Франции, где проживал под вымышленным именем. Тихая, скромная жизнь ученаго сменилась отныне тревожною жизнью скитальца. Не смотря на скудость сведений об этом периоде, не подлежит, кажется, сомнению, что значительную часть этого тревожняго времени Кальвин провел в Ангулеме, у бывшаго своего школьнаго товарища, молодаго каноника Люи Тилье. Здесь он нашел весьма дружеский прием и необыкновенно богатую библиотеку. Никем незнаемый, жил он здесь в уединении и продолжал свои ученые труды. Он и здесь не переставал работать над распространением своих новых идей, но, наученный опытом, действовал гораздо осторожнее. Он не выступал здесь открытым противником католицизма, написал даже, по просьбе друга своего Тилье, несколько духовных поучений, которыми можно было воспользоваться и в католическом богослужении. Такою осторожностью он достигал более существенных результатов, чем открытым вызовом противников. Но важнее еще этой миссионерской его деятельности были его ученые труды этого времени. В Ангулеме Кальвин обдумывал и подготовил свое важнейшее сочинение: «Наставление в христианской вере» (Institutio religionis christianae). В Ангулеме он оставался недолго. В 1534 году он предпринял несколько путешествий по южной и средней Франции. Везде он завязывал знакомство с интеллигенцией и хотя осторожно, однако не пропускал случая распространять свои идеи. В мае 1534 г. он посетил свой родной город Нойону, чтобы отказаться от доходов своего прихода, который он считал недобросовестным долее удерживать за собой. Он посетил также двор королевы Маргариты в городе Нераке, где впервые встретился с Лефевром, отцом французских гуманистов, который, если верить преданию, предсказал Кальвину его будущую славу. В конце того же года Кальвин решился даже посетить Париж. Еще раз он увидел здесь своих знакомых. Однако впечатления, вынесенныя им, были не особенно утешительнаго свойства. В среде приверженцев евангелия произошел раскол. Возникли мечтательныя секты, которыя вредили христианству столько же, сколько и папизм. Католическая партия, раздраженная фанатизмом отступников, продолжала свои нападения. Пребывание Кальвина в Париже совпадает с временем появления того знаменитаго пасквиля: «О великих и достойных презрения злоупотреблениях папской литургии», который появился тогда на всех площадях столицы, даже на дверях королевских покоев в Блоа. Это обстоятельство еще более раздражило католиков и вызвало новый ряд преследований. Подверглись преследованию многие из близких друзей Кальвина, между прочим, и де-ла Форж. Кальвин убедился, что, при таком положении дел, ему пока нечего делать во Франции, и он решился оставить свое отечество, дабы «в каком либо уединенном уголке» соседней Германии спокойно продолжать свои богословские труды. Еще до конца 1534 года отправился он в путь. Из множества его друзей один только Люи Тилье последовал за ним. Не без приключений достигли беглецы французской границы... Один из их прислуги в Меце бежал, похитив все имущество своих господ. Лишенные всяких средств, достигли они Страсбурга, перваго убежища французских эмигрантов. Повидавшись с некоторыми друзьями и запасшись всем необходимым, путешественники продолжали путь и, наконец, в начал 1535 года, прибыли в Базель.

Базель собственно и составлял цель путешествия. В этом гостеприимном городе беглецы нашли дружеский прием. Здесь, пользуясь покоем, котораго давно лишен был Кальвин, он весь предался своим ученым трудам. Он старался избегать всего, что могло бы возбудить чье либо внимание и нарушить его покой. Он скрыл и здесь свое настоящее имя и ограничил круг своего знакомства весьма небольшим числом ученых. Предметом его работ в Базеле было изучение библии. Там же он занялся приготовлением к изданию перевода библии на французский язык, давно уже сделанный его родственником Оливетаном.

Однако события времени вскоре оторвали его от этих работ. Живя вдали от своего отечества, он, однако, не мог забыть его. Известия, получаемыя из Франции, указывали, что дело, которое было столь близко его сердцу, находится в весьма неблагоприятных условиях. Кальвин составил план помочь своим преследуемым единоверцам и осуществил его так, что изумил весь мир:—он издал свое знаменитое сочинение «Institutio religionis christianae».