XLIII. УЧЕНИЕ КАЛЬВИНА СРАВНИТЕЛЬНО С УЧЕНИЕМ ЛЮТЕРА

(По соч. Кампшульте: «Johann Calvin, seine Kirche und sein Staat in Genf.»)

Кальвина давно занимала мысль изложить свои новыя религиозныя воззрения и указать их основы. Такой труд вполне соответствовал его душевному настроению и, кроме того, вызван был весьма естественным желанием разумно оправдать свое отпадение от старой церкви. Кальвин намерен был издать краткое и общедоступное изложение евангельскаго учения в руководство своим соотечественникам, которые, по его мнению, именно тогда сильно нуждались в такой книге. Еще будучи во Франции, в Ангулеме, он положил начало этому делу. Сначала он не особенно спешил изданием книги, но усилившияся с 1535 года преследования против приверженцев новаго учения во Франции побудили его поторопиться. Эти преследования имели влияние и на самый план и характер изложения книги. Руководство должно было послужить, вместе с тем, и публичной защитой новаго вероучения и его преследуемых сторонников. Необходимо было придать книге полемический характер. Осенью 1535 года работа была готова, и, спустя полгода, «Руководство к христианской вере» вышло в свет. Уже одно предисловие книги обличает сильнаго борца, объявляющаго грозную войну католицизму. В предисловии Кальвин прямо обращается к королю Франции, Франциску I, горько жалуясь на все несправедливости, причиняемыя защитникам евангельской истины.

Он говорит, что сердце короля отвратилось от этой истины, благодаря проискам безбожников, и что против беззащитных людей употребляются во Франции хитрость, насилие и жестокость, тюрьма и изгнание. Он советует королю положить пределы этой ярости. Но он не просит милости, снисхождения или терпимости у короля к своим единоверцам, а требует только строгаго, добросовестнаго испытания новаго учения и безусловнаго принятия и признания его всем народом, как результат тщательнаго разследования. Первая и главная обязанность короля, который есть служитель Божий, говорит Кальвин, состоит именно в том, чтобы сделать эту безпристрастную проверку евангельскаго учения, ибо король поставлен Богом для управления его царством на земле. Клевета, козни и преступления противников представлены Кальвином в таких красках, необходимость возрождения церкви доказывается здесь с такою силою, и вообще предисловие написано с такою убедительностью, что оно вполне соответствует содержанию самой книги, составляющей эпоху в истории западной церкви. «Institutio religionis christianae» есть не только главнейший труд, но и программа всей последующей жизни Кальвина, посвященной непримиримой борьбе с католицизмом.

Один беглый взгляд на систему Кальвина показывает уже, что в основу ея легли результаты трудов немецких реформаторов. Идеи Лютера послужили ему весьма пригодным строительным материалом, и на фундаменте, заложенном предшествовавшими реформами, Кальвин построил свое грандиозное здание. Однако, стараясь привести в стройное целое этот заимствованный материал и связать отдельныя части его в систему, он, вместе с тем, придает своей собственной системе совершенно своеобразный отпечаток, существенно отличающий его учение от новаго церковнаго строя в Германии. Возбуждение страстей и напор событий не давали Лютеру и Цвингли возможности спокойно отнестись к делу реформации, и потому их воззрения носят характер страстности. Они часто высказывали свои убеждения, не предвидя последствий, могущих из них проистекать. Кальвин, напротив, спокойно анализировал события, и потому изменял и часто ограничивал то, что высказано было его предшественниками в минуту возбуждения. Лютер боялся всех последствий и выводов собственнаго учения. Отсюда у него противоречия, неясности, недомолвки, отсутствие выводов, логически вытекающих из данных положений. Такой строго-логический ум, такой поклонник системы, как Кальвин, не мог не устранить всякия недомолвки и неясности; он не мог остановиться на полдороге. Он относится гораздо безпощаднее к старой церкви, чем Лютер. Это и не удивительно, если принять во внимание ход развития и обстоятельства жизни того и другого. Лютер провел более половины своей жизни в монастыре и служении старой церкви, и потому сильно сроднился с ней. Ему не так легко было вполне отрешиться от предания. Кальвин, напротив, выростал в такое время, когда уже было положено начало новому учению и оно развивалось под сильным влиянием гуманизма. К старой церкви привлекло его не столько религиозное убеждение, сколько врожденная любовь к системе, дисциплине и подчинению, которыя он видел в иерархическом католицизме. Искусную иерархию католической церкви он принимал за прочный, Богом начертанный порядок. Но, раз убедившись в противном, он уже не мог остаться на первоначальной почве, он не мог также остановиться на точке зрения Лютера. Он шел до конца. Такова причина разницы между Кальвином и Лютером. Таким образом, система Кальвина не только логичнее, последовательнее системы Лютера,—она и гораздо глубже, радикальнее ея; дух антикатолический выступает здесь несравненно резче. Эта разница замечается даже в таком пункте учения, в котором оне наиболее сходятся, именно—в вопросе о значении св. писания и церковнаго предания. Оба согласны в том, что св. писание—единственный источник и исключительное основание христианства; но у Кальвина этот принцип проведен несравненно резче, чем у Лютера. Вера в св. писание, укрепляемая проявлением силы Св. Духа в душе человека,—вот главный догмат, проповедуемый Кальвином. Только св. писание есть единственный и исключительный авторитет веры, ибо в нем одном Господь открыл людям раз навсегда свою абсолютную волю. Последняя должна служить прочной и неизменной нормой, регулирующей жизнь всех христиан. Св. писание поэтому должно служить нормой не только в вопросах душевнаго спасения, но и в деле внешняго устройства церкви; отсюда следует у Кальвина весьма важный вывод: церковь не знает условий развития, не признает истории, стоит выше условий пространства и времени, словом—она есть нечто вполне законченное, не сложившееся течением времени, а вполне готовое еще в момент своего возникновения. Христианство вечно и во всех своих частях неизменно и должно оставаться всегда таким, каким оно завещано было евангелием и апостолами.

Весьма понятно, что учение о церковном предании не могло иметь никакого места на-ряду с таким воззрением на св. писание, как на исключительный авторитет веры, и на-ряду с полным отрицанием исторических условий жизни народов. Учения отцов церкви признаются Кальвином настолько, насколько они совпадают с библией. Понятно, что Кальвин также не мог придавать никакого значения ни человеческому разуму, ни философии в делах веры.

Христианство, по воззрению Кальвина, неспособно ни к какому развитию, отрицает жизнь и ея условия в своих учреждениях и в самой жизни вечно неизменное, вполне заключенное и рабски привязанное к букве библейскаго учения об откровении.

Учение об оправдании, о безусловной неспособности человека заслужить душевное спасение своими личными усилиями—составляет ядро системы Кальвина. Он проводит эту мысль гораздо резче и последовательнее, чем Лютер. Кальвин разсуждает так: если человек, по мысли св. писания, безусловно неспособен обресть собственными усилиями душевное спасение, то и самое раскаяние есть дело милости Божией; наши раскаяние и нераскаяние совершенно не зависят от нашей воли, а зависят от воли Господа. Не все смертные способны познать истину и удостоиться царства небеснаго. Факт этот засвидетельствован словом писания, и потому причина его лежит не в нас, а в вечной воле Божией.

Лютер признает, что без помощи Всевышняго человек не может обресть спасения души. Кальвин же высказывается по этому вопросу гораздо определеннее, признавая милосердие Божие единственным источником душевнаго спасения. Человек и всякое творение существуют только для того, чтобы свидетельствовать о величии Божием, и сами по себе значения не имеют. Господь, прославляя свое безпредельное всемогущество, предназначил одну часть человечества к вечному блаженству, другую обрек на вечную погибель. Судьба каждаго человека раз навсегда предопределена вечным планом Господа, и потому никто не должен сетовать на свою судьбу—ни избираемый, ни отверженный. Это предопределение (praedestinatio) есть, безусловно, дело Господа и отнюдь не зависит от воли человека и его поступков. Оно не основано на предвидении этих поступков, ибо последние сами суть последствия предопределения. Но оно также не есть последствие веры; напротив, верующие существуют только потому, что есть избранные в силу предопределения. Господь избирает одних, независимо от их заслуг, и отвергает других, независимо от их добрых или злых дел.

Святая Господня воля не знает изменчивости, а потому и предопределение во всем вечно и неизменно, как в отношении добра, так и в отношении зла. Кто раз занесен в книгу живота в число избранных, тот никогда уже вычеркнут не будет. Кто раз признан милосердием, тот никогда его более не потеряет. Только в этих избранных и сильны вера, молитва и страх Божий. Отверженный же есть сосуд гнева Божия, и все его деяния, каковы бы ни были, ведут его к гибели. Нравственное падение, таким образом, есть дело предопределения. Кальвин в то же время утверждает, что нравственная ответственность за грехи с человека не снимается.

Учение о предопределении есть основная идея в системе Кальвина. Учение о творении и искуплении, о грехе и свободе, о спасении и милосердии—все это стоит в тесной связи с ядром всей системы— учением о предопределении. Учение о причастии, по Кальвину, есть только дальнейшее развитие и применение идеи о предопределении. Только одни избранные, истинно верующие, получают вместе с внешним символом и внутреннюю благодать. Нет сомнения, что Кальвин не мог не видеть той мертвенности и жестокости, которая вытекает из учения, смеющагося над чувством и мыслью, не признающаго никаких жизненных отношений и видящих в Боге источник наших грехов. И действительно, практический смысл реформатора не мог сжиться с мертвой теорией. Отсюда—нравственное раздвоение и уклонение от пути логической необходимости. Он утешал себя тем, что человек не должен мудрствовать лукаво, а должен подчиняться велениям Божиим, ибо никогда ему не разгадать тайны бытия. Господь сообщил нам то, что нам знать полезно: желать же большаго есть дерзость. Ничто так не опасно, как человеческое любопытство, по мнению Кальвина. Не смотря на предопределение, человек не должен переставать заботиться о своем спасении, ибо он не может знать своего назначения, и вообще грешно стараться проникать в тайны предопределения. С верой в душе он должен следовать по пути, указанному Господом.

Из этих разсуждений Кальвина ясно, что он не мог не видеть всех последствий своего учения, и потому увидел себя вынужденным свернуть с пути строго-логических выводов, которые вели его к мертвому фатализму, уничтожающему все нравственное, живое существо человека. Этими окольными разсуждениями, которыя вовсе не вытекают из его теории, Кальвин старается как-бы обойти страшный фатализм и в конце концов приходит к возможности существования церкви внешней.

Учение о церкви и ея строе, которым начинается четвертая книга «Instituto», есть самая главная часть книги и самая богатая результатами.

Нет сомнения, что истинная духовная церковь незрима и состоит из избранных, никому, кроме Бога, неизвестных. Незримы, однако, члены истинной церкви в том смысле, что их нет возможности отличить в толпе людской, совместно с которой им приходится проводить свой земной век. Эти избранники, в соединении с неизбранными, и образуют церковь зримую, внешнюю, которая есть только оболочка незримой. Таким образом, истинная невидимая церковь, без посредства внешней, видимой, существовать не может, а потому участие в последней становится необходимым условием для достижения спасения духовнаго, и отпадение от видимой церкви есть отрицание Бога и Христа, словом—вне лона церкви нет прощения грехов, нет и спасения.

Ясно, что Кальвин скорее допускает присутствие внешней церкви, чем доказывает ея необходимость логически. При этом и в его учении о церкви, ядро которой составляют избранные, со всею силою сказывается теория предопределения. Кальвин в вопросе о внешней церкви является проповедником неумолимой строгости, самой чистой нравственности и дисциплины. Упреки католических врагов его в легкомыслии заставили его обратить особенное внимание на вопрос о дисциплине церковной. Он говорит, что дисциплина составляет душу церковной политики; что если никакое общество, ни даже семейство, без дисциплины существовать не могут, то тем более церковь, составляющая высший порядок, без строгой дисциплины не устоит. Дисциплина есть главный нерв церкви; ею сплачивается церковный организм в стройное целое. В силу этого, церковь не только имеет право, но обязана поддерживать дисциплину: иначе она дойдет до собственнаго разрушения. Церковь должна следить за общественной и семейной жизнью граждан. Из всех мер и наказаний, находящихся в распоряжении церкви, отлучение есть самая главная и самая крайняя, которую необходимо применять весьма осторожно.

Но кто же есть носитель этой надзирающей, воспитывающей и карающей власти церковной? Этим вопросом затрогивается весьма важная особенность учения Кальвина о церкви. Отрицая влияние исторических условий в вопросе об устройстве церкви, не признавая никакого значения за преданием и провозглашая св. писание единственным источником, нормой и авторитетом религии, доступным всем верующим, Кальвин вследствие этого приходит к необходимости допустить равенство всех членов видимой церкви, и потому строит церковь на началах чисто демократических и признает за личностью такое значение, какого она не имела в католицизме. Церковный авторитет, по учению Кальвина, лежит в общей воле самой церкви, т. е. составляется из проявления воли всех членов церкви. Община должна сама строить и охранять свою церковную жизнь. Этот принцип о всеобщем священстве проводится и Лютером, но у него он не стоит на первом плане. У Кальвина же это есть главнейший принцип церковнаго устройства. Вряд ли еще кто либо высказался против священства так резко, как Кальвин. Сан священника он не считает делом какого-либо особаго призвания. Священнослужители слова Божия призываются и избираются общиной и из среды общины, по мере их годности, и посвящение не есть, по мнению Кальвина, какое-либо таинство, а дело самое обыкновенное. Церковная община основана на началах демократических, а священники поставляются общиной; они обязаны возвещать верующим содержание божественнаго откровения, но как только они преступают пределы своих обязанностей, то их полномочие кончается. Духовенство должно идти впереди остальнаго общества, развивать благочестие в гражданах, совершать св. таинства, поддерживать разумную дисциплину и хороший порядок; священнослужители должны заботиться о подчинении величию Божию всякой власти, чести, мудрости и всякаго величия земнаго, и все это они обязаны делать во имя Господа. Духовенство подлежит контролю церкви, т. е. собрания верующих. Отлучение, составляющее преимущественное право церкви, может быть осуществлено не иначе, как при участии представителей общины. Право налагать это наказание отнюдь не может принадлежать одному только лицу.

Таким образом, церковь, по мысли Кальвина, есть общество верующих, основанное на строго демократических началах и проникнутое духом строгой дисциплины, признающее один только авторитет св. писания, которому должна подчиняться вся внешняя общественная жизнь и все формы богослужения. Эта церковь, изображая собою группу избранных, противополагается царству тьмы и антихриста, с которым она находится в непримиримой вражде. Но тут возникает вопрос: в каком соотношении должны находиться между собою эта церковная община и светская власть? Какое значение имеет государство для верующаго? Кальвин особенно напирает на различие между властью церковною и властью светскою. Государство, под какою бы формой оно ни явилось, составляет необходимость для человека до тех пор, пока он живет на земле. Оно есть учреждение божественное, и без него мы не можем обойтись, как не можем обойтись без пищи и питья. Верховная власть владеет мечем, врученным ей самим Господом. Она должна употребить этот меч для защиты угнетенных, для карания порочных, для поддержания общественнаго спокойствия и порядка, должна поддерживать уважение к общественному порядку. Но государство не должно иметь никакой власти над совестью; точно также оно не должно в делах веры создавать авторитет из самаго себя: сфера его власти не идет далее пределов внешней, социальной жизни. Произвольное смешение двух сфер—власти светской и духовной—противно слову Божию; поэтому Кальвин резко высказывается против принципа англиканской церкви и главенстве короля в церкви Христовой.

Однако, по Кальвину, церковь и государство не должны быть чужды друг другу. Напротив, в сущности оба имеют одну общую задачу. Государство, как необходимое условие нашей земной жизни, должно вместе с тем служить целям вечной жизни—души, и потому обязано поддерживать церковь всеми силами.

Кальвин, таким образом, высказывает те воззрения средневековой церкви, которым он сам же объявляет войну. Государство у него превращается в церковную общину. Религия и страх Божий—вот основы государственной жизни. Главная цель государства—защищать церковь, охранять чистоту христианства, искоренять расколы, поддерживать дисциплинарную власть церкви. Кальвин требует безусловнаго подчинения государственной власти, исключая те случаи, когда она идет в разрез с божественной волей.

«Руководство к христианской вере» Кальвина, без сомнения, есть самое выдающееся, самое замечательное явление реформатской литературы XVI столетия в сфере догматики. По цельности и последовательности своей системы, Кальвин оставляет далеко за собой все попытки Меланхтона, Цвингли и др.

Не смотря, однако, на все высокия достоинства книги, она, при чтении, производит тяжелое впечатление. Система, насквозь проникнутая мыслью о предопределении, разделяющая род человеческий, независимо от личных заслуг, на избранных и отверженных, отвергающая всякое значение разума и философии, проповедующая исключительное господство мертвой буквы писания,—такая система никак не может создать ни спокойствия, ни гармонии в мыслящем духе человека, ищущаго назидания и утешения. Формы и тон, в которых автор высказывает свои воззрения, еще более отталкивают, чем самое содержание книги. Кальвин в самых резких выражениях объявляет свои религиозныя воззрения самыми правильными, свою систему—единственно верною и истинною формою христианства. Он отвергает всякую уступку. Он даже имеет притязание на непогрешимость. Вряд ли еще когда-либо ученое сочинение имело такия богатыя последствия, как «Руководство к христианской вере». Правда, оно не производило такого сильнаго впечатления на массу, как сочинения Лютера, но за-то оно производило громадное влияние на всю интеллигенцию. Успех книги возрастал из года в год, издание следовало за изданием, особенно с тех пор, как Кальвин издал свою книгу на французском языке. Эта книга сделалась для французскаго протестантизма чем-то в роде канона и для французской литературы получила такое же значение, какое имеет перевод библии Лютера для немецкой.

Влияние этого сочинения Кальвина, однако, не ограничивалось одною Францией: оно было переведено почти на все европейские языки. Везде его цитировали, восхваляли в стихах, как произведение, не имеющее себе ничего подобнаго со времен апостолов. Оно сделалось арсеналом, из котораго противники старой церкви заимствовали оружие для борьбы. Ни одно сочинение времен реформации не возбуждало в католической церкви такого страха, такого противодействия и таких преследований, как «Institutio» Кальвина.

Однако вряд ли это сочинение стяжало бы такую славу, если бы сам автор, спустя несколько месяцев после перваго издания, не выступил на такую арену, где теолог превратился в реформатора и имел возможность осуществить свою программу в такой степени, какую трудно было себе прежде представить.