XLIV. ЦЕРКОВНО-ПОЛИТИЧЕСКИЯ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ КАЛЬВИНА В ЖЕНЕВЕ И ОБЩАЯ ОЦЕНКА ЕГО РЕФОРМАТОРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

(По соч. Гейссера: «Geschichte des Zeitalter der Reformation»)

Благодаря отчасти чистой случайности, отчасти же настояниям своих друзей, Кальвин решился поселиться в Женеве, где должна была начаться его преобразовательная деятельность, имеющая всемирно-историческое значение. Расположенная на самой границе государства, в соседстве с честолюбивым герцогом Савойским, на перепутьи к различным национальностям, служа резиденцией епископа, Женева считалась одним из старейших цветущих городов Бургундии. Однако, не смотря на это, город этот заметно клонился в то время к упадку как в политическом, так и в религиозном и нравственном отношениях. Кто знает пуританскую, строгую нравами Женеву, тот едва ли может представить себе то состояние, в котором ее застал Кальвин. Необузданность страстей и своеволие, крайнее легкомыслие, отсутствие всякой дисциплины в нравах, безпорядок и анархия в делах государственнаго управления—вот картина, представившаяся Кальвину в первое его посещение. Влияние духовной власти епископа преобладало в Женеве во всем. Хаос в политических делах Женевы увеличивался еще интригами честолюбиваго соседа, герцога Савойскаго, который, имея сильные виды на Женеву, ссорил граждан с епископом и тут же предлагал себя в посредники и примирители.

До Кальвина в Женеве действовали в разное время несколько реформаторов: Вире, Фарель, Теодор Беза—все французы. Но никто, конечно, не действовал и не мог действовать с такою силою и с таким успехом, как Кальвин. Вся сила его, вся тайна его успеха лежали не в количеств познаний и не в ораторском искусстве. Нет! Фанатическая преданность своему делу на жизнь и смерть, строгое проведение принципов своего учения в собственной семейной жизни в продолжение многих годов, безкорыстное служение своей идее, без малейших уступок человеческим слабостям и страстям, неумолимыя требования относительно других—вот в чем лежало все величие, все неотразимое влияние Кальвина и весь залог успеха его начинаний. И именно так он действовал в Женеве. Он основал здесь вокруг себя небольшую школу и усердно принялся за возведение того здания, которое составляло идею всей его жизни. Он принялся за проведение своей реформы в области религии и культа, в делах церковных и социальных. Он проповедывал своим слушателям с такою неотразимою силою, какая доступна была только одному ему, у котораго слово с делом никогда не расходилось. Начал он с организации небольших общин, на подобие общин первых веков христианства. Хотя количество приверженцев его возрастало, но он не особенно был доволен этим. Он видел, что приобщение к его учению есть чисто-внешнее. Большинство смотрело на смелаго реформатора, как на весьма сподручное орудие. годное для борьбы с епископом. Они надеялись этим путем освободиться от римскаго духовенства и создать свою самостоятельную церковь. Свободу они смешивали с произволом и продолжали пребывать в прежней распущенности. Его печалило, что его строгая церковная дисциплина никак не прививалась и что все по возможности старались облегчить себе дело религии. Кальвин не скрывал своего недовольства и обнаруживал его в своих проповедях. Последния выслушивались с изумлением. смешанным со страхом; но дальше этого дело не шло. Наступил праздник Пасхи 1538 г. Когда, по обычаю, граждане приступили к причастию, Кальвин вдруг удалил всех их от алтаря, воскликнул: «Вы недостойны принять тела Христова: ни в чем вы не изменились к лучшему; ваши помыслы и нравы, ваши привычки остались те же, что и были!»

На такую меру можно было решиться только раз, и то не без серьезной опасности для себя. Само собою разумеется, что впечатление, произведенное этим, было ужасное, даже друзья Кальвина—и те не одобряли этого поступка. Его же самого это ничуть не смутило. Однако, он должен был спастись бегством из Женевы.—Женеву он оставил в крайне неопределенном положении: внутренняя жизнь представляла безобразный хаос, и оправдались пророческия слова Кальвина, сказавшаго, что одним отпадением от прежней церкви не создастся еще церковь новая. Как бы то ни было, Кальвину снова пришлось скитаться в изгнании. Понятно, что тяжело было ему переносить новыя неудачи. Этот тяжелый период в жизни реформатора вызвал в нем в то время какую-то горечь, которую он никогда забыть не мог.

Скоро, однако, дела приняли совершенно другой оборот. Три года продолжалась борьба партий, пока, наконец, все пришли к убеждению, что, отпавши от старой церкви, Женева погибнет, если будет долее противиться реформации. Семена, посеянныя Кальвином, таким образом, не пропали даром, и поворот к лучшему пришел сам собою. Но без руководства все надежды и начинания должны были рухнуть. В Женеве вспомнили о Кальвине. Единогласно решено было призвать человека, который давно желал за-ново создать веру, обычаи и свободу. Кальвину сделали настоятельное приглашение вернуться в Женеву и сделаться законодателем города. В сентябре 1541 года Кальвин вернулся в Женеву, и с этого момента начинается его всемирно-историческая деятельность. Снабженный такою властью, какою только обладал в древности Ликург, Кальвин широко развернул свою деятельность и горячо принялся за сооружение твердыни Господней, за созидание теократии особаго рода, в которой все, и религия и общественная жизнь, и государственное управление слились во-едино. Правда, он является только проповедником слова Божия, не более. Но на самом деле он был законодатель, правитель и диктатор Женевы. Женева в руках Кальвина сделалась школой реформации для всей западной Европы, и в то время, когда протестантизм изнемогал в борьбе с католицизмом, школа Кальвина одна вела эту борьбу с успехом и сослужила великую службу делу реформации.

По мысли Кальвина, храм Божий должен состоять из однех только стен, и никакия внешния украшения, ни алтарь, ни даже распятие, словом, никакое изображение не должно мешать благоговению молящагося. Богослужение должно состоять в назидании посредством слова и простой духовной песни. Не только молитва, но и все прочия наши действия и поступки должны быть, по чистоте своей, возведены на степень богослужения. Брань, игры, песни, пляски и всякаго рода светское препровождение времени разсматривались Кальвином, как преступление и порок. Ничто внешнее не должно раздражать нашу фантазию. По мнению Кальвина. в старой церкви внешния впечатления подавляли внутреннее благоговение верующаго, ибо церковь старалась сильно влиять на внешния чувства человека. Он же ставил на первый план духовное начало, внутреннюю идею.

Церковная дисциплина, созданная Кальвином, достойна внимания. Она следит за жизнью каждаго гражданина от колыбели до смерти. Все те внушительныя средства и меры, которыми старая церковь добилась послушания верующих, Кальвин оставил и в своей системе и строго провел идею о подчинении граждан всем церковным порядкам. Ни один реформатор не ограничил личной свободы до такой степени, как Кальвин. В этом отношении он превосходил даже старую церковь, которая все-таки представляла исход в отлучении. Одна только черта смягчала строгость учения Кальвина, а именно: строгость эта исходила не от одного лица, но вытекала из воли целой общины, управляемой проповедниками и правителями, ею же избираемыми.

С издания ордонансов от 2 января 1542 года начинается организация новаго церковно-политическаго устройства Женевы. Четыре рода избирательных чинов должны были служить органами этой преобразованной церковной общины: пасторы, ученые, старейшины и диаконы. Пасторы и старейшины образуют консисторию. Первые суть проповедники и наставители веры; они же совершают необходимыя церковныя таинства. Желающий сделаться пастором должен подвергнуться испытанию: от него требуется основательное и толковое знание св. писания, он должен уметь возвещать народу слово Божие, наконец, должен отличаться нравственно безупречною жизнью. Только такое лицо может быть подвергнуто выбору. Служебныя обязанности пастора определены довольно подробно. Пасторы причащают граждан четыре раза в году, руководят обучением детей, посещают семьи граждан и заботятся о том, чтобы никто не приступал к церковной трапезе невежественным и неприготовленным; они же навещают заключенных и больных.

Консистория состоит из лиц духовных и двенадцати мирян, избираемых, по предложению духовных ея членов, советом двухсот, сроком на один год. Она обязана заботиться об исполнении всех предписаний закона, главным же образом—она есть высшее учреждение, наблюдающее за чистотою нравов. Каждый четверг консистория имеет свои заседания и проверяет, все ли в порядке в делах церковных. Она снабжена правом отлучения, которое, однако, состоит только в исключении из общества и лишении чаши, не сопровождаясь какими-либо другими наказаниями. Консистория также ведает дела брачныя. Что же касается диаконов, то на их обязанности лежала забота о бедных и о подаянии.

Душею всей этой церковно-политической организации был Кальвин. При взгляде на него, мы не замечаем в нем той теплоты, той человечности, которая проявлялась в Лютере, умевшем тепло и дружественно относиться к людям своего лагеря; как человек, Кальвин имеет весьма мало сходства с Лютером: он холоден, резок, почти мрачен. На половину пророк ветхаго завета, на половину демагог-республиканец, он мог совершать все в своем государстве одним только могуществом своей личности, силою своего слова и величием своего характера. До самаго конца своей жизни Кальвин оставался простым священником, бедный образ жизни котораго казался врагам его проявлением скупости. Действительно, после 23-летняго управления он оставил имущество нищаго-монаха, и этим он гордился. Бедные разсказывали о его доброте, великодушии и щедрости; при нем город необыкновенно разбогател, а он сам остался беден—он жил и хотел жить только для других. Это-то и было причиной того, что, в глазах своих соотечественников, он был так велик. По своему положению, Кальвин был не только диктатором республики, но даже имел огромное значение в Европе. Из его переписки можно видеть, как обширна была даже его внешняя, почти общеевропейская деятельность. Он находится в постоянном письменном общении с Маргаритой Валуа, составляет подробное наставление молодому королю Эдуарду VI английскому, обменивается письмами с Булингером, Меланхтоном, Ноксом, дает советы Колиньи, Конде, Иоанне д’Альбрэ, герцогине Феррарской. Его положение в Женеве напоминает положение Самуила, перед которым склоняется всякий, и хотя в его письмах и звучит прямота простого, разумнаго священника, однако везде в них проглядывает самоуверенная гордость глубоко убежденнаго и вернаго своему убеждению человека.

Не смотря, однако, на все свои достоинства, Кальвин не был чужд некоторой странности и раздражительности, свойственных в довольно значительной мере его национальности. Вообще же его натура, казалось, принадлежала к числу натур спокойных и холодных, и, действительно, он в значительной мере имел способность к самообладанию; но, как скоро он видел противоречие тому, что, так сказать, наполняло собою все его существо, он превращался в олицетворение гнева, и тут-то выступал на сцену уже не хладнокровный священник, а иерарх, реформационный папа, пророк ветхаго завета, низвергавший все, что только противостояло ему; в других случаях—он мог быть милостив даже по отношению к своим врагам.

Жертвою подобной нетерпимости Кальвина сделался Серве. Этот человек выработал и с жаром мученика защищал одно из теологических воззрений, несогласных с учением Кальвина, за что последний велел его сжечь. Такой поступок, совершенный в духе средних веков, когда сожигали на костре всякаго еретика, наложил на Кальвина такое пятно перед лицом истории, котораго стереть не может ничто.

Впрочем, личность этого замечательнаго человека должна быть разсматриваема со всех сторон, для того, чтобы можно было объяснить себе ея могущество. Население республики, в которой он господствовал, было до него в высшей степени развращенным, необузданным, преданным житейским наслаждениям; теперь оно сделалось образцом мрачной, пуританской строгости. Кальвин имел в этом отношении огромное значение, благодаря полной безупречности своего образа жизни, могуществу самоотречения, но в то же время благодаря и всесокрушающей сил своей неумолимой воли, а иногда даже и ужасам фанатизма.

Его христианская республика была, собственно говоря, теократией, устроенной по ветхозаветному образцу. Он не желал, чтобы церковь господствовала над государством, но не хотел и обратнаго; его желания клонились к такому полному слиянию государства с церковью, при котором между тем и другою невозможно было бы провести никакой границы. Очевидно, что для проведения подобной системы даже в маленьком государстве требуется затрата всех нравственных сил самой исключительной и энергической личности. Кальвин решил эту громадную задачу в промежутке времени между 1540—1561 годом, и чуть ли не через три столетия спустя остались здесь резкие следы его реформы, и та печать, которую ему удалось наложить на народ, ничуть не стерлась. Целое столетие спустя после его смерти, можно было отчетливо различить и определить каждую черту характерной физиономии женевской школы.

Никто из реформаторов не принимался так серьезно за введение церковнаго благочиния, как Кальвин. Он был совершенно твердо убежден в том, что эта переработка должна будет обусловить собою коренное изменение во всей нравственной жизни народа, и он не признавал тех границ, которыя в этом отношении были признаваемы Лютером и Цвингли, имевшими более свободныя воззрения на этот предмет.

Уже в 1536 году Кальвин выступил на историческую арену в качестве нравственнаго реформатора, с совершенно новыми воззрениями на преступления и с примерной строгостью в наказаниях.

Он строго воспретил всякое веселье, азартную игру, танцы, пение неприличных песен, ругань и т. д.; строгое же исполнение воскресных дней и посещение церкви сделалось обязательным для каждаго. Ничто, ни малое, ни великое, не ускользало от нравственно-полицейскаго контроля. В 9 часов вечера каждый гражданин должен был быть дома, под страхом строгаго наказания. За нарушение супружеской верности полагалась смертная казнь; так, одна женщина, уличенная в этом преступлении, была брошена в Рону, а двоим мужчинам были отрублены головы, между тем как прежде то же преступление наказывалось только несколькими днями тюремнаго заключения и небольшим денежным штрафом. Смертная казнь полагалась не только за всякое богохульство, но даже за поступок, в котором можно было усмотреть косвенное неуважение к Богу. Ругань и проклятия, обращенныя даже к животным, были воспрещены. Дитя, позволившее себе выругать свою мать, было посажено на хлеб и на воду; другое дитя, бросившее камень в свою мать, было публично высечено и привешено за руки к виселице; третье, осмелившееся бить своих родителей, умерщвлено. Плотския вожделения, в большинстве случаев, наказываемы были утоплением виновнаго; пение неприличных песен—заточением; так, женщина, уличенная в том, что она пела светския песни на мотивы псалмов, была публично высечена; образованный мужчина, пойманный за чтением соблазнительных разсказов Поджио, был заключен в тюрьму. Всякий, кого заставали за картами, был привязываем, с картами на шее, к позорному столбу. Прежнее веселье, сопровождавшее свадебные обряды, должно было быть уничтожено: никакой музыки во время шествия и никаких танцев на пиру не допускалось. Театральныя представления были воспрещены, за исключением тех разве случаев, когда исполнялись какия либо сцены из библейских сказаний. Чтение романов было безусловно воспрещено, и кто писал что либо соблазнительное, попадал в тюрьму.

Таким образом, самое последовательное проведение преобразованнаго церковнаго благочиния повело за собою впадение в ту же односторонность, которая характеризовала прежнюю монастырскую и иноческую жизнь; результаты этого неестественнаго положения вещей не замедлили, конечно, сказаться.

Впрочем, подобныя крайности вытекали уже из самой сущности кальвиновской реформы: методическая набожность, гордившаяся тем, что ей удается исключить из среды людей самыя пустячныя житейския наслаждения,—это была одна из весьма характерных черт его реформы. Во всяком случае, нельзя отрицать, что все это имело свое важное значение, в особенности для того времени.

Такое отношение кальвиновской реформы к людям было скорее спартанским или древне-римским, нежели христианским. Никто, конечно, не подумает, что существует хоть малейшая возможность пригнать все человечество под такую мерку; но что этим путем можно в известном кругу людей выработать сильные характеры, выработать личностей с доходящею до самозабвения преданностью к известному делу, с самоотверженным героизмом—это безспорно. В том-то и заключалось значение кальвиновскаго образцоваго государства. После некотораго времени распущенной и безнравственной жизни ему удалось перегнуть людей к противоположной крайности; после некотораго времени страшнаго, ничем неудержимаго разврата, при котором не было, повидимому, ничего воспрещеннаго, явился он и наложил клеймо преступления даже на такие поступки, которые, с точки зрения общечеловеческой, считались невинными.

Школа, в которой господствовала такая строгость, в которой презирались всякия наслаждения и житейские соблазны, которая способна была приносить громадныя жертвы, отважиться на решительныя дела ради служения всемирно-исторической идее,—такая школа должна была несомненно приобрести огромное влияние, и, действительно, влияние ея внутри страны и вне ея было поразительно. Жизнь в Женеве совершенно преобразилась; торжественное духовное настроение заменило собою прежнюю светскую, шумную жизнь; прежнее легкомыслие уничтожилось, великолепие в одеждах исчезло, маскарады, танцы и т. п. увеселения перестали существовать, трактиры и театры были пусты, церкви же были вечно переполнены, и общий дух благоговения и религиознаго настроения охватывал весь город, все население...

Эта же школа послужила исходным пунктом для обширной пропаганды, деятельность которой простерлась на многия другия государства; так, мы находим большое число пропагандистов в лице французских и голландских кальвинистов, главным же образом—в лице шотландских пресвитериан и английских пуритан, которые все были выходцами из Женевы, этой метрополии кальвинизма.

В то время, когда Европа не могла указать в реформаторской деятельности ни на один твердый, укрепленный и стойкий бастион, маленькое женевское государство было единственным пунктом, который мог считаться могущественным оплотом в реформационном движении. Это маленькое государство ежегодно разсылало по свету апостолов, которые везде проповедывали свое учение и представляли для Рима самый опасный противовес тогда, как он не видел против себя ни одной выставленной батареи. В пионерах этой маленькой общины сказался тот смелый и гордый дух, который мог образоваться лишь под влиянием такого стоическаго развития характера и воспитания, какое они пережили. Это был особенный, точно из стали вылитый, род людей, для котораго ничто не казалось слишком смелым и который дал реформационному движению новое направление в том отношении, что это движение отстало от старых порядков, носивших на себе характер монархизма и уверовало в евангелие демократии.

Это было дело громадной важности в том смысле, что оно шло наперекор тем отчаянным усилиям, которыя тщетно употреблялись старой церковью и старым монархическим принципом для подавления реформационнаго духа.

С пассивным сопротивлением Лютера трудно было бы устоять против таких личностей, как Караффа, Филипп и Стюарты,—для этого нужна была школа вооруженных с головы до ног людей, а таких-то и выработывала школа Кальвина. Они везде подняли брошенную перчатку—во Франции, в Нидерландах, в Шотландии, в Англии; во все продолжение религиозных и политических войн за освобождение и вплоть до первых переселений в Северную Америку—везде можно видеть деятельность женевской школы. Женеве принадлежит целая область всемирной истории,—область, в которую входит наиболее важный период XVI и XVII столетий.

Целый ряд самых выдающихся личностей во Франции, Нидерландах и Великобритании принадлежал к этой школе; все это личности резкия, мрачныя, строгия, но в то же время характеры железные, характеры такой отливки, в которой смешались романские и германские, средневековые и новые элементы и которые из новаго учения вывели самым строгим и последовательным образом свои национально-политические взгляды.