XLVI. ГИЗЫ И БУРБОНЫ И ПОДГОТОВЛЕНИЕ РЕЛИГИОЗНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ ПАРТИЙ

(Из соч. Гизо: «Histoire de France a mes petits-enfants», т III)

В продолжение и особенно в конце царствования Генриха II два враждебныя друг другу явления: с одной стороны, численность и ревность протестантов, с другой—безпокойство, фанатизм и власть католиков, развились и выросли одновременно. С мая 1558 г. по июнь 1559 г. в Дофинэ, в Нормандии, в Пуату и в Париже было совершено 15 смертных казней над еретиками. Два королевских эдикта. первый от июля 1558 г.; второй от июня 1559 г., усилили строгость уголовнаго законодательства по отношению к еретикам. Для утверждения эдиктов Генрих II, в сопровождении принцев и королевской свиты, отправился сам в парламент. В то время уже существовало некоторое разногласие в этом учреждении, состоявшем тогда из 130 магистратов; старшие члены, заседавшие в большой палате, оказались вообще строгими в обвинениях в ереси, младшие же члены, составлявшие так-называемую палату Ла-Турнель (la Tournelle), были терпимее. Разногласие это обнаружилось даже в присутствии короля. Два советника, Дюбур и Дюфор, говорили до такой степени горячо о реформах, по их мнению, необходимых и законных, что противники их, не колеблясь, сочли их за протестантов. Король приказал их арестовать вместе с тремя их товарищами. Специальные коммисары были назначены для разследования их дела. Один из значительнейших начальников в армии, Франсуа Андело, брат адмирала Колиньи, возбудил тем же гнев короля. Он был в заточении в г. Мо, когда Генрих II умер. Таковы были наклонности и взаимныя отношения двух партий, когда Франциск II, бедный духом и телом, вступил на престол.

Депутаты парламента пришли по обыкновению поздравить новаго короля и спросить его: «К кому он прикажет впредь обращаться за получением его приказаний?» Франциск II ответил: »С согласия королевы, моей матери, я избрал для управления государством двух моих дядей—герцога Гиза и кардинала лотарингскаго; на первом будет лежать обязанность заботиться о делах военных, второй же будет стоять во главе финансоваго и судебнаго ведомств». Это был, действительно, его выбор, и он был несомненно сделан по совету его матери. Таким образом Гизы приобретали все милости двора, и в то же время они пользовались огромною властью в государстве.

Чтобы лучше обрисовать герцога Франциска Гиза и его брата кардинала лотарингскаго, двух главных лиц двора, я приведу подлинныя слова двух их современников, французскаго историка де-Ту и венецианскаго посланника Жана Мишеля, которые знали их ближе и были их лучшими судьями. «Кардинал лотарингский,—говорит де-Ту,—был характера вспыльчиваго и жестокаго; герцог же Гиз, напротив, мягок и спокоен. Но так как честолюбие вообще берет верх над сдержанностью и справедливостью, то скоро крайние советы кардинала овладели им, и сам он, разделяя его крайния мнения, с удивительною ловкостью и осторожностью приводил в исполнение планы, задуманные его братом». Венецианский посланник входит еще в большия и точныя подробности: «Кардинал,—говорит он,—как первое лицо при дворе, представлял бы собою, по общему мнению, громадную политическую силу в своем королевстве, если бы не те его недостатки, о которых я буду говорить ниже. Ему всего 37-й год; при замечательном уме, он обладает способностью схватывать на полуслове мысль говорящаго с ним. У него замечательная память, благородная и прекрасная осанка, редкое красноречие, которое проявлялось в особенности, когда дело касалось политических вопросов. Он очень образован; знает греческий, итальянский и латинский языки; он знаком хорошо с науками, преимущественно же с теологией. Внешняя жизнь его безупречна и соответствует его званию, чего нельзя сказать о жизни других кардиналов и прелатов, которых привычки слишком безнравственны. К числу же его крупных недостатков принадлежат постыдное корыстолюбие, не пренебрегающее для своих целей даже преступными средствами, и большая двуличность, вследствие которой у него развилась привычка никогда не высказывать правды. Но в нем были еще большие недостатки. Он пользуется репутациею человека обидчиваго, с завистливым и мстительным характером, мало склоннаго к добру. Он возбудил всеобщую ненависть, оскорбляя каждаго, насколько позволяло ему его положение. Что касается Гиза, старшаго из шести братьев, то о нем можно говорить, как о человеке военном, хорошем военачальнике. Никто в королевстве не дал столько сражений, не подвергался стольким опасностям. Все хвалят его мужество, усердие и настойчивость в войне, его хладнокровие,—качество столь редко присущее французу. Он не вспыльчив и немного о себе думает. Его личныя недостатки: во-первых, скупость по отношению к солдатам, а во-вторых—склонность к преувеличению обещаний, при медленности в их исполнении».

К характеристике кардинала лотарингскаго Брантом прибавляет, что он был: «по собственному своему выражению, труслив от природы».

Было уже достаточно пользоваться такими милостями двора и такими государственными должностями, чтобы утвердить владычество этого большого семейства и его главных представителей. Но господство Гизов простиралось еще дальше, и корни его лежали глубже. Стали тогда,—говорит де-Кастельно, один из самых умных и безпристрастных летописцев XIV века,—смешивать ересь и религиозныя распри с делами государства. Все духовенство во Франции, почти все дворянство и народ, исповедующие римскую веру, смотрели на кардинала лотарингскаго и на герцога Гиза, как на посланных от Бога для охранения католической религии, существующей во Франции уже 12 столетий. И малейшее ея изменение казалось им не только нечестием, но и невозможным даже без разрушения целаго государства. Покойный король Генрих во время своего пребывания в Экуане издал эдикт, в июне 1559 г., по которому судьи вынуждены были осуждать всех лютеран на смерть; эдикт этот был опубликован и принят всеми парламентами без каких бы то ни было ограничений и изменений, с запрещением для судей уменьшать наказания, как они это делали несколько лет тому назад. На эдикт этот смотрели различным образом. Рьяные монархисты и приверженцы государственной религии находили, что он необходим как для сохранения и поддержания католичества, так и для подавления мятежников, которые под знаменем религии старались низвергнуть политический строй королевства. Другие же, которые не заботились ни о религии, ни о государстве, ни о благоустройстве, защищали этот эдикт не для того, чтобы истребить протестантов, так как последнее, по их мнению, могло способствовать распространению протестантизма, а как средство обогатить себя конфискованными имуществами осужденных, дать возможность королю уплатить 42 милл. ливров долга и сделать еще некоторое сбережение; кроме того, удовлетворить тех, которые требовали вознаграждения за оказанныя ими услуги королевству. Представителями-то интересов этих партий, стоявших под знаменем католической церкви,—будь оне политическия или религиозныя, искренно верующия или стремящияся только к наживе,—были в XVI в. Гизы.

Таким образом, когда эти последние достигли власти, «был ли хотя один человек,—говорит протестантский летописец,—который не дрожал бы при их имени?» И действительно, акты их управления не замедлили вскоре подтвердить те опасения и надежды, которыя они внушали. В последние шесть месяцев 1559 г. экуанский эдикт Генриха II был не только что применен, но усилен новыми эдиктами; из членов парижскаго парламента была выбрана коммиссия, которой одной было предоставлено разследование преступлений и проступков против католической религии. Указом новаго короля, Франциска II, предписывалось немедленное уничтожение и разрушение домов, в которых будут происходить собрания протестантов. Кроме того, предписывалась смертная казнь устраивавшим тайныя собрания, «под предлогом религии или под каким либо другим предлогом». В другом королевском акте говорилось, что все лица, даже родные, которые принимали бы к себе обвиненнаго в ереси, обязываемы были представить его правосудию; в противном случае они будут наказываемы так, как и он. После этих мер увеличилось и число осуждений и казней. Со 2-го августа до 31-го декабря 1559 г. 18 лиц были сожжены живыми: одни за открытую ересь, другие—за отказ праздновать Пасху в католической церкви и за нежелание присутствовать при богослужении, третьи—за распространение запрещенных книг. В декабре, наконец, пять советников парижскаго парламента, которые шесть месяцев тому назад были, по приказанию Генриха II, арестованы и брошены в Бастилию, были выпущены и отданы в руки правосудия. Главный из них, Ан Дюбур, племянник Антуана Дюбура, канцлера при Франциске I, защищался с набожной настойчивостью и патриотизмом, решившись изведать все судебныя инстанции и вообще все средства правосудия для оправдания себя, к которым только можно было прибегнуть, не изменяя своей веры. Все указывает, что он не мог разсчитывать на своих судей. Один из них, президент Минар, возвращаясь вечером из дворца, 12-го декабря 1559 г., был убит пистолетным выстрелом. Убийцу не могли открыть; но это преступление, естественно приписанное одному из друзей Дюбура, послужило только к утверждению и к ускорению смерти подсудимаго. Осужденный 22 декабря, Дюбур выслушал без волнения свой смертный приговор. «Я прощаю моим судьям,—сказал он.—они судили по совести, но не согласно с исходящим свыше учением. Погасите ваши костры, сенаторы; обратитесь сами, живете счастливо. Думайте всечасно о Боге и пребывайте в нем». После этих слов, записанных в протокол и приведенных мною здесь,—говорит де-Ту,—Дюбур был привезен в телеге на Гревскую площадь; всходя на виселицу, он повторил несколько раз: «Боже мой, не оставь меня, да не оставлю я тебя». Он был задушен раньше, чем брошен в огонь,—единственная милость, которую выхлопотали для него друзья.

Как только в лице Гиза, благодаря упомянутым эдиктам, католическая партия сделалась господствующею и стала в наступательное положение, угрожаемые протестанты приняли оборонительныя меры; уже и в своих рядах они имели великих начальников, из которых одни были мужественны и пылки, другие благоразумны и даже нерешительны, но теперь, когда общему делу угрожала опасность, все принуждены были определенно высказаться. Дом Бурбонов, происшедший от Людовика Святого, имел в XVI в. своих представителей в лице Антуана Бурбона, короля Наваррскаго, мужа Жанны д’Альбре, и брата его—Людовика Бурбона, принца Конде.

Король Наваррский, хотя храбрый, но слабый и нерешительный, постоянно колебался между католичеством и протестантством. Личныя его симпатии были на стороне протестантской партии, к которой королева, жена его, относившаяся сначала совершенно равнодушно, примкнула со всей страстностью пылкой прозелитики. Принц Конде, его брат, юный и пылкий, часто опрометчивый и легкомысленный, стал, на виду у всех, во главе протестантскаго движения. Таким образом, дом Бурбонов сталь по необходимости соперничествующим с Лотарингским. Двое из его союзников, адмирал Колиньи и его брат Франциск Андело, оба племянника коннетабля Ана де-Монморанси, происходили из высшей французской знати и более чем кто-либо другой были способны к войне и предводительству; они оба были испытанные и прославились в войне, и оба преданы душой и телом делу реформации, так что когда, при вступлении Франциска II на престол. католическая партия, опираясь на большинство принадлежащих ей земель, руками Гизов захватила управление Франциею, протестанты сгруппировались вокруг короля наваррскаго, принца Конде, адмирала Колиньи и под их предводительством сделались хотя небольшой, но могущественной оппозиционной партией, способной критически относиться к делам власти и объявить народу свободу не в смысле общаго государственнаго принципа, а в смысле свободной пропаганды своей веры и свободнаго ея исповедания. Помимо этих двух больших партий, вооруженных огромными силами и являющихся каждая сама по себе представительницей национальных идей и страстей, матерью короля, Екатериной Медичи, подготовлялась втихомольку еще третья, которая бы была более независимой от общества, более ей покорна, предана престолу и интересам двора. Эта партия составилась из католиков; она считала необходимым щадить протестантов и делать им уступки для предупреждения гибельных для государства вспышек; это было нечто в роде третейской партии, с точки зрения нашего времени, разсчетливой и благоразумной, щедрой на обещания и не всегда уверенной в возможности их исполнения, применявшейся ко всем обстоятельствам данной минуты, занятой более всего поддержанием общественнаго спокойствия и оттягиванием вопросов, которые не могли быть разрешаемы миролюбиво. В XVI в., как и во всякое другое время, существенными элементами этой партии были люди и умеренные, и безпокойные, и алчные и изворотливые властолюбцы, старые приверженцы престола и должностныя лица, нерешительныя в делах управления государством. Коннетабль Монморанси оставлял иногда Шантильи для оказания содействия королеве матери, к которой он не питал никакого доверия, но которую во всяком случае предпочитал Гизам; Франсуа Оливье, бывший советник в парламенте, долгое время занимавший должность канцлера при Франциске I и Генрихе II, призванный при Франциске II к этому же посту Катериной Медичи, был верным орудием этой неопределенной, но умеренной политики. Умер он в 1560 г. Катерина, с согласия кардинала лотарингскаго, назначила канцлером на его место Мишеля Л’Опиталя,—лицо уже прославившееся и имевшее впереди великую будущность.

Спустя несколько месяцев после вступления на престол Франциска II, одно важное событие вовлекло в неистовую борьбу три партии, характер и стремления которых только-что описаны. Господство Гизов было невыносимо для протестантов и тягостно для многих холодных и нерешительных людей католической знати. Эдикт Франциска II уничтожил все милости и отнял все владения, данныя его отцом. Казна отказалась платить даже самые законные долги; кредиторы осаждали двор. Чтобы от них отделаться, кардинал лотарингский именем короля издал повеление, которым предписывалось: всем лицам, каково бы их звание ни было, пришедшим хлопотать о получении долга, милостей или вознаграждения,—удалиться в двадцать четыре часа под страхом виселицы; и чтобы угроза эта имела еще большее значение, близ дворца в Фонтенебло была поставлена виселица. Обида нанесена была страшная. Недовольные присоединились к протестантам. Независимо от притеснений и опасностей, которым подвергались последние, они всюду наталкивались на людей подосланных, которые их оскорбляли и выдавали судьям, в случае, если они, проходя мимо мадонн, воздвигнутых на дорогах, не снимали шляп, или не присоединялись к молебствиям, совершаемым пред ними.

И некрутыя меры, но постоянно повторяющияся, переходят вскоре в ненавистную тираннию. Согласие водворилось между недовольными самых разнообразных лагерей: все они говорили и распространяли повсюду, что Гизы—творцы всех этих незаконных и притеснительных мер. Они соединенными силами изыскивали средства, чтобы освободиться от короля, котораго они ни в каком случае не желали задеть. Неприкосновенность короля и ответственность министров были двумя основными правилами свободной монархии, усвоенные хорошо всеми; но как воспользоваться ими и приложить их на практике, когда учреждения, которыми гарантируется политическая свобода, потеряли силу? Протестанты и недовольные католики—все требовали созвания генеральных штатов, которые еще со времени созвания их в Туре, в 1484 г. при Карле VIII, оставили самыя хорошия и почтенныя воспоминания. Но Гизы и их сторонники резко отвергли это требование. Они говорили королю, что каждый, кто только намекает о созвании генеральных штатов, есть его личный враг и оскорбитель его достоинства, потому что народ обязан вручать право тому, от кого он его получает: допустить это—значит признать себя номинальным королем.

Будучи в таком недоумении, недовольные, между которыми протестанты с каждым днем становились многочисленнее и сильнее, хотели прибегнуть к советам величайших правоведов и знаменитых теологов Франции и Германии. Они спрашивали, дозволительно ли и не будет ли это преступлением против личности короля, если они с оружием в руках захватят в свои руки герцога Гиза и кардинала лотарингскаго и заставят их дать отчет в своих поступках? Ученые специалисты отвечали, что незаконному господству Гизов должно противопоставить силу, но что действовать должно под покровительством принцев крови, являющихся в подобном случае как-бы прирожденными судьями государства, и не иначе, как с согласия государственнаго большинства их. Принцы, составлявшие партию, противную Гизам, собрались в Вандоме, чтобы определить, как держать себя при таком настроении умов и партий; в этом собрании участвовали: король наваррский, его брат принц Конде, Колиньи, Андело и некоторые другие из их близких друзей. Принц Конде предложил сейчас-же взяться за оружие и напасть врасплох на Гизов. Колиньи возстал против этого. Совершеннолетний король имеет право,—говорит он,—избрать себе советников; без сомнения, прискорбно видеть иностранцев во главе государственных дел, но во всяком случае, чтобы отделаться от них, не следует подвергать страну всем ужасам гражданской войны; быть может, достаточно было бы довести до сведения королевы-матери всеобщее недовольство. Секретарь коннетабля присоединился к Колиньи, мнение котораго одержало верх. Они пришли к соглашению, что принц Конде должен пока обуздать свою горячность, и заявили о том, что желали бы видеть в нем начальника предприятия, если оно случится; во всяком случае до новаго указа его имя и участие должны оставаться в тайне.

Но во главе дела, принимавшаго характер заговора, нужно было поставить человека, хотя и не столь виднаго, но более решительнаго. Таким явился Годфрид Барри, сеньор ла-Реноди, знатное лицо древней фамилии Перигоров, хорошо известный герцогу Франсуа Гизу, под начальством котораго он доблестно служил в Меце в 1552 г. и который его защитил от последствий прискорбнаго процесса, в котором ла-Реноди был обвинен парижским парламентом за подделку и производство фальшивых документов. Принужденный оставить Францию, он удалился в Швейцарию, в Лозанну и Женеву, где он со страстью предался реформации: «это был,—говорит де-Ту,—человек с живым и вкрадчивым умом, готовый на всякое предприятие, горевший желанием отмстить за себя и стереть каким бы то ни было блестящим поступком пятно позорнаго приговора, которое было над ним произнесено скорее по вине других, нежели по его собственной». Итак, он охотно предложил свои услуги тем, кто искал другого предводителя, и он взял на себя обязанность объехать все королевство вдоль и поперек с целью привлечь на свою сторону людей, на которых было указано. Он заставил их дать слово, что все они соберутся в Нанте в феврале месяце 1560 года, где, когда они собрались, он произнес ловкую и длинную речь, направленную против Гизов, которая заканчивалась следующими словами: «Бог повелевает нам покоряться королям даже и тогда, когда они к нам несправедливы, и несомненно, что те, которые противятся властям, установленным Богом, противятся и Его воле. За нами то преимущество, что, исполненные покорности королю, мы только идем против изменников его и отечества, изменников тем более опасных, что они находятся внутри государства, и что именем короля-дитяти и облегченные его властью они вредят королевству и королю самому. Чтобы вы не думали, что поступаете против совести, я охотно первый даю обещание, призывая Бога в свидетели, что я не только ничего не скажу и не сделаю, но даже ничего не подумаю против короля, королевы-матери, принцев, его братьев, и против его родственников; что, напротив, я буду защищать их величие, славу, силу законов и свободу отечества против тираннии нескольких иностранцев».

Среди стольких людей, прибавляет историк,—не нашлось ни одного человека, котораго оттолкнула бы эта хитрая уловка и который испросил бы времени для обсуждения. Пришли к соглашению, что прежде всего значительное число безоружных и неподозрительных людей должны отправиться во дворец и подать прошение королю с мольбою об отмене стеснений свободы совести и веры; что почти в то же время выборные отправятся в Блуа, местонахождение короля, где их соучастники их примут и представят королю новую просьбу, направленную против Гизов, и в случае, если последние не захотят удалиться и дать отчет в своем управлении, напасть на них с оружием в руках, и, наконец, что принц Конде, дотоле скрывающий свое имя, станет во главе заговорщиков. 15-е июня назначено было днем осуществления заговора.

Но Гизов уведомили об угрожающей им опасности: один из друзей ла-Реноди раскрыл тайну заговора секретарю кардинала лотарингскаго; из Испании, Швейцарии, Германии и Италии приходили к ним известия о заговоре, направленном против них. Кардинал, вспыльчивый и трусливый, хотел немедленно призвать всех к оружию; но герцог, брат его, «котораго ничем не удивишь», был против всякой огласки. Они отвезли короля в Амбуазский замок,—место более безопасное, нежели Блуа. Они советовались с королевой-матерью, которой, как и им, были одинаково ненавистны и заговор, и самыя личности заговорщиков. Она написала благосклонное письмо Колиньи, в котором просила его явиться в Амбуаз для совещания. Он прибыл вместе с своим братом Андело и посоветовал королеве-матери возможно скорее предоставить протестантам свободу совести и веры,—единственное средство, по его мнению, уничтожить злыя намерения и водворить спокойствие в королевств. Некоторые советы его были приняты: так, 15-го марта был издан и внесен в парламент королевский эдикт, которым запрещалось преследование еретиков и давалась им амнистия за все прошлое, но с такими оговорками, которыя уничтожали всякое значение этой уступки. Гизы, с своей стороны, известили коннетабля Монморанси о заговоре. «Вы должны, писали они,—так же опасаться, как и мы»; в конце следовала подпись: «Ваши всецело преданные вам друзья». Хотя сам принц Конде и узнал, что заговор открыт, тем не менее он отправился в Амбуаз, не подавая вида, что смутился холодным приемом, оказанным ему там лотарингскими принцами. Герцог Гиз, всегда находчивый, но осторожный, «нашел удобный способ испытать его личность, предоставив ему охранять одни из городских ворот Амбуаза», где был за ним учрежден надзор. Приближенные ко двору лица делали вылазки вокруг города, чтобы предупредить всякое неожиданное нападение; «им удалось захватить несколько дурно организованных и плохо вооруженных отрядов, из которых многия лица, растерявшись, просили пощады, бросали на земь то плохонькое оружие, которое было при них, уверяя, что они только то знали о предприятии, что им нужно собраться для участия в подаче королю прошения, касавшагося как его личнаго блага, так и блага всего королевства».

18-го марта ла-Реноди, объезжая страну и собирая нужных ему людей, встретил отряд королевской кавалерии, которая розыскивала заговорщиков; оба отряда напали друг на друга с ожесточением; ла-Реноди был убит, и тело его, перенесенное в Амбуаз, было вздернуто на виселицу на Лоарском мосту, с следующей надписью: «это ла-Реноди, называемый ла-Форе, предводитель мятежников, начальник и виновник возмущения». После этого волнение продолжалось еще несколько дней в окрестностях; во всяком случае удар, направленный против Гизов, был отражен, и результатом амбуазскаго возмущения, как его называли, был изданный 17-го марта 1560 года королем Франциском II указ, по которому «Франциск Гиз, как в отсутствии, так и в присутствии короля его наместник, должен был считаться представителем его личности в прекрасном город Амбуазе и других местах королевства, с предоставлением ему полной власти, могущества, с специальным поручением и предписанием собирать принцев, сеньоров и дворян и вообще распоряжаться, отдавать приказы, заботиться и принимать все меры, какия он сочтет нужными».

Молодой король, повидимому, не переставал тревожиться намерением заговорщиков: «я совершенно не знаю, в чем дело,—говорил он иногда Гизам,—но я по слухам вижу, что от вас чего-то желают; я хотел бы, чтобы вы на время удалились отсюда для того, чтобы можно было наконец узнать, желают ли чего нибудь от меня, или же от вас». Но Гизы отклонили от короля эту мысль, уверивши его, «что ни он, ни его братья не останутся в живых больше часу, если только они удалятся, так как дом Бурбонов только и стремится к тому, чтобы выискать удобный момент для истребления королевскаго дома».

Но еще хуже то, что король и младшие его братья явились на зрелище казни, как будто для того, чтобы еще более озлобиться; осужденные на смерть были им указываемы кардиналом лотарингским, который имел в это время вид человека весьма довольнаго, и если несчастные умирали стойко, он говорил: «посмотрите, ваше величество, на этих нахальных, дерзких людей; ничто в них не может убить их свирепости и спесивости. Что же сделали бы они, еслиб вы попались им в руки?»

Месть и наказание были слишком жестоки сравнительно с преступлением. Удаляясь от одного из этих отвратительных зрелищ, герцогиня Гиз, Анна д’Эсте, герцогиня Феррарская, сказала Катерине Медичи: «Ах, сударыня, какая страшная гроза ненависти собирается над головами моих несчастных детей!» Действительно, в значительной части королевства сильная ненависть кипела против Гизов; один из казненных ими, Вильмонже, за минуту до смерти, погрузив руки в кровь своих товарищей, произнес: «Отец небесный, вот кровь детей твоих, ты отмстишь за нее!» Даже канцлер Оливье, столь долго привязанный к Гизам, но в это время сильно заболевший и заботившийся о спасении души своей, сказал про себя, когда кардинал лотарингский уходил от него: «Кардинал, ты привлечешь проклятия на наши головы».

Между тем, таинственный предводитель амбуазскаго заговора, принц Люи Конде, оставался неприкосновенным, находясь в самом городе Амбуазе; все удивлялись его безпечности. Во всяком случае, он получил приказание не удаляться; бумаги его были захвачены великим прелатом; хладнокровие и гордость не оставляли его ни на минуту.

Мы заимствуем из «Истории принцев Конде» герцога Омальскаго разсказ о появлении Конде пред королем Франциском II, окруженным всем советом, в присутствии двух королев, кавалеров ордена и важнейших государственных сановников:

«Чтобы я мог удостовериться,—сказал он,—что у меня есть враги, которые желают, во что бы то ни стало, гибели моей и друзей моих и которыя стоят весьма близко к королю, я его умоляю сделать мне милость—выслушать меня в присутствии всех лиц, здесь заседающих. Итак, я объявляю, что, за исключением его личности, братьев его, королевы-матери и царствующей королевы, все те, которые донесли на меня, будто я был начальником и коноводом мятежников, составивших заговор против личности короля и всего государства, нахально и безсовестно лгали. А потому, слагая с себя звание принца крови, ниспосланное мне Богом, я силою оружия заставлю их признаться в том, что они все трусливы, подлы и сами желают низвергнуть государство и престол, защитником котораго я должен быть, естественно, в большей мере, нежели мои обвинители».

«Если есть между присутствующими здесь хотя один, кто сделал на меня донесение, и если он не желает от него отказаться, то пусть объявить об этом сейчас же». После этих слов герцог Гиз, поднявшись с своего места, заявил, что он не может допустить, чтобы подобная грязная клевета могла оставаться над головой столь великаго принца, и предложил ему себя, как мстителя его оскорбленной чести. Таким образом, Конде, воспользовавшись эффектом, который произвела его речь на присутствующих, попросил позволения удалиться и, получивши его, немедленно удалился.

Казалось, все было кончено; однако Франция была сильно потрясена последними событиями, и хотя в шестнадцатом столетии не было еще правильно организованных учреждений, которыя бы давали народу возможность вмешательства в свои дела, тем не менее в этом вмешательстве уже чувствовалась потребность повсюду, даже при дворе, который также хотел узнать настроение общественнаго мнения; со всех сторон слышались требования о созвании генеральных штатов. Гизы и королева-мать, которые боялись этого большого и независимаго национальнаго могущества, пытались удовлетворить общество созванием собрания нотаблей, которое было численностью гораздо меньше и члены котораго избирались самими Гизами. Собрание это состоялось к 21-му августа 1560 г. в Фонтебло, во дворце королевы-матери. Здесь участвовали знатныя лица, несколько епископов, коннетабль Монморанси, два маршала, государственные секретари и секретари финансов, канцлер Л’Опиталь и Колиньи. Король наваррский и принц Конде ничего не ответили на приглашение явиться. Коннетабль же отправился в сопровождении конной свиты в 600 лошадей. Первый день собрания прошел в изложении канцлером Л’Опиталем бедствий, в которыя ввержена Франция, и в извещении Гизов о готовности своей дать отчет в своем управлении и в своих действиях. На другой день, в тот момент, когда архиепископ валенский приготовился говорить, Колиньи подошел к королю, преклонил дважды колени и выразил в сильных и резких выражениях порицание амбуазскаго заговора и всякаго, подобнаго этому последнему, предприятия, причем представил королю два прошения: одно на собственное имя короля, а другое—на имя королевы-матери: «Оба эти прошения,—сказал он,—были мне вручены в Нормандии верными христианами, обращающими с истинным благочестием свои молитвы к Богу. Они только просят свободы веры, разрешения иметь свои храмы и свободно отправлять свое богослужение в назначенных для этой цели местах. В случае надобности, это прошение будет подписано пятьюдесятью тысячами человек». «Что касается меня,—грубо прервал его герцог Гиз,—я найму миллион подписей к противоположному прошению». Тем и закончилась эта размолвка. Далее речь шла о желательных церковных реформах, о созвании вселенскаго собора, или, если это невозможно, то хотя национальнаго. За кардиналом лотарингским осталось последнее слово, которым он резко напал на прошение, поданное адмиралом Колиньи. «Выражаясь осторожно и почтительно,—сказал он,—прошение это в своей основе дерзко и мятежно: оно показывает нам, что люди эти будут покорны и послушны только тогда, когда король удовлетворить их дурным желаниям». «Впрочем,—прибавил он,—так как дело идет только об исправлении нравов и о водворении порядка, то собор, по моему мнению, будь он вселенский или национальный, совершенно излишен. Я подаю голос за созвание генеральных штатов».

Мнение кардинала лотарингскаго было принято королем, королевой-матерью и собранием. Эдиктом 26-го августа было объявлено созвание генеральных штатов в городе Мо на 10 декабря. Что касается вопроса о вселенском или национальном соборе, то его оставили на разрешение папы и епископов Франции, а до тех пор объявили, что наказание еретиков откладывается, но что король предоставляет себе и своим судьям право строго карать тех, кто был причиной народных волнений и мятежа. «Таким образом,—прибавляет де-Ту,—протестантская религия, до того времени так сильно ненавидимая, стала мало по малу терпимее и даже, как будто, получила государственную санкцию».

Выборы в генеральные штаты были чрезвычайно бурны; все партии устремились туда с одинаковой горячностью: с одной стороны, Гизы, соединившиеся в одно с католической партией и употреблявшие все силы для одержания верха, с другой же—протестанты, взывавшие к правам свободы и к страстям еретиков, раздражение которых было особенно сильно в некоторых местностях Франции.

Во время этой избирательной борьбы, в Провансе, в Дофинэ. графстве Авиньонском и в Лионе произошло несколько возмущений, в которых возставшие, с оружием в руках, взяли несколько городов и нарушили общественное спокойствие. Это еще не было начало религиозной междоусобной войны, но это уже было подготовление к ней, симптомы ея.